Как мы с Лялей чистили картошку

Воскресное утро выдалось знойным. Над дорогой дрожало марево, предвещая не самый простой день. Тётушка с дядюшкой собрались в Сорочинск на ярмарку и вырядились так, будто собрались на приём к самому председателю колхоза. Тётушка принарядилась в платье, пестревшем ярче всех луговых трав вместе взятых, на горловине — кружевной воротничок; дядюшка — в голубой рубашке, добротном коричневом пиджаке и лакированных туфлях, в которых он чувствовал себя явно не в своей тарелке, точно в кандалах.

У ворот ждал старенький мотоцикл с люлькой. Дядюшка, не снимая своей неизменной кепки, с философским спокойствием уселся за руль и уставился в горизонт, словно всем видом показывая, что он — капитан дальнего плавания, а не водитель корыта на колесах. Тётушка же, охая и причитая, начала свою посадку.

Когда она наконец грузно опустилась в коляску, та жалобно крякнула и в отчаянии припала к земле. Мотоцикл, ошарашенный такой внезапной переменой центра тяжести, мгновенно взбрыкнул: дядюшкина часть техники, будто испуганная лошадь, взмыла в воздух, беспомощно вращая колесом в пустоте. Дядюшка, не меняя выражения лица и не отрывая взгляда от горизонта, лишь крепче вцепился в руль, словно так и было задумано.

Поправляя кружевной воротник, тётушка принялась нам давать последние наставления:

— Эльза, кызым,* курам зерна не жалей, а уткам мешанку подкинь, как только корыта до дна вычистят. И следи, чтобы вода у птицы всегда была чистой, как слеза. Тузику молока с хлебом накроши — возьми тот, что на столе, он вчерашний, самый раз для него.

Она поджала губы, оглядывая двор, словно проверяя, не забыла ли чего важного.

— Ах да! Огуречные грядки прополите. Сейчас самое время, пока земля ещё влагой дышит. И ни шагу со двора! К обеду, как солнце в зенит встанет, мы должны быть дома.

Дядюшка дёрнул рычаг раз, другой — и мотор отозвался утробным рыком. Мотоцикл чихнул густым сизым облаком, обдав нас такой едкой смесью бензина и раскалённого железа, что в глазах зарябило. С рокотом, достойным танковой дивизии, «Урал» тяжело качнулся и рванул за ворота. Вслед ему потянулся пыльный шлейф, а когда шум мотора окончательно растворился в знойном мареве, тишину двора нарушило лишь нетерпеливое кудахтанье кур. Мы проводили их взглядами и молча затворили калитку.

— А ну, марш в огород, огурцы полоть! — скомандовала Эльза. Она перешагнула через высокий кухонный порог с таким видом, будто была как минимум генерал-губернатором. — А закончите — беритесь за картошку. И чтоб без разговоров. Бегом!

— Ишь, командует! — возмутилась я, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев. — Сама-то что делать будешь? Барыня?

Эльза закатила глаза, изображая мученицу, вынужденную нести тяжкий крест общения с нами — невыносимыми, бестолковыми созданиями, чьё невежество не знало границ.

— Я, между прочим, сепаратор буду мыть, — отчеканила она. — И посуду после завтрака, и пол мести, и птиц кормить. А как вы с картошкой управитесь, я её жарить стану. Тётя с дядей из Сорочинска приедут — голодные, как волки. Так что обед должен быть готов, как в лучших домах!

Она подхватила таз и плеснула в него кипятка из самовара. Кухню мгновенно окутал густой пар.

— Ага, голодные! — фыркнула Ляля, изображая ложкой у рта бешеный темп поедания. — Кто ж с ярмарки голодным возвращается? Там одних пирожков наесться можно до икоты, а потом ещё и с собой завернуть!

— Всё равно надо чистить, — отрезала Эльза. Она уже вовсю разбирала сепаратор с таким деловым видом, будто проводила сложнейшую операцию на сердце. — Даже если они не успеют, нам что, с голоду пухнуть?

— Можно чаю попить, хлеба со сметаной поесть, — робко предложила я, чувствуя, как надежда на свободу тает, словно мороженое на июльском солнце. — Или яиц сварить...

— Нет, — заявила Эльза тоном, не терпящим возражений. — Не почистите — играть не пущу. И не смотрите на меня так, будто я вас на каторгу в Сибирь отправляю. За работу!

Делать нечего. Мы поплелись в сарай за мотыгами — маленькими, удобными, но от этого не менее ненавистными орудиями пыток.

В огороде земля после вечернего полива была мягкой, как перина. Мы пололи между грядками, стараясь не задеть нежные огуречные плети, и незаметно для себя втянулись. Пчёлы гудели над головой, солнце припекало макушки, и мир казался вполне сносным, пока мы не вспомнили про картошку.

Вернувшись на кухню, мы застали её в состоянии почти стерильного порядка. Эльза, как заправский дворник, выметала последнюю пылинку. Мы взялись за дело и тут же превратили всё вокруг в зону бедствия. Ножи скользили, клубни выскальзывали из рук, а кожура, смешанная с землей, превращала картофелины в нечто, напоминающее грязные камни, выловленные со дна реки.

— Уф, готово! — Ляля с грохотом сбросила последнюю картофелину в кастрюлю. — И так сойдёт, не в ресторане же!

Эльза подошла, заглянула в кастрюлю и издала звук, похожий на шипение рассерженной гусыни, у которой увели гусят.

— Это что за безобразие? Вы что, картошку в грязи чистили?! А ну, заново мыть! Пока не будет блестеть, как  зеркало — никуда не пойдёте!

Пришлось тереть каждую картофелину до онемения пальцев в ледяной колодезной воде. Когда мы, красные, злые и мокрые по пояс, снова позвали Эльзу, она придирчиво осмотрела наш «урожай».

— А глазки? — спросила она, тыча пальцем в крошечные углубления. — Вы что, думаете, я их сама выковыривать буду? Заново давайте чистить!

Спорить с Эльзой — себе дороже выйдет — она могла и поколотить нас, пока взрослых не было, а потом ещё и пожаловаться, что мы «непослушные дети, портящие нервную систему». Мы вздохнули, смирились с участью рабов на галерах и принялись за глазки. Когда последняя картофелина была доведена до совершенства, Эльза наконец снизошла до милости.

— Ну, ладно, — сказала она, вертя в руках клубень и проверяя его на просвет. — Идите. Только чтоб к обеду, были как штык дома!

Мы вылетели из кухни, как пробки из бутылки, радуясь, что остались живы и что эта картофельная эпопея, достойная летописей, наконец-то закончилась.



*кызым — дочка (перевод с башкирского)