Ледокол

Если идти от большака — дороги, соединяющей Новосибирск и Камень-на-Оби, — то первым на улице Западной встретит одноэтажный кирпичный дом на двух хозяев. В одной половине жили Чебаковы, в другой — Вахромеевы: дядя Витя с тетей Ниной и тремя дочерьми: Валей, Тоней и Надей. Следом стоял кирпичный дом Переваловых, державших пуховых коз, а за ним — сруб нашей бабушки, Софьи Андреевны, с его приметным высоким крыльцом.

Дом стоял в глубине двора, скрытый от дороги сараем и угольником под общей крышей. От забора Переваловых до самой бабушкиной калитки тянулась живая изгородь из хмеля — такая густая, что самого забора было не видать. Дом был добротный, просторный, когда-то построенный хозяином на большую семью, с двумя печами. Но хозяин умер еще до войны, со временем сыновья разъехались, а оставшаяся в Кирзе дочь разделила дом на две неравные половины. Большую оставила себе, а меньшую продала.

Её-то и купила бабушка Соня, когда их, беженцев из опаленного фашистами Запорожья, привезли в сибирскую глухомань. Хозяйка не задирала цену — покупателей не было годами. Бабушка отдала всё, что имела: семейные реликвии рода Энгель, которые матери передавали дочерям как свадебный дар и ювелирные подарки мужа. Среди них главной ценностью был даже ни тяжелый перстень с бриллиантом, привезенный предками-переселенцами из Германии еще в 1764 году, ни серьги к нему, а сама память. Эти вещи берегли в лихие годы от несытых любителей поживиться чужим, но пришло время, когда камни в драгоценной оправе должны были послужить жизни, а память о женщинах рода Энгель останется в сердцах. Ничего! Зато теперь не нужно ютиться по чужим углам и землянкам. Зато есть дом, где могут собраться дети и внуки.

Дочь Ольга так и не вышла замуж, прожив всю жизнь с матерью, любя племянников и племянниц, как собственных не рождённых детей.

Со временем соседями стали Юдины — тетя Нюра с сыном, снохой и внучками. Если Бог даёт хороших соседей, то в этот раз так и случилось. А за ними начинался огород Ромадиновых, потом переулок, в конце которого высился двухэтажный деревянный дом Мананковых — то ли купеческий, то ли кулацкий. Через улицу, за домом Синегубовых и водокачкой, стоял такой же. В нем когда-то была гостиница, пустовавшая почти весь год, пока не начиналась страда. Тогда в нее заселяли приезжих механизаторов, прибывших на «битву за урожай».

Направо от Ромадиновых, на отшибе, стоял дом участкового. А прямо — вход на старую конюшню. Она казалась огромной. Сколько в ней было лошадей? Не меньше сотни, если считать пустующие стойла. Новая конюшня появилась позже, за рекой Кирзушкой, там, где дорога от Ордынского сворачивает на Верх-Алеус.

Гостя у бабушки, я часто бегал на старую конюшню, но интереснее всего было прийти туда с отцом. Много лет прошло, как он уехал с  мамой из села в Таджикистан, стал бригадиром бурильного отделения. Но память его бережно хранила множество историй.   В его рассказах конюшня оживала: в стойлах вновь стояли кони, у каждого — свое имя и своя судьба, как у человека. Мне казалось, я даже слышу их ржание и фырканье.
— Вот смотри, сынок, здесь было место Воина, а здесь — Стрелы. А это стойло Ледокола.
— Пап, а каким был Ледокол?
— Ледокол был лучшим жеребцом, которые когда-либо имелись в кирзинском хозяйстве. Он был серым в яблоках чистокровным рысаком орловской породы. Привезли его сюда улучшать и укрупнять местных лошадей из Германии, куда он попал в 1941 году.

— Пап, он был в плену у фашистов?
— У фашистов точно, но был ли то плен? Вывезли они его для разведения двухлеткой из той части нашей страны, что захватили на время. А содержали образцово. Уход был за ним отменный. Прививки делали вовремя. С ним привезли сюда и всю документацию. Часть на русском языке, которую немцы с конём из СССР прихватили. А часть на немецком: за те годы, что он у них находился. Так  и узнали, как его после рождения назвали и возраст. Меня к нему приставили в июле1945 года. К себе допускать Ледокол никого не хотел. Был через меру буйным и злым. И вот Ивану Архипычу, старому конюху, как говорили,  служившему ещё у Семёна Михайловича Будённого в Первой конной армии в Гражданскую войну, пришла мысль. То ли внезапного она его посетила, то ли медленно подкралась, а смысл её был таков: Ледокол за годы плена разучился понимать русскую речь. И надо бы с ним, пока родное русское слово для него не станет своим, разговаривать по-немецки. Конь, что человек – только сказать не может. А так всё разумеет! И тут всё одно к одному сходилось у Архипыча. Надо было перевести меня из кузни на конюшню. Дать задание общаться сначала на немецком, постепенно переходя на русский. И дело с концом!

