Андре Моруа Как Франция проиграла войну 1940

    Французский журналист А. Моруа, который с первого дня военных действий до заключения перемирия был офицером для связи при английской экспедиционной армии во Франции, описывает в серии статей свои впечатления.
   Первая глава посвящена истории об'явления войны, в остальных главах описываются военные и политические события прошлой зимы и драматические эпизоды, происходившие во время немецкого наступления и разрыва между Англией и Францией.

                I

    В конце 1935 г. я был приглашен к лэди Лесли, где также присутствовал ее племянник У. Черчилль. После обеда Черчиллль пригласил меня в соседнюю комнату и сказал мне:
   «Мистер Моруа, вы не должны больше писать романы или биографии. Нет! Каждый день вы должны писать одну статью, каждый день одну и ту же статью. В любой форме, которая вам нравится, вы должны пронести через эти статьи одну и ту же мысль: французская авиация, которая была когда-то одной из лучших в мире, отодвинулась на 4-е или 5-е место; германская авиация, которая раньше вовсе не существовала, имеет шансы стать лучшей в мире. Если вы поступите так и сумеете внушить Франции эту мысль, то сделаете гораздо больше, чем если вы будете заниматься описанием страстей какой-нибудь женщины или переживаний мужчины».
   На мой ответ, что я, к сожалению, не специалист, что у меня нет авторитета для разговора на эту тему и что я лучше буду продолжать писать романы и биографии. Черчилль ответил:
   «Вы неправы. Сейчас есть только одна тема, которая может интересовать французов, а именно угроза германской авиации».
   Статьи, которых требовал от меня Черчилль, я никогда не писал и сегодня очень сожалею об этом. Разговор с ним произвел на меня глубокое впечатление и вызвал во мне беспокойство. Много раз я спрашивал у соответствующих лиц о состоянии нашей авиации, но каждый раз ответ был уклончивым или пессимистичным.
     «Если вспыхнет война, - сказал мне один полковник, командовавший эскадрильей бомбовозов в Лионе, - то мы все храбро умрем, но больше мы ничего сделать не сможем». - «Почему?» - спросил я. - «Потому, что мы слишком малочисленны и наши машины устарели».
   В 1936 г. положение еще более ухудшилось. Занятие фабрик, недостаток энергии у правительства, бюрократические обстоятельства и сумасбродные требования профсоюзов снизили продукцию почти до нуля. В 1937 г. количество ежемесячного выпуска во Франции самолетов снизилось до невероятной цифры: 38. И это в то время, когда в Германии ежемесячно производилась тысяча самолетов. В то время, когда во Франции продолжалась вражда между предпринимателями и рабочими, в Германии были мобилизованы все силы на подготовку к войне. Во Франции циркулировали бессмысленные истории о слабости национал-социалистического режима. Люди, которые по-настоящему знали Германию, как сэр Эрик Фиппс, английский посол в Берлине, и его французский коллега Франсуа Понсе, предупреждали еще за несколько лет. Я вспоминаю разговор этих дипломатов в 1937 г., на котором я присутствовал: «Не следует себе строить иллюзий, - сказал Франсуа Понсе, - Германия сильна, она это знает и полна решимости использовать свою силу. Франция и Англия могут выбирать одно из двух: либо оба наши государства должны отказаться от всего остального и сконцентрировать всю свою энергию на вооружениях, либо следует искать пути соглашения с Германией». «Возможно ли это?» - спросил я. - «Действительно ли Германия желает соглашения?». Франсуа Понсе ответил: «Германия ничего не хочет и хочет всего... Германия хочет в первую очередь быть динамичной и ввести изменения... Если продолжать писать ноты и произносить речи вместо того, чтобы строить танки и самолеты, то мы прямым путем придем к войне, которую мы не сможем выиграть...»
