Теперь я знаю

С Элкой Григорьевой мы дружили с седьмого класса. Считай, целую вечность. Мы жили на одной улице: от моего дома с аптекой на первом этаже до её дома — рукой подать, всего три трёхэтажки и здание почты. Каждый день по дороге на тренировку я махал Элке, и она отвечала мне с балкона. Сама она спортом не занималась, но живо интересовалась гандболом и часто приходила «поболеть» за нашу команду, если не была занята делами государственной важности. А дел у неё хватало: как председатель школьного учкома, она была главной активисткой ученического самоуправления. А большие боссы, как любила повторять Элка, всегда в заботах об устройстве мира...

При знакомстве с Элкой сразу бросались в глаза её огненно-рыжие, коротко остриженные волосы с чёлкой. Лицо чистое — без тех предательских подростковых высыпаний, которые так и норовят проступить сквозь маскировочные кремы. Под длинными ресницами — выразительные серые глаза. Она смотрела прямо, почти по-взрослому, оценивающе. Но стоило ей рассмеяться, как взгляд менялся: в глазах вспыхивали озорные огоньки, и они казались уже не серыми, а ярко-голубыми. Фигура у неё была ладная. На физкультуре кто-то из парней вслух оценил её. Но тут же получил «оплеуху»:
— Не о том думаешь, товарищ комсомолец!
 
 Характер у Элки был настырный, воля — несгибаемая, граничащая с упрямством. Поставив цель сдать экзамен по немецкому на «отлично», она, немка по матери, всё равно зубрила неправильные глаголы ежедневно, даже когда лежала с температурой. В общем, была она особенной. И даже писала с сильным наклоном влево.

Быть бы ей борцом за советскую власть в Таджикистане в кожаной тужурке, красной косынке и с маузером в кобуре, да родилась она в другое время! Поскольку власть уже была установлена, вождь учкома взялась за руководство сбором макулатуры, металлолома и организацию соревнований среди сборщиков хлопка — словом, за всё то, до чего не доходили руки мирового пролетариата. В каждом классе у неё были свои агенты, сторонники и сопереживатели. Любой мог прийти в маленькую комнатку с табличкой «Ученический комитет» и изложить идеи о проведении дискотеки или дня самоуправления. Элка выслушивала «ходоков» с не меньшим вниманием, чем в своё время сам Ильич, разве что чаем из сушёной моркови без сахара не угощала. Делала пометки в блокноте — и за дело!

Элка обладала даром быстро находить общий язык с кем угодно. Наша дружба завязалась стремительно: я стал заходить за ней перед школой, а после уроков мы вместе оформляли стенгазету, сочиняли сценарии вечеров и обсуждали всё на свете. Домой возвращались в компании её влюблённых одноклассников — Юрчика и Нади. Тётя Тоня, мама Элки, к моим визитам относилась благосклонно: я был отличником, спортсменом и парнем из хорошей семьи. Мой отец работал с её покойным мужем, так что в их доме меня приняли тепло. Знакомясь со мной, тётя Тоня пошутила: «Добро пожаловать в штаб революционных преобразований! Есть новые идеи по озеленению Кызыл-Тумшука?» Я растерялся, но Элка рассмеялась: «Мама всё ещё под впечатлением от нашей дискуссии о влиянии лесных насаждений на климат пустынь. Теперь в каждом госте она видит ирригатора».

Наше общение не осталось незамеченным. Первым на него отреагировал Андрей — мой старший брат, высокий, мускулистый морпех, недавно вернувшийся со службы. Он всегда был для меня опорой и с детства оберегал от неприятностей. Помню его наставления: «Если кто-то полезет в драку — не сдавайся, бейся! А если проиграешь, помни: я найду обидчика, и ему будет в два раза больнее, чем тебе. Нет, даже не в два, а в три раза больней!  Даже если он под кровать спрячется — вытащу и накажу. Так будет с каждым! Но сам не будь задирой и, главное, не трусь».

