Поцелуй на острие клинка Глава 4

   Анна Гринина
 Поцелуй на острие клинка
     Глава 4

 

Через несколько дней мне стало лучше настолько, что смогла вставать с кровати самостоятельно и ходить без посторонней помощи.

 Матери некогда было умиляться; выздоровела — и ладно. Пора было начинать искать другое место, так как в приюте приходилось работать за плошку каши и кусок хлеба, когда в богатом доме можно было заработать деньги.

Эльза отправилась к Ванде и решила взять меня с собой. Низко склонившись над медным тазом и поливая себе из деревянного ковша, я умылась; вытерла лицо куском льняной ткани, заменявшей полотенце и принялась переодеваться.

После простой длинной рубашки утягивание в корсет показалось пыткой. Вниз надевались простые панталоны, доходившие до колен и завязывающиеся с помощью тесемок. Затем шла очередь белой сорочки с пышными рукавами; юбка надевалась отдельно, как и лиф платья. На ноги надевались чулки и туфли на изогнутых каблуках с металлической пряжкой.

Закончив с переодеванием, мать с трудом расчесала мои спутанные волосы старым гребнем с выщербленными зубцами и заплела их в толстую косу. Теперь можно было выходить.

Наконец-то я смогла выбраться из своей комнатушки, похожей на келью. Мы спускались по грубо сколоченным деревянным ступенькам, осторожно, чтобы не споткнуться и держались за поручни.

 На первом этаже находились прачечная и кухня, потому здесь было больше всего народу. Сестры в серых одеждах сновали по коридорам, да так быстро, что я только подивилась их энергии.

С матерью не здоровались, а только кивали в знак приветствия.

— Многие из них дали обет молчания, — объяснила Эльза, замечая удивление в моих глазах.

— Как же они общаются между собой? — спросила я, стоя у входной двери.

— Они живут в приюте с детства. Научились понимать друг друга. — Мать подошла к двери и с силой толкнула ее. Мы вышли во двор.

Я шла вдоль сараев по дорожке, протоптанной множеством ног, и присматривалась к постройкам; их было четыре. Все из грубого серого камня, такого же, как одежда монахинь.

Мать поторапливала, просила не витать в облаках, боялась не застать Ванду дома; она шла впереди, даже не оглядываясь. Энергии этой маленькой хрупкой женщины можно было только позавидовать.

Я старалась не отставать, хотя идти так быстро не могла. Но кого это волновало? Грубые туфли на деревянной подошве были тяжелыми, а ноги порой скользили. Пару раз, с непривычки, я чуть не упала, но чудом удерживалась на ногах. Тогда мать чуть сбавила шаг.

Оставалось пройти совсем немного. Оказавшись впервые за воротами приюта, я с интересом глядела по сторонам. Городишко был небольшим, а приют находился на самой его окраине, дабы не смущать убожеством взоры благородных — и не очень — горожан.



По обеим сторонам узких улочек, вымощенных покатым булыжником, стояли одноэтажные и двухэтажные дома с побеленными  стенами и красными черепичными крышами. Горожане спешили по своим делам, и не обращали внимания на бедно одетых женщину и девушку.

Вся атмосфера городка напоминала изображения старинных австрийских рождественских открыток. Мы проходили мимо открытых лавок и маленьких магазинов, в каждом из которых можно было найти то, что обещала нарисованная на вывеске картинка, но нигде не останавливались.

 Из булочной, на вывеске которой был изображен пышный хлеб, румяный брецель и пирожное, доносились ароматы  свежего хлеба и сдобы. От запаха закружилась голова, хотелось зайти и купить хоть одну булочку; но я знала, что денег у матери нет.

 Я бы с удовольствием работала в пекарне или продавала цветы. Нужно узнать у Эльзы, возможно ли в этом мире женщинам открывать свое дело, или это является сугубо привилегией мужчин?

Где-то глубоко, в сердце, шевельнулась жалость к тому, что отец ничего не оставил дочерям. Будь у семьи хоть какие-то сбережения, не пришлось бы работать в чужих домах. Белла могла выйти замуж и позаботиться о матери и сестре. А кому нужна бесприданница, не имеющая собственного угла, наследства и даже нормальной одежды?