   Такую оценку давал не только Франсуа Понсе. Другие правительства, которые сравнивали военные расходы Германии с нашими и английскими, хорошо поняли, что соотношение сил в Европе изменилось, и многие из них приняли соответствующие меры предосторожности. Французский посол в Варшаве Ларош сказал мне однажды, что несправедливо упрекать Польшу за то, что начиная с 1936 г. она начала искать благосклонности Германии. «Что можно было ожидать другого? Когда они видят, что Германия вооружается, а Франция и Англия ничего не делают, чтобы затруднить ей это, когда они в марте 1936 г. видят занятие Гитлером Рейнской области без того, чтобы Франция подняла хоть один палец, чтобы его задержать, когда они слышат по радио заявление французского министр-президента о том, что он не допустит, чтобы Страсбург находился в зоне, достигаемой немецкими орудиями, и потом за этим заявлением не следуют никакие действия, то они теряют всякое доверие к нам. Руководители Польши заявили мне тогда, что если Франция не помешает вооружениям Германии, то Польша будет вынуждена пойти на сближение с ней. Это и произошло. По тем же причинам из-под французского влияния в то время ускользнули и Бельгия с Югославией».
    Ответственность Великобритании при этом была по меньшей мере столь же велика, сколько французская. Влиятельные группы удерживали Великобританию от правильной, предусмотрительной внешней политики. Банкиры Сити наивно надеялись, что с этой страной, громко заявляющей о своих планах автаркии, можно еще делать дела. Другие влиятельные англичане видели в Германии заслон против большевистской революции. Одновременно интеллигенствующие либералы проповедывали мир любой ценой.
   Несомненно, что простые люди в Англии и Франция более или менее знали нашу слабость, так как в 1938 г. им была противна мысль о войне. Это можно было увидеть во время мюнхенской конференции. В Америке уже тогда открыто критиковали Чемберлена и Даладье.
   После мюнхенской конференции политика умиротворения стала в Англии менее популярной. Английская общественность должна была удовлетвориться Мюнхеном, так как армия и авиация были недостаточно подготовлены.
   Занятие немцами Праги было для Чемберлена и остальных сторонников умиротворения болезненным ударом. Он был убежден, что Гитлер никогда не присоединит ненемецкое население. В своем возбуждении и гневе он неожиданным образом дал гарантию Польше. Я был тогда в Америке. В ту же минуту мне стало ясно, что это означает войну.
   Внезапное возвращение Англии в область европейской политической кооперации привело к более тесному сближению с Францией. В июне 1939 г. на обеде, данном франко-британским союзом, английский военный министр Хор-Белиша заявил, что в случае войны британские войска будут сражаться под руководством французского главнокомандующего и что он гордится возможностью говорить о «нашем генерале Гамелене».
   Несколькими днями позже в Париж опять приехал Хор-Белиша и Черчилль, чтобы присутствовать на параде 14 июля. Мы собрали для парада все, что составляло гордость Франции. Черчилль сиял. Мы тогда не знали, что храбрость и военная способность людей бессильны, если техническое снаряжение недостаточно.
   Вечером меня посетил Хор-Белиша. Он рассказывал мне о трудностях, которые встречаются при создании английской армии. «Воинская повинность пока только формула, а не действительность. Нехватает оружия, чтобы вооружить всех военнообязанных, нет офицеров для их обучения. Офицеры мировой войны не могут обращаться с новым оружием». На вопрос о том, сколько же дивизий он сможет послать во Францию, если завтра вспыхнет война, он ответил: «В первый момент самое большее - шесть». Это число испугало меня, но еще больше я испугался, когда немного позже узнал, что наш генеральный штаб потребовал от Англии на все время войны только 32 дивизии. Я вспомнил, что в 1918 г. у нас было не меньше 85 британских дивизий и что тогда Америка, Россия, Италия и Япония были нашими союзниками и даже несмотря на это, мы были на волосок от поражения.
   От Боннэ, тогдашнего министра иностранных дел, я услышал следующее: «За несколько дней до войны, примерно в конце августа 1939 г., я пригласил к себе двух высших офицеров, ответственных за командование нашей армией и авиацией. Я заявил, что, если они мне скажут, что у нас нет шансов на победу, то я посоветую полякам уступить Германии Данциг и коридор. Это будет лучше, чем уничтожение нашей страны, что одновременно означало бы и уничтожение Польши. Возможно, что в наших интересах будет задержать войну с тем, чтобы выиграть год или шесть месяцев для развертывания огромной кампании вооружений. Офицеры мне ответили каждый за себя, что они не видят никаких оснований военного характера для задержки войны, так как такая задержка будет полезна не только нам, но и немцам».

