Савл-Павел. Глава 12

   Глава одиннадцатая http://proza.ru/2026/08/25/1871

                Селевкия Пьерия, основанная Селевком Никатором 300 лет назад, просыпалась в солёном тумане. Город спускался террасами к морю, храня воспоминания о тысячах судов, грузов и голосов..

Внутренняя гавань — та, что поменьше, защищённая двумя каменными молами, — была забита до отказа. Пахло смолой, гниющей пенькой, рыбьей требухой и горячим хлебом из пекарен у складов. На гранитных плитах набережной лежали скрученные канаты толщиной в руку, стояли амфоры с оливковым маслом, мешки с египетским зерном, кипы финикийского пурпура. Над всем этим висел крик чаек и ругань грузчиков.

Дальний мол уходил в море, и на его конце горел бронзовый фонарь — страж для тех, кто входит в гавань ночью. За молом раскинулась внешняя гавань, где стояли корабли покрупнее: те, кому не протиснуться в узкий внутренний бассейн.

 Варнава шёл по набережной, поправляя на плече дорожный мешок. Его тёмное, обветренное лицо киприота было спокойным, но глаза — внимательными, цепкими, как у человека, выросшего на острове и знающего море не по книгам.

Савл шёл чуть позади, щурясь от солнца, бьющего в воду. Его худое, длинное тело в простом хитоне казалось неуместным среди мускулистых матросов и грузчиков. Он споткнулся о бухту каната, тихо выругался по-арамейски.

— Не отставай, — бросил Варнава, не оборачиваясь. — Поглядим, что сегодня уходит на юг.

— Я не отстаю. Я думаю, — отозвался Савл.

— Думать будешь на палубе. Сейчас ноги нужны.

Чуть левее их тени, стараясь попадать точно в шаг старших, почти бежал юноша. Иоанн Марк то и дело одёргивал складки своей слишком новой, ещё не пропитанной дорожной пылью туники, словно боясь помять её о грязные доски причала. В отличие от спутников, он смотрел не на корабли, а под ноги, старательно обходя солевые лужи  с  рыбьей чешуёй.

...Они остановились у дальнего причала, где покачивалось на воде судно, которое Варнава сразу отметил взглядом.

Это была корбита  — римский торговый корабль, гружёный амфорами с вином и свинцовыми слитками. Около шестидесяти локтей в длину, с широким, пузатым корпусом из кипарисового дерева, просмоленного до черноты. Борт обшит был медными пластинами ниже ватерлинии — против червя-древоточца. На корме возвышался апластр — резной деревянный гусь, выкрашенный в белый и красный. На носу, над таранным брусом, были нарисованы глаза — чтобы корабль видел дорогу.

Одна большая квадратная мачта несла парус из грубого египетского льна, сейчас убранный и привязанный к рею. У основания мачты лежал свернутый доплон — дополнительный парус на случай попутного ветра. На корме торчали два боковых рулевых весла — губернакула, с широкими лопастями, обмотанными кожей.

На палубе суетились матросы: один конопатил щель между досками, вбивая пеньку деревянным молотком, другой разматывал канат у шпилей. Пахло горячей смолой и рыбой.

У трапа стоял корабельщик — капитан, — коренастый сириец с обожжённым лицом и шрамом через переносицу. Он считал медные монеты, перекладывая их из ладони в ладонь.

— Куда идёшь, хозяин? — спросил Варнава, подойдя к трапу.

Капитан  поднял голову.

— Саламин. Кипр. Послезавтра, если боги дадут ветер. Сейчас грузимся.

— Трое пассажиров. До Саламина.

Корабельщик окинул взглядом путников: крепкого, широкоплечего киприота, тощего фарисея с пылью на сандалиях и юношу, который держался чуть поодаль, поправляя на плече дорожную сумку.

— Шесть денариев за троих. Спите на палубе, у мачты. Еду свою едите, я не харчевщик. Если тошнит — за борт, а не на амфоры. Амфоры дороже вашего обеда.

Савл поморщился, глядя на грязные доски палубы. Варнава, не торгуясь, положил монеты на ладонь корабельщика. Иоанн Марк молча кивнул, первым ступая на шаткий сходни, готовый разделить с ними путь к берегам Кипра.

— Идёт, — коротко ответил Варнава.