Андрей всегда присматривал за моим окружением, опасаясь, как бы я не связался с дурной компанией. Как-то он спросил:
— Слушай, а Григорьева тебе нравится? Встречаетесь? Одобряю, девчонка она видная.
Я смутился:
— Да нет, с чего ты взял? Мы просто дружим. А для дружбы внешность вообще значения не имеет.
— Э, нет, еще как имеет! — усмехнулся брат. — Будь она страшненькая или кривоногая, ты бы проводил с ней столько же времени?
— Честно? Я об этом не думал. Но даже если бы у неё был физический недостаток, даже если бы она была в инвалидной коляске — для нашей дружбы это не стало бы преградой.
— Да ты по уши влюбился, братишка! Теперь я уверен на все сто.
— Ничего я не влюбился!
— Влюбился, влюбился, штормит тебя баллов на десять. Ты лучше у неё самой спроси, как она оценивает ваше «общение».

Разговор с братом заставил меня взглянуть на наши с Элкой отношения со стороны. Да какая там любовь! Мы что, целуемся? Мы даже за руки беремся только тогда, когда идем из школы по узкоколейке. Ну, общаемся — и что? Мы же не говорим о чувствах. Да и нет у нас никакой романтики. Ну и что, что у неё красивая фигура и лицо? Может, и красивая. Наверное, красивая. Но это еще не повод для любви.
Слова брата задели за живое. Я решил задать Элке тот самый вопрос. С ней можно было говорить обо всем — не то, что с другими девчонками. О мечтах, о переживаниях, о чем угодно. Правда, о любви мы еще не говорили. Видимо, не было случая. Хотя…
Недавно мы зашли к её деду и бабушке, старым радушным Пробстам. Не успели мы войти во двор, спрятавшийся от жары под виноградником, как дед, широко улыбаясь, спросил:

— Ist das dein Verlobter, dieser h;bsche junge Mann, Ella? (Этот красивый молодой человек — твой жених, Элла?)
Элка переглянулась со мной и, заливисто рассмеявшись, ответила:

— Selbstverst;ndlich! Er ist nicht nur attraktiv, sondern er versteht auch Deutsch! Ich bin gekommen, um um euren Segen zu bitten. (Конечно! Он не только привлекателен, но и понимает по-немецки! Я пришла просить вашего благословения).
Бабушка, выйдя из дома, подхватила шутку:

— Ach Gott, dieser junge Mann ist Deutscher! Meiner Meinung nach hast du eine gute Wahl getroffen, Ella.

(О Боже, этот молодой человек — немец! На мой взгляд, ты сделала хороший выбор, Элла).
Потом мы пили чай во дворе с этими милыми стариками. Дедушка Пробст расчувствовался и стал вспоминать про то, какое небо было в его юности над Поволжьем, Как оно укрывало на ночь родное село чёрным бархатом, а здесь ночное небо – остывшим тандыром…
За чаем дед уточнил важную для него деталь:

— Dein Verlobter ist also katholisch, Ella? (Твой жених католик, Элла?)
—Nein, Opa, mein Verlobter ist kein Katholik, er ist Lutheraner. (Нет, дедушка, мой жених не католик, он лютеранин).
—Ach, er ist Lutheraner! Aber das ist doch egal. Hauptsache, er ist Deutscher. (Ах, он лютеранин! Но это не имеет никакого значения. Главное, что он немец).

Тогда я не придал этим словам значения. Наши старики обожают шутить про женихов и невест. Но делают это на нашем диалекте, а здесь очень чистая речь. А Элка? Судя по её немецкому, она только Пробст, а Григорьева понарошку.  Но теперь пришло время разобраться с чувствами. Спрошу сегодня же, как только вернемся из парка, где мы катались на скрипучих «лодочках».
 