   Несмотря на это, Боннэ предпринял последнюю попытку. В 13 часов 31 августа ему телефонировал Франсуа Понсе, французский посол в Риме, и сообщил, что граф Чиано предложил ему созвать конференцию для обсуждения польской проблемы и всех спорных вопросов. Боннэ верил в искренность Чиано. Италия не была готова к войне. Общественное мнение в Италии было против войны. Без войны Италия смогла бы добиться на конференции удовлетворения большой части своих требований. Боннэ обратился к Даладье с просьбой поддержать его на заседании совета министров, где он внесет предложение о принятии итальянского предложения. Даладье обещал свою поддержку. Но вечером, на заседании, Боннэ натолкнулся на сопротивление Даладье. Итальянское предложение не было окончательно отвергнуто, но совет министров выразил желание, чтобы сперва были продолжены прямые германо-польские переговоры. На следующий день, рано утром, германские войска перешли польскую границу.
   В 14 часов 15 мин. следующего дня Чиано позвонил Боннэ и сказал, что все еще не поздно решить вопрос о созыве конференции. Боннэ обещал итальянскому министру, что до следующего дня - воскресенья, 3.IX - он не направит Германии окончательного ультиматума. В связи с этим произошел своеобразный эпизод, который, насколько мне известно, еще до сих пор нигде не об'яснен.
   Известно, что в соответствии с обещанием, которое Боннэ дал Чиано, Франция ждала с направлением ультиматума Германии до полудня и с об'явлением войны - до 17 часов. Англия же напротив об'явила войну в 11 часов утра. Об'ясняется этот своеобразный поступок следующим: общественное мнение Англии в 1939 г. было против всяких новых капитуляций; это привело к тому, что 3 сентября в 9 ч. утра лорд Галифакс позвонил Боннэ и сказал ему, что парламент созван на полдень и что если премьер-министр появится там без того, чтобы было сдержано обещание, данное Польше, то он может натолкнуться там на единодушную волну негодования.
   Так началась война, которая, поскольку это касается Франции, была проиграна уже в тот момент, когда она началась. У нас не было достаточно самолетов, танков, зенитной артиллерии. У нас не было достаточно фабрик для производства того, что нам нехватало. Война уже заранее была проиграна потому, что наш союзник владел только крошечной армией и не обладал необходимыми средствами для ее увеличения.
    На мой вопрос о том, почему Англия уступила во время конфликта из-за Абиссинии, Уинстон Черчилль как-то дал мне характерный ответ: «Есть интересные животные щитоносцы, которые в определенные периоды своей жизни теряют свою защитную броню. Когда наступает такой период, то это животное забирается в щель и ждет, пока у него вырастет броня и оно опять сможет стать борцом, господином вод. Из-за ошибки своих недальновидных министров Англия потеряла свою броню и мы должны подождать, пока окрепнет и станет сильной наша броня».
   Обстоятельства вынудили Францию и Англию выбраться из своих щелей без достаточно окрепшей брони.