...Они устроились на свёрнутых парусах у подножия мачты, среди тюков и амфор. Снизу, из трюма, доносилось мычание: там стояли две козы и клетки с курами для команды. Дерево потрескивало, вода шлёпала о борт.

Над гаванью Селевкии зажигались огни. В тавернах у складов пели матросы. Где-то ругались по-гречески, по-арамейски, по-латыни. Пахло жареной рыбой и дымом.

Савл сидел, обняв колени, и смотрел на тёмную воду.

— Варнава.

— Мм.

— Ты уверен, что это тот путь? Что Дух ведёт именно туда?

Варнава повернулся. В свете портовой лампы его лицо было серьёзным, без обычной мягкости.

— Я киприот, Савл. Я знаю тот остров. Знаю людей, синагоги, дороги. Если слово должно идти к язычникам — идти ему оттуда. Саламин первый примет.

— А если не примет?

Варнава усмехнулся.

— Тогда пойдём дальше. В Пафос. В Пергию. Куда поведёт. Но сегодня — спать. Завтра грузимся, послезавтра выходим.

Савл помолчал. Потом тихо сказал:

— Я не моряк, Варнава. Я боюсь этой воды.

Варнава засмеялся — густо, по-доброму.

— Ты боишься воды, но не боишься синедриона, фарисеев и побития камнями. Вода честнее людей, Савл. Она просто качает.

Он натянул на плечи плащ и закрыл глаза. Савл сидел ещё долго, слушая, как скрипит корабль у причала, как шепчет море в темноте, как где-то далеко кричит ночная птица.

...На третий день, перед рассветом, порт ожил. Грузчики скатили последние амфоры по сходням. Корабельщик ходил по палубе, покрикивая:

— Отдать швартовы! Носовые канаты — на шпиль! Парус на рею — отдать, не тянуть, отда-а-ать!

Матросы налегали на шпиль, босые ноги скользили по мокрому дереву. Канат, толщиной в мужское запястье, со скрежетом уходил в воду. Корабль качнулся, отходя от причала.

Савл стоял у борта, вцепившись в планшир побелевшими пальцами. Варнава стоял рядом, спокойный, как у себя дома.

— Смотри, — сказал Варнава, указывая назад.

Селевкия отступала. Белые дома на холме, храмовые колонны, тёмные ряды складов, бронзовый фонарь на моле. Чайки кружили над кормой, крича, будто провожая.

Корабельщик встал у рулевых вёсел.

— Ставить парус!

Матросы дёрнули брасы. Лёгкий утренний ветер — тот самый этезий, что дует с севера, — ударил в лён. Парус надулся с глухим хлопком, корабль вздрогнул всем корпусом и пошёл. Медленно, тяжело, набирая ход. Вода зашипела у киля.

Савл сглотнул. Палуба ушла из-под ног, вернулась. Ушла, вернулась.

— Не смотри в воду, — посоветовал Варнава. — Смотри на горизонт. Там Кипр.

— Когда мы будем?

— Если ветер не бросит — к завтрашнему вечеру. Сто двадцать миль. Может, меньше.

Селевкия стала полоской на горизонте. Вокруг было только море — огромное, серо-синее, в мелкой утренней ряби. Корабль шёл, поскрипывая, парус хлопал на ветру, и пахло солью, смолой и далёким берегом.

Варнава сел на палубу, достал из мешка краюху хлеба и сушёную рыбу. Преломил. Половину протянул Савлу, а вторую, чуть меньшую часть, отломил для Иоанна Марка, который сидел чуть поодаль, вглядываясь в пенящиеся гребни волн.

— Ешьте, — сказал Варнава. — Впереди долгий путь. И не только морской.

Савл взял хлеб. Откусил. Пожевал, глядя на молодого спутника, который с готовностью принял свою долю. Иоанн Марк кивнул в знак благодарности, его глаза светились решимостью, хотя в них ещё читалась юношеская тревога перед неизвестностью.

Савл перевёл взгляд вперёд, туда, где за горизонтом ждал Кипр, ждали синагоги, ждали люди, которым им троим предстояло нести слово.

Корабль шёл. Ветер крепчал.

«Они же, быв посланы Духом Святым, пришли в Селевкию, а оттуда отплыли в Кипр» (Деян. 13:4).

   Продолжение глава 13. http://proza.ru/2026/08/27/1543