— Пап, а это правда, что лошади понимают разные человеческие языки?
— Архипыч был старый лошадник. И в лошадях разбирался, как никто другой. Спорить с ним не стали. А меня перевели. От дома до конюшни – два шага. Даже ближе, чем до кузни… Только дело для меня было новым. Про понимают языки или нет – не скажу. Но слово чувствуют – это точно. И отношение к себе ценят. И команды выполняют тех людей, которых любят.
— А тебя Ледокол понимал?
— Архипыч велел мне спать в яслях Ледокола, чтобы тот привык к моему запаху. Разговаривать с ним. Расспрашивать, как ему жилось на чужбине. И я говорил с ним по-немецки. Я говорил ему, что он русский конь из Германии, а я российский немец из Запорожья. А теперь мы оба в Сибири. Я рассказывал, какой здесь простор. Какая здесь красота, и что всего ему здесь будет вволю. И лучшего сена, и овса. И кусок лизунца я положил ему в кормушку. Буду вычищать его скребком и щёткой, расчешу ему хвост и гриву. Пообещал дать ему размяться и побегать на корде по кругу. А как освоится и попривыкнет – стану его в ночное пастись выпускать.
 
— Па, а «корда» – это что?
— Это такая крепкая длинная верёвка, для тренировки лошадей, которую крепят к узде. Её ещё называют лонжа. Кони рождаются для движения. Лучшие из них – для скачек. Поэтому им обязательно нужны ежедневные нагрузки. Иначе ослабнет сердце, одрябнут мышцы. Бег коня по кругу на корде или лонже – лонжирование. Это не самый хороший вариант. Лучше – движение по пересечённой местности. С переходом на разные аллюры: шаг, рысь, галоп.

— Пап, а Ледоколу только чужие человеческие запахи не нравились?
— Нет! Он должен был привыкнуть и к запахам нового табуна. Каждая кобыла и каждый конь имеют свой запах. Для нас они ни о чём не говорят, а в мире лошадей имеют огромное значение.
— И ты стал ездить на нём верхом!
— Не сразу. Прошло много времени, пока он ко мне привык. После дальнего путешествия, в котором всё время приходилось вынужденно стоять, Ледоколу требовалось время на восстановление. Да и наездник из меня тогда был никакой! А такому коню, как Ледокол, и верховой нужен под стать.
 
— Ты научился?
— Архипыч выучил. Каждый день я был в седле по несколько часов. Сначала на Воине. А уж потом на Ледоколе. На Ледоколе без малого до 1948 года. Архипыч говорил, что самое главное  – это «притирка» человека с конём. И рассказывал мифы, такие древнегреческие полу-сказки, полуправду про кентавров, которые, по его мнению, были всадниками, «сросшимися» с конями. И откуда он это взял? Может, комиссаром у них был бывший школьный учитель? Теперь уж и не спросить: Архипыч давно умер.

— И ты тоже сросся с Ледоколом?
— Нет, но слушался он меня беспрекословно. Архипыч учил меня джигитовке — всяким трюкам на скаку. А такое возможно, только когда конь доверяет всаднику без остатка.
— Ты показывал трюки, как в цирке?
— Про цирк не скажу, но как в кавалерии Красной Армии — это точно. Знаешь, как переводится наша фамилия?
— Знаю! Андрей говорил, в учебнике истории написано: «риттер» — это рыцарь!
— Может, и так. Учебники умные люди пишут, другим бы не доверили. Но я тебе скажу по-своему: риттер — это вершник, человек, который в седле живет. Так совпало, что я стал вершником не только по фамилии. Архипыч хвалил меня, обещал выправить в сельсовете направление в кавалерию, как придет время служить. А чтобы наверняка заладилось, собирался самолично маршалу Будённому писать: мол, не прогадаете, если парня в конницу возьмете.

— И маршал послушал Архипыча?
— Нет, сынок. По тем временам немцев в армию не призывали. Да и не только немцев — всех депортированных. Да и рано было писать: в 1948-м мне всего пятнадцать исполнилось.