                II

   Вскоре после того, как первые британские войска высадились во Франции, я был в октябре 1939 г. затребован британским военным советом на должность «официального французского наблюдателя» при главной квартире британской армии. Моя задача должна была состоять в наблюдении за ходом операций и в обеспечении контакта между британскими войсками и французским населением посредством статей, докладов и радиовыступлений. В последней войне я в продолжение 4-х лет был офицером связи британской армии. Мой начальник приказал мне принять это предложение. В форме лейтенанта (этот чин у меня с 1918 г.) я выехал в Аррас, чтобы представиться лорду Горт, главнокомандующему британскими войсками. Во время первой беседы лорд Горт сперва заговорил о планах Гитлера. «Будет ли он наступать через Бельгию? Я думаю, да. Это единственная операция, кажущаяся возможной».
     На следующий день я начал инспектировать передовые линии. В то время перед ними были только несколько бельгийских пограничников, но в один из дней эти линии могли превратиться в арену гигантских боев. Я был возмущен их слабостью. Я и раньше слышал, что линия Мажино кончается вблизи Монмеди, но по своей наивности я представлял, что вдоль бельгийской границы имеются укрепления, которые хотя и слабее, но все же значительны. Примерно на один-два километра друг от друга находились небольшие цементные бункера, огороженные проволокой.  В каждом из этих бункеров было расположено небольшое английское отделение, состоящее из 5 - 6 человек. Отделение располагало перископом для наблюдения за местностью и тяжелым и легким пулеметом. Помимо того, здесь же должно было быть противотанковое орудие, но пока его не было.
   Между бункерами тянулся плоский овраг, который должен был служить противотанковым препятствием. Немного позади солдаты копали окопы и убежища, но во фландрийской грязи в то время года это было почти безнадежным предприятием.
    В последующие недели французы и англичане работали над сооружением укреплений. Позади передовых бункерных позиций возникли и другие цементные сооружения. Во французском секторе эти сооружения хорошо маскировались. Многие из них выглядели, как крестьянские дома, сараи и т. д.
    Во французской армии тогда многие читали книгу генерала Шовино (Chauvineau), профессора одной из военных школ, который был убежден в том, что цементные бункера делают совершенно невозможным наступление. Такие сооружения, писал он, можно так быстро соорудить, что обороняющаяся армия может построить вторую позицию, в то время когда противник занят наступлением на первую. Генерал упустил при этом из виду две вещи. Во-первых, возможность появления новых средств наступления на цементные укрепления, и во-вторых, что прорыв дает возможность врагу развертывать наступление уже за линией бункеров. И действительно, линия, над сооружением которой в снегу и холоде всю зиму работали наши войска, никогда не была атакована спереди.
   Большинство экспертов не разделяли мнения генерала Горт в отношении наступления через Бельгию. Они считали, что Германия не захочет превратить в своего врага хорошо обученную и вооруженную бельгийскую армию. Но, так как, с другой стороны, они считали, что линия Мажино непреодолима, они приходили к выводу, что немцы имеют только две возможности наступления - через Голландию и Румынию, но совершенно невероятно, чтобы Германия превратила одну из этих стран в театр военных действий... Они считали, что немцы летом вообще ничего не предпримут. Положение вполне благоприятно, так как время работает на союзников, которые в 1941 г. обеспечат себе превосходство в воздухе, а в следующем году у них будет столько тяжелой артиллерии и машин, что они смогут предпринять фронтальное наступление на линию Зигфрида. Такие рассуждения можно было слышать в то время везде, так же думал и я.