Элка твердо решила связать жизнь с гражданской авиацией и стать стюардессой на международных линиях:
—Там отбор — почти как в отряд космонавтов. Но если начать готовиться прямо сейчас, любая комиссия — не  проблема.
После катания мы сидели на Элкиной кухне, пили чай и обсуждали коррективы в её «летной» подготовке. Наконец, я набрался смелости:
— Можешь ответить мне на вопрос, только честно?
— Я когда-нибудь тебе врала?
— До этого — никогда.
Она положила руку на подвернувшуюся под руку поваренную книгу:
— Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды!
— Нет, так не пойдет.
Она убрала руку и посмотрела мне прямо в глаза. В них больше не было смешинок.
— Теперь веришь?
— Верю.
— Спрашивай.
— Как ты ко мне относишься?
— Очень-очень хорошо.
— Я не про это… Ты думаешь, я в тебя влюбился?
— Ты спрашиваешь о том же, о чем спрашивала Надя. Слово в слово.
— И что ты ответила Наде? Что ответишь мне?
— Не знаю. Я об этом не думаю.
— А что ты чувствуешь?
— Ты, Вовка, хороший человек! Вот что я чувствую. Думаю, тебе со мной просто интересно. И если бы у меня был только один глаз, ты бы смотрел в него так же, как сейчас уставился в оба!
— Ты опять смеешься!
— Нет, я отвечаю на твой вопрос.
— Отвечай: да или нет! Я влюбился в тебя?
— Если бы ты был влюблен, ты бы готовился поступить в лётное училище, лишь бы мы были неразлучны. Ты бы вел себя как Юрчик с Надей: я вижу, как он счастлив просто быть рядом, случайно коснуться руки, дышать с ней в унисон…Она для него – весь мир!
— Скажешь тоже «мир»… Может, у них вообще не любовь…
— А что это по-твоему?
— Просто… ну, знаешь… это всё из-за гормонов.
— Что-о? Да ты… Ты неизлечимый циник!
— Не циник. Просто не хочу, чтобы ты заблуждалась.
— Ах! Ах! Какой заботливый циник!
— Скажи ещё, я бы отговаривал тебя идти в стюардессы или желал, чтобы ты не прошла комиссию из-за рыжих волос и противного характера.
— Если бы ты был влюблен, ты бы смотрел на меня иначе. Ты бы читал мне стихи про любовь.
— Ты знаешь почём порция лагмана в кафе «Лола»?
— А это ещё к чему?
— К тому, что всё это закатывание глаз и кружевное плетение слов – толстая длинная лапша на женские уши. И цена ей соответствующая.
— Значит, лапша, да? Ты хочешь, чтобы мы поссорились, да? Ты этого хочешь?
 — Настоящие друзья не ссорятся. Они иногда спорят.

— Ты хотел честный ответ? — она на секунду замолчала, будто подбирала слова, чтобы не сделать больно. — Скорее нет, чем да. Просто ты мой лучший друг.
— Прости. Наверное, тебе неприятен этот разговор? Ты покраснела.
— Еще чего! Это просто отблеск моих рыжих волос.
— Ну и прекрасно. Друзья, да?
— Друзья.
— Все по-прежнему?
— По-прежнему.
— Тогда, может, порежем ладони и пожмем руки, чтобы обменяться кровью?
— А нельзя просто уколоть пальцы иголкой?
— Боюсь, по одной капле крови будет маловато. Ладно, пойду-ка я домой, друг мой Элка.

Элка положила свою руку на мою руку, не давая встать.
— Подожди, подожди! Теперь моя очередь задавать вопросы. Будь честным. Клянешься?
Я поднял правую руку, как это делают свидетели в американских фильмах в судах, подтверждая серьёзность ответа.
— Клянусь. Спрашивай.
Элка выстрелила мне в лицо:
— Что ты будешь делать, если за мной начнет ухаживать другой парень?
— А ты?
— А я в него влюблюсь, вот! — выпалила она, устремив палец вверх, будто хотела прочертить в воздухе восклицательный знак.
Я так сильно сжал край стола, что побелели пальцы. На мгновение резанул острым, как бритва, взглядом по Элке... Потянулся к чашке остывшего чая и стал старательно мешать его, не положив сахар, не замечая этого. Я стиснул зубы, удерживая рвущиеся слова. Наконец, выдавил:
— Ну и влюбись… Буду ходить в школу один.
— Дурак! — в слове звучало больше нежности, чем осуждения; Элка покачала головой.
— Пусть дурак. Но тогда нашей дружбе конец. Твой парень будет ревновать, какая уж тут дружба?
— Настоящая дружба — это когда ничто не может быть сильнее её!
— До меня туго доходит, — тихо сказал я, покрутив пальцем у виска. — Я же теперь дурак.
— Ты обиделся, да?
— Конечно, нет. На настоящих друзей не обижаются… Мы же настоящие?

Во вторую субботу сентября прошла наша первая в девятом классе дискотека. Мы возвращались домой вчетвером: Юрчик, Надя, Элка и я. На нас были белые рубашки и парадные брюки, на девчонках — легкие платья и туфли на высоких каблуках. Элка, кажется, впервые в жизни накрасила ресницы тушью.