— Пап, а какие трюки вы с Ледоколом показывали?
— «Пикой» поднимал на скаку платок с земли. Пересаживался на карьере лицом назад, скакал задом наперед. Соскакивал и вскакивал в седло на полном ходу. А еще стоял на седле — сначала, когда Ледокол смирно стоял, а потом и на кругу.
— Архипыч дал тебе настоящую пику?
— Да какая там пика… Обычная длинная палка с гвоздем на конце.
— Ты не боялся упасть, когда стоял на седле?
— Нет, сынок. Если всё как надо отработать, не упадешь. А еще был у нас трюк: я падал, будто раненый, а Ледокол подбегал и ложился рядом, чтобы я мог перевалиться на него, и он аккуратно вывозил меня «к своим».

— Вы выступали на праздниках, вам все хлопали?
— Специально выступали, только если колхозное начальство на конюшню заглянет. Хлопали, когда иногда девчата, подружки твоей тёти Оли, приходили «подолами вертеть», как ворчал Архипыч. Он этого не одобрял. Говорил: внимание со стороны — что табак. Быстро пристрастишься, начнешь на публику работать, а для дела это вред, как от никотина для здоровья. Потеряешь контроль, разухаришься — и кубарем с коня. «Ты тут не в цирк, — говорил, — а в конники Будённого готовишься!»

Была у Архипыча заветная мечта — испытать нашего чудо-коня на скачках. Случай представился в 1948 году: руководство Ордынского района решило устроить соревнования. Хотели показать, что жизнь налаживается, похвастаться достижениями: коровами, овцами, снопами пшеницы. Но зрелищнее всего — скачки. В каждом колхозе был свой лучший жеребец или резвая кобыла. Правда, в основном полукровки — кто ж в селах чистокровных скаковых разводил? Использовали  лошадей и под седло, и в сани.

Дистанцию выбрали «гладкую» — без препятствий, 1400 метров. Чтобы и двухлетки, и трехлетки, и кони постарше могли себя показать, и чтобы всё поле было как на ладони. Тренированные колхозные лошади проходили этот путь минут за пять, а то и дольше. Но время было неважно — кто первый пришел, тот и победитель. Орловская порода — рысистая, не для галопа. Редко встретишь орловца, что этим аллюром всю дистанцию пройти может. Но Ледокол был таким исключением. Мы начали готовиться загодя: для лошади правильная тренировка — половина победы.

— А где вы тренировались — кругом лес?
— В те времена новосибирской электростанции ещё не было, как и водохранилища. От Оби до нашего села — простор, раздолье! Там-то мы с Ледоколом изо дня в день и упражнялись.
— Только ты с Ледоколом и Архипыч?
— Нет, что ты! Архипыч дело знал туго. Нужно было тренироваться вместе с другими жеребцами, чтобы как на настоящих соревнованиях: то вровень идем, то на дистанции. А ну как кто из жеребцов драку затеет? Ко всему нужно быть готовым. Да и «конюшатам» — другим ребятам, что под началом Архипыча были, — это тоже наука.

Наконец, подошло время. Собрались, двинулись обозом в Ордынское. Ехали неспешно, с остановками — берегли коней. Везли фураж, скарб, всё необходимое для выставки. После войны такие мероприятия были в новинку, в грязь лицом ударить никто не хотел. Даже баяниста с собой взяли — какой же праздник без музыки?
Два дня дали коням на отдых. Район-то у нас огромный: нам из Кирзы до Ордынского рукой подать, а каково тем, кто из Милованова или Чингиса добирался? Потом день ушел на знакомство с местом скачек, оформление, осмотр ветеринаром. Хоть скачки и любительские, но отношение было самое серьезное. Приехало партийное начальство, райсовет, корреспонденты из «Ленинской трибуны». Столько передовиков я видел впервые! Да разве только я? Это был первый послевоенный слёт лучших тружеников района.

— Ты боялся перед стартом?
— Боялся? Нет. Я верил в Ледокола. В его движениях не было суеты — я знал, он не подведет. Волновался, конечно. Соперники — опытные мужики, — по посадке видно, кони — лучшие в районе. Но у меня было преимущество: я был легче других всадников. Никто нас, конечно, не взвешивал. Архипыч на глаз определил.
— А Иван Архипыч? Что он говорил?
— Вот для кого это был настоящий праздник, так это для него. Если уж и существуют кентавры, то Архипыч — один из них. Прирос душой к лошадям. Осмотрел всех, всё подметил, остался доволен. «Наш Ледокол, — говорит, — лучший. Теперь всё от тебя зависит, Яшка».
— Он ведь не ошибся, пап? Вы же победили! Бабушка показывала мне старую пожелтевшую газету, где написано, что ты на Ледоколе пришел первым!