   Гитлер как-то заявил, что он выбьет у союзников войну из рук. В течение долгой зимней бездеятельности ему это и удалось. Люди устали беспрерывно копать под дождем рвы против неприятеля, которого они не видят. Одну за другой можно и надо было выводить дивизии в поле и обучать их новым методам ведения боевых действий. При этом можно было учесть и уроки польской кампании. Но мы так мало думали о настоящей войне. Однажды я спросил одного генерала, почему он не приучает своих солдат к действиям огнеметных танков и пикирующих самолетов. Генерал ответил, что он много раз проявлял такую инициативу, но каждый раз ему отвечали, что такие маневры могут повредить урожаю и поэтому против них возражают гражданские власти.
    Позади линий никто не думал о возможности вражеского вторжения. Каждый жаловался на скуку. В самом начале войны нехватало одеял, белья, обуви. Были созданы агентуры по поставкам в армию. В то время как страна переживала тяжелый период своей истории и располагала лишь кратчайшими сроками для исправления ошибок прошлого, сооружения своих укреплений и обучения своих войск, французы и англичане (за исключением некоторых отрезков фронта) продолжали жить в рутине, созданной военной бюрократией.
   В Аррасе было размещено много тысяч солдат французских территориальных войск. Они занимались разведением кроликов, кур, огородами. Это не плохо, но гораздо важнее было бы укрепить Аррас и линию Скарпы (Scarpe). Один из офицеров набрался как-то смелости и сказал это генералу. Тот ответил: «Укреплять Скарпу! Враг не придет сюда никогда. Вы пораженец: ждите своих приказов!»
   Английские солдаты каждый вечер писали бесконечные письма своим женам и друзьям. Офицеры едва справлялись с цензурой. Будничные мелочи поглащали все внимание людей. Гитлер действительно забрал у нас войну из рук. Хотя это ему удалось не полностью. Имелись случаи героизма, которые превосходили все границы среднего. В конце декабря я пробыл несколько дней на линии Мажино и вернулся оттуда в восторге. Людской состав линии происходил из Лотарингии и рекрутировался он из той местности, где расположен данный форт. Я познакомился с молодыми офицерами, которые в частной жизни были инженерами и адвокатами. В течение восьми лет они каждое воскресенье производили на линии Мажино артиллерийские расчёты. Я не жалею о восторге, который я тогда выразил. Еще и сегодня я того мнения, что характер и патриотизма этой молодежи вызывают удивление. Когда позже линия Мажино была так быстро занята, то это случилось не потому, что людской состав допустил ошибку. Линия была занята потому, что ее обошли. Занятие линии ставит под сомнение мудрость тех политиков, которые потратили на сооружение неполноценной и потому уязвимой линии укреплений такую сумму, которая была бы достаточной для вооружения огромной полевой армии. Чести солдат это нисколько не затрагивает. И на других участках, а именно среди мотодивизий кавалерии, я встречал замечательные войска.
   Генерал одной североафриканской дивизии рассказал мне, что он надеется на мирное соглашение. «Немцы, - говорил он, - многочисленнее и на много лучше нас вооружены. Борьба будет исключительно неравной. Мои солдаты храбры не меньше других, но если у них нет противотанковых орудий, то не смогут же они задерживать танки голыми руками».
   Даже генерал Жиро предполагал, что наступление начнется не раньше 1941 г. «Нам многого нехватает. В первую очередь самолетов! Вы знаете, сколько имею я, командующий армией, в своем распоряжении самолетов? Всего восемь штук. Правда, мы имеем Royal Air Force (английскую авиацию), она замечательна, но когда надо, чтобы для меня был произведен разведывательный полет, то я должен обратиться к генералу Жорж, который обращается к генералу Гамелену, последний направляет заказ к маршалу Баррат, который в свою очередь передает его вицемаршалу Блюнт для окончательного распоряжения о полете. К тому времени этот полет часто уже не имеет ценности».

