С мысл, как говорится, нам не даётся он нами твори

С мысл ,  как  говорится ,нам  не даётся  — он нами творится.
: «Смысл не даётся — он творится»: экзистенциальный акт встречи с миром в оптике Е. П. Варфоломеева
Фраза Е. П. Варфоломеева «Смысл, как говорится, нам не дан — он нами творится» звучит почти как вызов привычному ощущению мира. Мы привыкли искать смысл как нечто готовое: в книгах, в наставлениях, в формулах успеха, в ответах на экзаменах. Нам хочется, чтобы смысл лежал на полке — взял, положил в карман, пошёл дальше. Но экзистенциальная перспектива, усиленная философией Варфоломеева, лишает нас этой иллюзии покоя. Смысл — не предмет, который можно присвоить. Он — событие, которое случается на границе внутреннего и внешнего, в точке соприкосновения мысли с реальностью.
В этой оптике мысль перестаёт быть просто «знанием о» и становится «в участием». Варфоломеев говорит: мысль — это «доля мира», достигающая до мира доля знания. Это не отрезанный кусок реальности, а живая связь с ней. Мысль не наблюдает мир со стороны, она вплетается в него, отзывается на его вибрации. И в этом есть подлинно экзистенциальный поворот: человек не просто познаёт, он существует через эту связь. Его бытие — это постоянное усилие быть в резонансе с тем, что есть.
Этот резонанс Варфоломеев называет «резонансной камерой смысла». Писатель, мыслитель, да и любой человек, который хочет услышать мир, настраивает эту камеру. Он не ждёт, что смысл сам постучится в дверь. Он готовится к встрече: замедляется, прислушивается, освобождается от шума готовых клише. В этой настройке — акт свободы и одновременно акт ответственности. Ведь если смысл не дан, а творится, значит, именно ты решаешь, на какие волны настраиваться, какие вибрации усиливать, а какие заглушить.
Слово в этой картине — не зеркало реальности, не контейнер для готовых смыслов. Оно — резонатор и проводник. По Варфоломееву, слова — нам костыли: они помогают держаться, когда мы пытаемся пройти по тонкому льду смысла. Они упрощают, схематизируют, очерчивают контуры, но никогда не вмещают полноту. Полнота смысла живёт в пространстве между словами, в паузах, в недоговорённом, в том, что отзывается в сердце читателя, в памяти, в личном опыте. Поэтому каждое слово — это не просто передача информации, а приглашение к соучастию. Смысл рождается не в голове автора и не в голове читателя, а в их встрече, в диалоге, в напряжении между тем, что сказано, и тем, что услышано.
Особенно ярко эта динамика проявляется в работе со словом как с экзистенциальным актом. Методика Варфоломеева — систематизация корней, построение «гнезда слов», таблица морфем — на первый взгляд выглядит как сухая лингвистическая процедура. Но в экзистенциальной трактовке она становится практикой внимания. Разбирая «гнездо» вокруг корня, мы вскрываем «языковой ореол»: вокруг одного маленького корня собирается целая вселенная смыслов, культурных кодов, исторических пластов, личных ассоциаций. Корень — это узел значений, в котором сходятся воспоминания, архетипы, судьбы. И когда мы осознанно выбираем суффикс, оттенок, интонацию, мы не просто играем с языком — мы выбираем, каким будет наш мир. Мы называем реальность, и, называя, отчасти создаём её.
Повседневная жизнь полна таких тихих актов смыслотворения. Когда мы называем кого-то по имени, мы признаём его присутствие, его право быть частью нашего мира. Когда мы решаем, как описать свой день — в сухих фактах или в живых образах, — мы выбираем угол зрения на реальность. Даже молчание может быть смысловым жестом: отказ от слова — тоже способ сказать что-то важное. В экзистенциальном измерении каждое такое решение — это утверждение себя как автора своего мира.
Но в этом же кроется и трагизм свободы. Если смысл не дан, то нет и гарантии, что он будет. Можно настроить свою «камеру» и услышать тишину. Можно подобрать самые точные слова — и не найти отклика. Экзистенциальная философия не обещает утешения, она предлагает мужество смотреть в эту пустоту и продолжать творить. И здесь философия Варфоломеева даёт не абстрактную надежду, а практический инструмент: внимание к слову, работа с плотностью смысла, уважение к «языковому ореолу». Это не способ избежать тревоги, а способ быть с ней, не теряя голоса.
Таким образом, тезис «смысл нам не дан — он нами творится» в связке с идеями Варфоломеева становится не просто философским утверждением, а этическим и экзистенциальным призывом. Он зовёт нас к ответственности за то, как мы называем мир, за то, какие смыслы мы решаем усилить, за то, какой резонанс мы готовы поддерживать. Смысл творится не в изоляции, а в связи — с миром, с языком, с другими людьми, с тишиной. И в этом непрерывном акте творения человек не просто существует — он обретает свою сущность, свою подлинность, своё место в мире как «доля мира», которая достигает до него и отзывается в нём.