Клубничный йогурт

Пламя мягко лизало сухие ветки, и в этом свете всё казалось чуть теплее, чем на самом деле. Друг подбросил в костёр ещё одну палку, искры взметнулись и растаяли в темноте, а я сидел, смотрел на огонь и вдруг поймал себя на мысли, что хочу рассказать не про что-то большое и героическое, а про самое простое — про йогурт.
— Знаешь, я до сих пор люблю йогурты, — я усмехнулся, будто сам себе не верил. — Не эти жидкие, что льются из бутылки, а именно в стаканчиках. И обязательно клубничные.
Друг покосился на меня, улыбнулся:
— Это ты сейчас серьёзно? Про йогурт?
Я кивнул, чувствуя, как внутри что-то тихо шевельнулось, будто память осторожно тронула старую дверь и приоткрыла её на пару сантиметров.
— Да. Потому что это не просто йогурт. Это… как ключ. Когда я его ем, перед глазами сразу встаёт одна и та же картина. Бабушка, с папиной стороны. Она приходила к нам в гости, ещё до того, как родился брат. Всегда в платье, а если на улице холодно — накидывала жилетку. Платок на голове, как положено. Улыбалась редко. Чаще была строгой, даже ворчливой. Порой казалось, что она на всех сердится. Но при этом каждый раз, будто по какому-то своему неписаному правилу, приносила мне этот самый клубничный йогурт в стаканчике.
Я помолчал, вспоминая, а потом тихо добавил:
— Наверное, я так часто об этом думаю… потому что редко к ним езжу. К обеим. Дела, работа, какие-то срочные «надо», и вот уже месяц прошёл, потом ещё один… А потом вдруг посреди дня вспомнится запах клубники — и сразу стыдно становится. Не за то, что йогурт съел, а за то, что давно не заезжал.
Друг чуть наклонил голову, не перебивая.
— Строгая, а йогурт приносила. В этом что-то есть. Как будто любовь у неё была такая — не в объятиях и не в словах, а в маленьких делах.
Я снова кивнул.
— Именно. И знаешь, самое странное — память ведь хитрая штука. Ты хочешь вспомнить что-то важное: какой-нибудь большой разговор, какой-то поворотный момент, а она подсовывает тебе вот это: платок, жилетку, стаканчик йогурта. И ты вдруг понимаешь, что вот эта мелочь и есть самое важное. Потому что она настоящая. Без прикрас.
Я потёр ладони, будто хотел согреть их не только от костра, но и от этого разговора.
— Я и сейчас покупаю такие йогурты. Клубничные, в стаканчиках. Не потому что они какие-то особенные на вкус. Просто когда я открываю крышку и чувствую этот запах клубники, мне кажется, что бабушка снова здесь. Что она стоит рядом, хмурая, немного недовольная, будто думает: «Ну чего уставился? Ешь, пока не остыло». И от этого почему-то становится спокойно. А ещё хочется сразу позвонить, сказать: «Я скоро приеду». И не откладывать.
Огонь потрескивал, и в его свете всё вокруг казалось чуть ближе, чуть роднее.
— А ещё у меня есть другая бабушка, — тихо добавил я, будто боялся спугнуть момент. — С маминой стороны. Совсем другая. Она любит смеяться, вечно напевает что-то себе под нос, и у неё всегда на кухне пахнет корицей и яблоками. И знаешь, когда я к ней приезжаю, она сразу ставит чайник и говорит: «Рассказывай. Всё рассказывай, даже если кажется, что ерунда». И вот я рассказываю, и она кивает, будто каждое моё слово для неё — как подарок.
Друг наклонился чуть вперёд, ловя каждое слово.
— Значит, они обе сейчас живы, и всё у них хорошо?
Я улыбнулся, и улыбка получилась не грустной, а тёплой, почти облегчённой.
— Да. Всё хорошо. Просто я слишком редко бываю рядом. Но теперь думаю, что надо это менять. Может, уже на выходных. Приехать, посидеть, послушать, как одна ворчит, а другая напевает. И пусть будет пирог с яблоками, и пусть будет йогурт. Пусть будет просто «мы вместе».
Друг протянул мне кружку горячего чая, которую грел у огня.
— Тогда это и есть самая важная глава, — тихо сказал он. — Не про великие дела, а про то, как успеть сказать «я люблю» не когда-то потом, а сейчас.
Я взял кружку, вдохнул пар, пахнущий мятой и дымом, и кивнул.
— Сейчас. Пока они рядом. Пока можно просто приехать и посидеть.
Пламя тихо потрескивало, будто соглашалось. И в этой тишине мне стало ясно: воспоминания — это не про прошлое. Это про то, что хочется сберечь, пока оно ещё здесь, живое, настоящее