                III

   Как была использована нашей индустрией восьмимесячная передышка, данная нам немцами? Очень плохо.
   Первая причина - это глупые методы, применявшиеся при мобилизации промышленности. Квалифицированные рабочие, необходимые на авиационных и орудийных заводах, забирались и отправлялись в какую-нибудь провинциальную казарму, где они должны были подметать двор или чистить картофель. На их розыски и возвращение на предприятия необходимы были недели и месяцы. В результате получалось, что, например, заводы Рено, играющие исключительную роль в производстве танков и грузовиков, на которых в мирное время работало 30 тыс. рабочих, сохранили к началу военных действий только 8 тыс. рабочих.
   Вторая причина. Так как инженеры и финансисты намеревались вести эту войну так же, как войну 1914 г., то все планы были выработаны с учетом того, что война продлится 4-5 лет. Вследствие этого строились фабрики с таким расчетом, чтобы достичь полной производственной мощности в 1941 г. и даже в 1942 г. Вместо того, чтобы как следует использовать имеющиеся предприятия, начали заказывать станки в США, где мы должны были заказывать самолеты и машины. По этим же причинам запасы денег и золота, которыми обладали Англия и Франция в США, были строго распределены. Все запасы были разделены на 4 или 5 частей, причем каждая часть предназначалась на один год. Большие американские предприятия, которые смогли бы своевременно поставлять нам необходимое вооружение, не получили от союзников никаких заказов. «Моторы, которые строятся во Франции, обходятся дешевле» - это можно было часто слышать. Но эти моторы стоили нам войны.
   Третья причина. Программа была рассчитана на такую войну, которая и не начиналась. Наш генеральный штаб решил провести продолжительную подготовку к наступлению на линию Зигфрида. С удивительной точностью было высчитано количество тяжелых орудий, которое потребуется для этой операции. Эти орудия и были заказаны в такой момент, когда надо было сконцентрировать всю энергию на непосредственно необходимом вооружении: противотанковых пушках, зенитной артиллерии, пулеметах. Наши патрули на Сааре обращались к офицерам с просьбой раздобыть им легкие пулеметы. Но их не было. Когда немцы начали сбрасывать парашютистов, то все наши офицеры получили приказ иметь при себе револьвер. Но их не оказалось во Франции. В начале июня они были заказаны в Италии, но это было уже слишком поздно.
   Четвертая причина. Политическое расстройство и споры мешали налаживанию производства. В продолжение месяца Франция работала в замедленном темпе мирного времени.
   В области вооружений сразу же наметилось улучшение, как только соответствующее министерство было возглавлено Дотри - выдающимся инженером, который произвел реорганизацию французских железных дорог. Но его назначение пришло слишком поздно. Еще в 1936 г. ему надо убыло бы поручить создание военной индустрии. Если кто-либо из людей был в состоянии заставить Францию работать, то это был Дотри. Но когда я с глазу на глаз беседовал с этим человеком, который всегда был полон энергии и уверенности, то он был обеспокоен и пессимистичен. «Когда вы сможете дать нашим войскам все, что им необходимо?» - «Не раньше 1942 г.» ответил Дотри, - «мы начали слишком поздно».
   В январе 1940 г. я был послан в Англию. Мне показывали военные корабли в Северном море, военные школы, авиационные и орудийные заводы. Все, что делало адмиралтейство, производило хорошее впечатление. Воздушный флот тоже казался отличным, хотя и малочисленным. Что же касается армии, то французская военная миссия никак не смогла установить, сколько же солдат проходит обучение. Если не считать канадскую дивизию, то нигде нам не смогли показать войсковое соединение больше батальона. Пехота оьучалась старыми офицерами, которые почти не знакомы с новыми способами ведения боя.
   Когда в феврале 1940 г. я вернулся в Аррас, то начальник штаба генерала Горта держал перед нами речь. По его мнению, зима принесла нам решительную победу, если сравнить положение, которое было в конце августа 1939 г., с тем, что было сейчас. Тогда предполагали, что придется воевать не только против Германии, но и против Италии, Японии и Испании. Тогда еще не знали, отменит ли Америка эмбарго на вывоз оружия, будут ли доминионы сражаться на стороне европейских союзников. Теперь же, напротив, Италия, Испания, Япония практически нейтральны, Америка отменила эмбарго, доминионы определили свою позицию и даже арабы тоже находятся на стороне союзников.
    Тогда эти аргументы казались неопровержимыми. Но люди, которые могли наблюдать обе стороны, были другого мнения. В Италии, например, в начале войны следили за ходом операций с известной беспартийностью, хотя Муссолини откровенно высказывал свое предпочтение немцам. Но в феврале итальянцы пришли к заключению, что союзники плохо использовали зимние месяцы и что несоответствие между их боевыми силами и силами немцев не только не уменьшилось, а, наоборот, увеличилось. Уже тогда Италия приняла решение - ждать благоприятного момента для вступления в войну.
    Но что случилось на самом деле? Действительно ли мы проспали все эти восемь месяцев? Положительный ответ на этот вопрос был бы несправедлив по отношению к французским войскам в Сааре, французским и английским войскам, которые с огромной прилежностью копали окопы и строили укрепления, по отношению к офицерам Генерального штаба, которые потратили массу энергии на требуемые от них планы.
   Очень много англичан и французов много поработали за эти месяцы (сентябрь - май), но большая часть их работы была напрасной. Их начальники исходили из трех неправильных предпосылок. Они верили, что укрепленную линию можно удерживать, как в мировую войну, и поэтому считали главным - построить такую линию и укрепить ее. Далее, они были того мнения, что опыт, приобретенный в Польше, нельзя применить во Франции и поэтому бесполезно заново переучивать и снаряжать армию. И, наконец, они были убеждены в том, что война будет длиться долго и что в первую очередь следует, в индустриальном и финансовом отношении, готовиться на будущие годы. Если к этому клубку ошибок прибавить общий недостаток энтузиазма, то тогда можно сравнительно легко понять, почему после восьми или десяти месяцев войны Франция и Англия были не в состоянии оказать действенное сопротивление машине войны, которую Германия выковывала в течение семи лет.