До её трёхэтажки оставалось метров сто, когда дорогу нам преградила толпа. Почти у каждого в руках — выдранные из забора штакетины. Они явно ждали нас и были изрядно навеселе. Впереди всех стоял Антоха Барт — двадцатилетний угонщик мотоциклов, недавно вернувшийся с первой «ходки». Он слыл отморозком и любил хвастаться тем, что не колония прогнула его, а он её. Он даже пальцы на ногах растопыривал —  будто Доцент из «Джентльменов удачи».

Антохе хотелось «большой и чистой любви», и его взор упал на Элку. Чтобы продемонстрировать серьезность намерений и самоутвердиться, он решил унизить меня, а заодно отлупить Юрчика. Для массовки он притащил местную шпану, ибо нечего «Элкиным вздыхателям» ходить без спроса по «его» улице.

Бесстрашная Элка беззвучно плакала. Слёзы текли по лицу, размывая тушь, и она повторяла совершенно чужим, внезапно охрипшим голосом: «Антон, не надо! Я тебя прошу — не надо!». Надя оцепенела, вцепившись в руку Юрчика. Трудно было понять на какую мерзость способны дружки Антохи и он сам. И девчонкам, и за девчонок было страшно. В этот момент какая-то особенная нежность к плачущей Элке наполнила меня: это ведь из-за страха обо мне она просила Антоху.

Что-то дёрнуло меня за язык изнутри. Я крикнул:
— Девчонки, снимайте туфли и бегите домой!
Команда сработала: Элка и Надя, скинув обувь, бросились прочь под улюлюканье этих ничтожеств. Наверное, так быстро они не бегали ни до, ни после.

Лицо Барта было так близко, что хватило одного взгляда: зелёные глаза, полные презрения, и кривая усмешка, от которой комок подкатил к горлу. Но меня интересовал только его прямой нос. Я приготовился. План был прост: ударить первым — в переносицу, чтобы сломать её. Боль и вид собственной крови обычно дезориентируют, а в эти секунды я успею нанести пару ударов: левой в челюсть, правой в висок… А потом — будь что будет… Прощай, мечта о военном училище. Калек туда не берут. Ничего. Главное — девчонки в безопасности.

В этот момент подъехала подмога, но не нам. Четыре мотоцикла. Какая разница: отобьют тебе печень или переедут колёсами?
Никогда не верил в чудеса, но чудо случилось. Один из приехавших вдруг окликнул меня:
— Вовчик! Ты же Андрюхин брат! Что тут происходит? Что за разборки?
Затем он повернулся к «главному режиссёру»:
— Антон! Это же брат Андрея-морпеха, вы чего, мужики?

Имя моего брата подействовало магически. Андрей, умевший ломать кулаком кирпич, пользовался на районе огромным авторитетом. Его компания увлекалась восточными единоборствами, а не дешёвой «бормотухой», да и численно они превосходили это сборище.
Антон стушевался. Он посмотрел на меня и выдавил:
— А чего ты сразу не сказал, что ты Андрюхин брат?.. Ладно… Потом разберёмся.
Я лишь развёл руками. Напряжение ещё не отпустило; плечи будто налились свинцом. Но самое страшное, кажется, было позади.

Толпа медленно расступилась, и мы двинулись к дому Элки. Навстречу уже бежал Андрей со своей «бандой». Остановившись, он окинул меня быстрым, цепким взглядом опытного уличного бойца:
— Как ты? Григорьева позвонила, сказала, у тебя серьёзные проблемы.
— Нет, всё нормально!
— Ладно, иди к девчонкам на лавочку. А мы сейчас выясним, насколько тут всё «нормально».

У Элки тряслись руки, весь мир будто стал иным. В висках стучало: «Как я могла этого не видеть? Слепая… Он даже не говорил красивых слов… Он просто… просто собой рисковал ради меня. А я…»

Девчонки бросились к нам. Надя тут же обняла Юрку, а у Элки снова покатились слёзы:
— Родной мой, родной! Ты цел? Теперь я знаю, что ты меня любишь! Теперь я знаю, в кого влюблена!

Мы с Элкой держались за руки; мир будто ушёл из-под ног, и мы поднимались всё выше и выше — прямо к небосводу, опрокинутому над долиной огромным тандыром. Луна застыла лепёшкой, а далёкие звёзды становились всё ближе… Мне казалось, что удары наших сердец слышны и Луне, и далёким звёздам…