К слову, об одежде: казалось, что передо мной развернули декорации к историческому фильму про восемнадцатый век; те же длинные пышные платья, корсажи, кружева и рюши. Девушки ходили в шляпках, женщины прятали волосы под чепцы.

Мужчины одевались в строгие жюстокор — длинный кафтан, камзол и бриджи. На ногах были чулки и туфли с пряжкой. Обязательным атрибутом являлись трость и шляпа, без которых ни один модник не вышел бы из дома.

Все это могло показаться забавным, если бы не вызывало грусть. Переместиться в позапрошлый век и лишиться благ цивиллизации...

Занятая своими невеселыми мыслями, я не заметила, как мы свернули за угол и оказались на узкой улочке, перед маленьким домом с обшарпанной голубой дверью.

Эльза взялась за большое латунное кольцо, крепящееся к двери и, приподняв, стукнула им пару раз. Через минуту за дверью послышались шаги, а потом она открылась и на пороге показалась худая, как жердь, женщина в черном платье. Увидев мать, она сухо произнесла:

 — Проходите, Ванда ждет вас.

 Она пропустила нас в дом и закрыла дверь, а затем провела по темному коридору. В доме пахло травами и чем-то горьким, похожим на хвою или можжевельник.

— Зайдешь в комнату — поздоровайся, а потом молчи, — напутствовала мать. — Ванда сама все скажет, она не любит болтунов.

Я и сама не собиралась говорить с прорицательницей; если спросит — отвечу,  а так буду нема, как рыба.


Провожатая остановилась у входа, задернутого тяжелыми темно-синими бархатными портьерами с блестящими серебряными точками, что создавало иллюзию ночного звездного неба, отодвинула их в сторону и впустила нас в комнату.

Будучи здесь впервые, я удивленно таращилась на богатый интерьер и роскошные безделушки, которые лучше всяких слов говорили о достатке и процветании.

Ванду мы застали, сидящей в большом алом кресле, курящей настоящую трубку. Это была невысокая (как мне показалось),  полная женщина с темной морщинистой кожей; густо подведенные черной сурьмой глаза еще не утратили зоркость. На вид ей можно было дать лет семьдесят.

 На ней было надето длинное черное платье, украшенное золотой вышивкой, черные мягкие туфли с загнутыми носами; на голове — яркий малиновый платок с бахромой, намотанный в виде тюрбана.

А обилием золотых украшений она могла бы соперничать с самой женой арабского шейха: на шее в два ряда свисали крупные мониста, в ушах покачивались круглые серьги, а пальцы были унизаны кольцами.

Мать низко поклонилась ей и заставила поклониться меня.

— Ну что, Эльза, все-таки пришла? — сказала женщина низким хриплым голосом, похожим на карканье, и выпустила струйку дыма. — Говорила же, что все обойдется, а ты не верила.

— Да верила я, верила! — оправдывалась мать, утирая слезу. — Очнулась дочка, только ведь другая напасть приключилась. Память потеряла.

Ванда удивленно приподняла бровь и поманила меня пальцем с массивным перстнем с сапфиром и коричневым ногтем. Я взглянула на мать, и та с одобрением кивнула, мол — иди.

Сама она осталась скромно стоять в сторонке, будто ситуация никак ее не касалась. А я, немного робея, прошла к креслу, где восседала старая Ванда. Она легким кивком головы указала на табурет, тем самым приглашая сесть. Отказать я не могла, только не ей и не здесь, в этом царстве тайн и магии.

Ванда не спешила расставаться с трубкой и, казалось, получала удовольствие от дыма, который клубился вокруг нее, создавая антураж. Правда, на меня это не произвело того впечатления, которое испытывали другие девушки. В том времени, из которого я перенеслась сюда,  многие женщины курили, пусть и не трубки.

Низкий стол на изогнутых ножках, который стоял сбоку от кресла, был накрыт черным сукном со звездами. На столе стоял большой хрустальный шар и два подсвечника с толстыми свечами.

В моем мире в таких кабинетах работали шарлатанки, называющие себя экстрасенсами и ведьмами, в Бог знает, каком поколении. Мне стало смешно, и я с трудом смогла скрыть улыбку. Но от женщины это не ускользнуло.