                IV

   Очень часто в истории случалось, что конфликты между руководящими деятелями мешали ходу военных действий и мероприятиям правительства. В 1918 г. Франция имела счастье найти вождя, который был достаточно энергичным, чтобы обезопасить всех своих врагов, которые могли бы помешать его работе, - это был Клемансо. В 1939 г. Эдуард Даладье и Поль Рейно ни на один момент не переставали оспаривать друг у друга политическую власть. Взаимная неприязнь и раздражение выросли в ненависть, к тому же их отношения были отравлены из-за женщин.
    С самого начала войны Поль Рейно был враждебно настроен по отношению к Гамелену. Он критиковал его бездеятельность и утверждал, что в армии он не пользуется доверием. В сентябре 1939 г. Гамелен не предпринял энергичного наступления на линию Зигфрида, а ограничился осторожными операциями в Саарском бассейне. Его враги утверждают, что момент, когда большая часть немецких войск была занята в Польше, был самым подходящим для решительного наступления. Но на это Гамелен отвечал, что к началу военной кампании у союзников не было материальной базы для этой операции и что у них не было, особо необходимых для этого, самолетов и тяжелой артиллерии. Без такого материала наступление привело бы к большим потерям. «Я не хочу начать борьбу битвой у Вердена. Франция - это страна с низкой рождаемостью, у нее нет сил, чтобы еще раз пережить такие потери, как в мировую войну. Война, которую Франция должна сейчас вести, - это научная война, в которой все должно быть так предусмотре смотрено, чтобы почти не было никаких потерь».

                V

 Противоречие межд между премьер-министром и Генералиссимусом - это скорее противоречие не между людьми, а между военными теориями. С начала кампании Гамелен был сторонником обороны и выигрыша времени, Рейно надеялся стать человеком наступления и действия. «Генерал, остающийся в обороне, проигрывает все свои битвы», - говорил он. С тех пор, как он стал премьер-министром с обещанием вести войну с «растущей энергией», он чувствовал себя обязанным заняться большими проектами. Но возможности были крайне ограничены. Результатом его первой поездки в Лондон было то обстоятельство, что британское правительство заложило минные поля в норвежских территориальных водах. Немного позднее он опять откопал в актах министерства иностранных дел проект соглашения с Англией, в котором содержалось обоюдное обещание, что ни одна из сторон не заключит сепаратного мира - план, на который Даладье все время не давал своего согласия.
   Потом Рейно занялся бельгийским вопросом. Следует ли для вступления в Бельгию ждать просьбы о помощи от бельгийского правительства? Рейно пытался добиться решения этого вопроса. «Вы с нами или против нас?» - спрашивал он у бельгийских министров. «Если вы с нами, то надо совместно торопиться с усилением обороны наших границ. Если же вы против нас...»
   Генерал Гамелен был резким противником такого взгляда, так как он думал, что это может привести к тому, что 25 бельгийских дивизий попадут в лагерь врага. Дело дошло до бурных сцен между этими двумя людьми. Еще в апреле Рейно хотел заменить Гамелена генералом Жорж, но против этого был Даладье, бывший в это время военным министром. Он угрожал своей отставкой. Это был риск, который Рейно не мог принять на себя.
   Личные позиции Рейно, казалось, усиливались. Британская морская победа у Нарвика произвела большое впечатление во Франции и престиж Рейно, сторонника норвежского проекта, значительно вырос. И если за несколько дней до этого он получил в палате большинство в один голос, то сейчас он получил единодушную поддержку палаты. Это казалось мне благоприятным. Но один сенатор, которого я встретил в тот вечер, об'яснил мне, что это ничего не значит. «Вы не понимаете парламентской закулисной игры» - сказал он мне. «Единогласие в данном случае безлично, национально, патриотично; если бы было сильное большинство, тогда бы это означало личный успех».