— Победили! Со старта Ледокол рванулся вперед. Я привстал на коротких стременах, подал корпус к его шее. Волнение как рукой сняло — только сердце рвалось из груди от чистого, звенящего счастья. Эх, как он мчался! Будто понимал: это его первые и последние скачки. Запах разгоряченных коней, гулкий топот — всё это только раззадоривало его. Чувствовал ли он мой настрой? Наверное, да. А я парил над землей, над Сибирью, над всем миром! Подо мной птицей летел серый в яблоках конь. Мы не смотрели по сторонам — только вперед. Я чувствовал единство с ним, с каждым движением его мышц. Его дыхание стало моим. Мы слились в одно целое.

— Пап, ты плачешь?
— Нет! С чего ты взял?
— У тебя слёзы на щеках.
— Это глаза… Вспомнили, как перед самым финишем ветер в лицо ударил.
— Не плачь, вы же победили!
— Победили, сынок. Я осознал это лишь тогда, когда Ледокол перешёл на рысь, а потом на шаг. Сказалась выучка: он привык выкладываться на дистанции в 1400 метров, а потом плавно сбавлять темп. Понял, когда рядом возник Архипыч, вопящий во всё горло: «Победа!». Понял, когда опустил поводья, а Архипыч уже вёл коня под уздцы, приговаривая: «Наша взяла! А как иначе?!». Я прижался к шее Ледокола, похлопывая её. Мы всё ещё были одним целым, хотя уже и спустились на землю.

— А что было потом?
— Ветеринар измерил пульс — всё в норме. Потом награждение: на узду Ледоколу прикрепили красную ленту. Корреспондент расспрашивал, сколько мне лет и давно ли я в коневодстве. Фотограф сделал снимок. Колхозу вручили кубок. А по возвращении в село Архипыч получил от председателя 10 пачек невиданного ранее в Кирзе курева  «Герцеговина Флор», а меня премировали мешком муки.
— Бабушка Соня гордилась тобой?
— Конечно. Мешок муки по тем временам — солидная награда.

— А Иван Архипыч?
— К Архипычу на конюшню стали заходить знакомые мужики, а все односельчане друг другу даже больше, чем просто знакомые. Просили в подробностях рассказать о великой победе Ледокола. Он угощал их сначала «Герцеговиной Флор», а когда она быстро закончилась, то своей махоркой. И начинал всякий раз по-новому историю о том, как Ледокол «сопли-то всем по щекам размазал и слюни-то с подбородков утёр каждому, кто на нашу победу зарился». История эта обрастала новыми подробностями, а горячность в её изложении раз от разу росла. И вот уже благодарные слушатели знали клички коней, бежавших от Ледокола справа и слева, имена и фамилии верховых. О том, что председатели колхозов бились об заклад, чей конь придёт первым. Да просчитались все! А нечего быть зашоренными! Тут в тонкостях надо разбираться! Конь тебе не средство передвижения! Не фуражная голова в бухгалтерии! Конь – это, понимаешь, всё! Архипыч размахивал рукой со сжатым кулаком в сторону всех бухгалтерий и контор вместе взятых, в которых «мамзели» и «кисейные барышни»  уже подсчитывали, как заменить коней на трактора и машины. Как отменить в армии кавалерию за ненадобностью.

Было в этой истории место и для меня. Как я правильно всё сделал, всё, как учили. Как к коню уважение имею. Потому и в ответ – послушание. Партнёрство, значит. Первейшее в скачках средство к победам. Жаль только, что не каждый год у нас скачки. Жаль!

Газету со статьей о тех самых скачках мы в Кирзе прочитали. Фотография, конечно, вышла никакой, но из подписи было ясно: на Ледоколе я стал первым.
Больше скачки в районе не проводили. Зато меня повысили до конюха-объездчика — или, если по-немецки,  берейтора. Доверили самое важное: учить ходить под седлом и в оглоблях подросшее потомство Ледокола и другой молодняк.
— Пап, а что получил в награду Ледокол?
— Вечную славу! И по дополнительной морковке в день. Можно было бы принести ему хоть целое ведро, но конь не должен переедать.