— Смеешься? Любопытно, над чем? — произнесла она. — В твоем положении надо плакать, а не веселиться

— Извините, Ванда, просто вспомнила забавную историю, — сказала я, вкладывая в слова все свое почтение.


Женщина внимательно посмотрела на меня и знаком потребовала подойти.

— Ты странно изъясняешься, девочка. Ну-ка, взгляни мне в глаза.

Внутри все сжалось в тугой комок: что, если прямо сейчас она разоблачит меня? Казалось, глаза Ванды смотрели прямо в душу. Смотрела долго, будто читала книгу.  Что она увидела там, в глубине моего сознания?

Наконец прорицательница махнула рукой и приказала сесть. Я подчинилась. Не потому, что боялась ослушаться. Все мое тело и даже сознание подчинялось этой женщине, словно она имела неограниченную власть.

Тут удивленная мать подала голос, спрашивая, что увидела Ванда, но ее грубо оборвали.

— В ее глазах я вижу нечто, что сбивает с толку, — сказала Ванда. — Сейчас брошу кости, поглядим, что покажут они.

С этими словами она встала с кресла и зашла за ширму; каждый шаг сопровождался легким звоном монист. Вышла Ванда с алым бархатным мешочком, в котором что-то глухо стучало. Мысль, что там лежат настоящие кости животных, отозвалась болью в груди.

Но из мешка на скатерть вылетели три игральных кубика с шестью гранями. Ванда сгребла их рукой, закрыла глаза, прошептала какие-то непонятные слова, потрясла кубики в закрытых ладонях и бросила на стол. Лицо ее было сосредоточенным, между густых бровей залегла складка.

Трубка давно погасла, оставив после себя запах дыма, но прорицательница даже не вспоминала о ней, так как комбинация точек на костях интересовала больше.

— Как любопытно, — пробормотала женщина. — Две души, а тело одно... Но первая угасает. Что бы это значило?

Я слышала, как ахнула Эльза, которая все еще стояла у выхода, но не обернулась к ней; а продолжала следить за гадалкой. Неужели она сейчас выдаст меня? Как мне быть? И что тут делают с теми, кто попал в чужое тело?

— Жизнь у тебя сложная, путь будет полон взлетов и падений... Впереди же ждет сильное потрясение из-за близкого человека, что в корне изменит твою судьбу.

— Неужели все так плохо? — не выдержала мать, надеявшаяся на чудо.

— Помолчи, Эльза. Не перебивай духов! Я еще не все сказала, — Ванда подняла указательный палец вверх. Эта женщина прекрасно знала язык жестов, и могла изъясняться без слов.

— Духи говорят: того, кого ты любишь, скоро возненавидишь. Но тот, кого будешь ненавидеть — полюбишь. — Эти слова предназначались уже мне.

Я ничего не поняла из этой абракадабры, но на всякий случай поблагодарила за предсказание. И тут Ванда схватила меня за руку и с совершенно безумными глазами сказала:

— Если хочешь избежать беды, никогда не ложись спать, пока твой хозяин бодрствует! Слышишь? Ни днем, ни ночью!

— Что же, мне теперь совсем не спать? — спросила я, за что получила осуждающий взгляд от Ванды. — И что за хозяин?

— Придет время — поймешь, негодная девчонка, — хмыкнула Ванда. — Будешь следовать совету — спасешь себя от несчастной судьбы.


Она открыла мешочек, ладонью смела туда кости и завязала тесемки. А после одним взмахом руки согнала меня с места и пригласила сесть мать.

— Нашла я вам работу, — сказала Ванда. —     Приходите утром, отведу вас туда. Дома богатые, все принадлежат высококровным драконам. Можете приступать прямо с завтрашнего дня. Поручилась за вас головой, так что, работайте честно и с усердием.

Что?! Высококровные Драконы?! Я думала, что ослышалась и гадалку попросила повторить.

— Что не понятно-то? Таких хозяев еще поискать! И деньгами не обидят, и накормят, и оденут, еще и крышу над головой дадут. Жалко мне вас, непутевых, вот и старалась не хуже, чем для родных.

Но я слышала только одно — Драконы! Это не восемнадцатый век, и даже не наш мир. Боже, куда я попала?!