                * * *

На следующий день меня принял Рейно. Он мне об'яснил ситуацию, при которой он принял на себя руководство правительством. «Танки, - сказал, - существуют только на бумаге. Беспорядок был настолько велик, что пушки и пулеметы, которые крайне нужны армии, бесполезно лежат в арсеналах. Немцы имеют 200 дивизий, возможно даже 240, мы имеем только около 100. Даладье своей бездеятельностью срывает все реформы и делает невозможным управление».
    «Все же, - ответил я, - Даладье человек, который безусловно любит свою страну». «Да, - ответил Рейно, - я верю, что он хочет победы Франции, но еще больше ему хочется видеть мое поражение».
   Поля Рейно я вновь встретил 6 мая и нашел его нервозным и подавленным. На его столе стояли три телефона. Один из них связывал его с мадам де П. Этот телефон звонил беспрерывно. Рейно снимал трубку, слушал секунду и отвечал: «Да, да, разумеется... Само собой разумеется... Но я прошу вас, дайте мне возможность работать...»
   Норвежская экспедиция окончилась плохо. Впервые она показала всеуничтожающее превосходство военного материала, который имелся в распоряжении германской армии.
    Ответственность за недостатки в подготовке операции, которые привели к катастрофе, Рейно возлагал на своих противников. К этому времени разногласия между Рейно и Даладье были так велики, что президент Лебрен вынужден был вмешаться и мирить их. 
   Неверно, когда говорят, что перед немецким наступлением было плохое моральное состояние. В высших кругах это может быть так и было, но не среди масс, которые все еще полны были надежды. Сообщение о германском прорыве у Седана было для парижан страшным и совершенно непредвиденным ударом. Они были готовы к мысли об отступлении в нужных случаях, но они верили, что продвижение врага будет быстро задержано. 17 мая генерал Гамелен сообщил правительству, что немецкая мотодивизия продвигается к Лаону. В этот день в министерствах господствовала паника.
   В  следующее утро парижане узнали, что немцы повернули к морю и что Париж может на несколько дней вздохнуть. Теперь Рейно нанес удар, который он давно готовил. Чтобы освободиться от генерала Гамелена, которого он считал ответственным за поражение и которого все время защищал Даладье, он взял себе портфель военного министра, а Даладье поручил министерство иностранных дел. Кто должен был стать главнокомандующим? Долгое время Рейно думал о генерале Жорж. Но это было бы очень плохо для Гамелена. Между Жоржем и Гамеленом были такие же отношения, как между Рейно и Даладье. Один английский генерал как-то сказал: «Они так заняты внутренней борьбой, что им некогда вести войну против немцев». Другой возможностью было назначение генерала Ногес, который продолжительное время успешно действовал в Марокко и во всей Северной Африке. Из более молодых генералов назывались Хунцигер и Жиро.
   Рейно решил назначить генерала Вейган и срочно вызвал его в Париж. В 1918 г. он был правой рукой генерала Фош. Одновременно Рейно предложил маршалу Петэн пост вице-президента в правительстве. В глазах большей части французов маршал Петэн пользовался большим престижем. Он был одним из двух оставшихся в живых маршалов первой мировой войны. Назначением маршала Петэн Рейно хотел усилить свою позицию и, используя авторитет последнего, поднять настроение масс. Но он тяжело просчитался, когда искал в Петэне только имя и известность, он сам этим нашел себе преемника и судью.
   Борьба между Рейно и Даладье, наконец, окончилась 6 июня, когда Даладье был окончательно выведен из правительства. Между тем Гамелен тоже оказался не у дел.
   Вот это были личные конфликты, которые затрудняли военное командование. Легко возразить, что ревность и честолюбие это страсти, присущие всем временам, что в войне 1914 г. Клемансо и Пуанкаре тоже ненавидели друг друга, но все же Франция побеждала. Это правильно. Пуанкаре не любил Клемансо, но он с ним лойяльно работал.
   Безусловно, не роль отдельных личностей является главной причиной поражения. Как мы уже показали, эти причины были: недостаток в подготовке союзников в военном, дипломатическом и военно-хозяйственном отношениях. Но споры министров и отсутствие вождя, который мог бы обединить нацию, отняли у армии ее последние шансы.

(Продолжение следует)

газета "Правда" №318 от 16 ноября, 1940 г.

(Сокращённый перевод из швейцарской буржуазной газеты «Neue Zurcher Zeitung», октябрь 1940 г.)

Андре Моруа (1885, Эльбёф —1967, Нёйи-сюр-Сен) – французский писатель, член Французской академии.