Рафал Воячек

Поэт родился в декабре, когда силезский снег ложится на землю с такой же неохотой, с какой мысль возвращается к себе. Миколув, 1945-й — город, еще не остывший после войны, но уже принимающий в свои недра мальчика, которому суждено будет стать тенью самого себя. Рафал Миколай Воячек — имя, звучащее как щелчок затвора, как последний вздох фотографической пластинки, проявленной в домашней темноте. Он был сыном уважаемой семьи, и в этом таилась первая ирония судьбы: слишком прочный фундамент для дома, который обречен рухнуть.

В школьные годы он был скаутом, ходил под парусом, ловил ветер, который позже станет его единственным союзником и палачом. Фотография стала его первой страстью — он проявлял пленку в полной темноте, наблюдая, как из небытия проступают лица, как свет борется с тьмой на крошечном клочке бумаги. Возможно, тогда он понял главное: искусство — это борьба с исчезновением, попытка удержать то, что уже ускользает.

Дебют пришел в 1965-м — семь стихотворений в первом номере журнала «Поэзия». Их предваряло вступление Тимотеуша Карповича — словно опытный фехтовальщик почтительно склоняет шпагу перед новым бойцом. Критики приняли его первый сборник «Сезон» (1969) с тем восторгом, какой обычно приберегают для гениев, которых лучше не понимать, но обязательно любить. За ним последовала «Другая сказка» (1970) — и обе книги были удостоены премии Тадеуша Пейпера. Успех, однако, был не наградой, а приговором: он обрекал поэта на жизнь, которую от него ждали.

«Я умею быть тишиной, — писал он, — исчезая в твоих глазах». Но сам он никогда не умел быть тишиной. Он был криком, скандалом, алкогольным угаром, бесконечной сменой школ и университетов. Он учился на полонистике в Ягеллонском университете — и бросил. Он переехал во Вроцлав в 1964-м и посвятил себя писательству с той одержимостью, какая бывает только у людей, знающих, что времени осталось мало. Его жизнь стала чередой неудачных попыток уйти, алкоголизма, депрессии, лечения в психиатрических клиниках. Современники поражались: как человек из столь почтенной семьи мог превратиться в «проклятого поэта», в икону польской контркультуры?

Богуслав Керц, его друг и самый верный хранитель его наследия, вспоминал: «Он был поэтом мистическим — но не в том смысле, чтобы искать Бога. Он искал себя в той точке, где стираются границы между жизнью и смертью». Керц получил от Воячека стихотворение с дарственной надписью 12 июня 1970 года — за год до того, как друг уйдет. Этот жест — передача слова — был, возможно, последним актом доверия человека, который перестал верить всему, кроме строк.

В его стихах — вульгарный язык, граничащий с откровением; натуралистические описания тела, его страданий и удовольствий; эротика, вплетенная в политический контекст так искусно, что чувственность становится протестом, а протест — исповедью. «Где я смотрю правым глазом, моя жизнь жалка, как обычно, с наступлением сумерек идет под фонарь». Но за этой бравадой, за этим эпатажем скрывался виртуоз формы. Яцек Лукашевич, разбирая его поэзию, заметил: лирика не была для Воячека сферой непосредственной экспрессии, областью искреннего признания. Его интересовало — от книги к книге все сильнее — искусство, использование и преобразование форм. Это открытие меняет всё: за образом бунтаря, за маской скандалиста прятался мастер, который знал о стихе больше, чем позволял себе показывать.

Он умер в ночь с 10 на 11 мая 1971 года в съемной комнате во Вроцлаве, приняв смертельную смесь диазепама и дисульфирама. Ему было двадцать пять. Посмертно ему присудили премию Анджея Бурсы — еще одного поэта, ушедшего слишком рано. Сборники «Неоконченный крестовый поход» (1972), «Которого не было» (1972) и «Остаток крови» (1999) вышли уже после его смерти.

Те, кто видел его, запомнили человека, который не умел быть счастливым, но умел делать счастливыми строки. Его друг, Бруно, вспоминал, как Воячек говорил: «Рушайся, Бруно, идем на пиво» — и в этой простоте, в этой потребности в компании, в этом желании быть среди живых скрывалась самая страшная правда: он хотел жить, но не знал как.

«Ах, если бы мы поймали того сукина сына, который придумал нам этот мир». В этих словах — весь Воячек: ярость, бессилие, ирония и бездна отчаяния. Он придумал свой мир — мир стихов, где можно было быть не Рафалом, а поэтом, где можно было исчезнуть в тишине и остаться навсегда. Сегодня его могила на кладбище Святого Лаврентия во Вроцлаве — место, куда приходят те, кто ищет ответ на вопрос: можно ли сгореть так ярко, чтобы твой свет длился дольше, чем ты сам?

Он доказал — да. И теперь, когда мы произносим его имя, мы произносим не просто набор звуков. Мы произносим приговор, который он вынес себе сам, и оправдание, которое он заслужил каждой своей строкой. Рафал Воячек — поэт, который был тишиной, криком, скандалом и чудом. И, возможно, именно в этом порядке.

***

Письмо к неизвестному поэту

Ты, что комнату снимаешь у хозяйки
У вдовы, но с неугасшим еще сексом
Ты обязан погулять с ее собачкой
Даже если только начал новый стих

В этой комнате, где стул кровать и плесень
Неуютно в ней особенно сегодня
В то окно, что круглый год глядит на север
Птица белая зимы стучит всю ночь

Можешь чай ты заварить себе хотя бы?
Можешь девушку позвать себе позволить?
Навестила ль тебя мать здесь хоть однажды
В этой комнате, где сверху смотрит страх?

Твои рукописи здесь не ворошат ли?
Не ворчат, что слишком много жжешь ты света?
О пустых твоих бутылках из-под водки
Говорит небось хозяйка каждый раз?

Эта комната и крепость и изгнанье
Это башня над добром и злом над жизнью
Ты не пробуешь бежать из этой башни
Где немых углов четыре. Пятый - смерть?

1986

Рафал Воячек

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал