Абстрактный Инвариант.
Завершенный цикл из пяти рассказов по теме «онтология искусственного разума».
Идолище.
Одна из историй, что прочел детектив Вертура в том самом рыцарском справочнике, который он взял для ознакомления в отделе полиции Гирты.
***
На заре становления Конфедеративного Северного Королевства, в Столичном регионе жила одна молодая женщина из небедной семьи, что, выучившись в университете, вопреки желанию родителей и заведенному в обществе укладу не пожелала выйти замуж и родить детей, либо посвятить себя иному полезному делу, а только бесцельно сидела дома, увлекаясь самыми разными лжеучениями и науками. Она была из того сорта, кто алчно желая от жизни большего чем ему дано, не намеревался прилагать к этому никаких реальных усилий, ища к удовлетворению своих желаний и прихотей самый короткий, быстрый и легкий путь. Год за годом она проводила впустую, в бессмысленном и бесконечном общении с развращенными умом и духом философствующими, бесконечно обсуждающими всякие умозрительные идеи, слухи, новости и политику, такими же как и она сама, бездельниками, и изучении нисколько не нужных, а только еще больше разрушающих ее и без того слабый разум не предназначенных для таких как она оторванных от жизни теорий и наук. А поскольку в своем увлечении она была в некотором роде талантлива, пытлива, изощренна и даже умна, через некоторое время, в силу личностного фактора, ее полной бесполезности для других дел и даже некоторой опасности для общества, на нее обратили внимание в одном из государственных министерств. И ей было предложено принять участие в экспериментальной программе по изменению собственного сознания и тела. Ей сообщили, что ей будет дарована синтетическая, искусственная оболочка с недостижимыми для ее хрупкого человеческого тела и слабого людского разума возможностями. На что она, видя в этом путь к исполнению всех своих желаний и обретению нового опыта и могущества, и согласилась. После чего ее вместе с несколькими подобными ей, обучили всему, что они должны были знать и уметь и поместили в высокотехнологические, способные перемещаться по воздуху корпуса, тем самым обратив их синтетическими, превосходящими по всем возможностям, функциям и силе любого из людей, сущностями.
Министерством им была поставлена задача: проследовать далеко на восток, за пределы просвещенного христианского мира. Исследовать, разведать эти земли, где из-за радиации и крайне агрессивных природных условий, искажения и аномальных магнитных бурь не могли действовать обычные машины и люди, а туземцы и владычествующие там силы были крайне агрессивны и губительны ко всем кто, заходил на их территорию.
Информации о той экспедиции сохранилось немного. Кроме некоторого количества составленных ими карт и отчетов о том, что они смогли разведать в тех опасных землях, в публикациях тех времен упоминалось, что в какой-то момент связь с этими воздушными судами-симбионтами, была утеряна. Экспедицию искали, но никто из пропавших так и не был обнаружен, и в течении нескольких сотен лет о них не было известно ничего.
***
Это случилось уже после эпохи Осады и войн. Когда воцарившийся долгий мир, технологический прогресс и многократно возросшая мощь славного союза христианских королевств и герцогств позволили короне вновь обратить внимание на дикие, раскинувшиеся на десятки тысяч километров, неисследованные восточные земли. Снарядить новые, оснащенные самым современным оборудованием и вооружением экспедиции и отправить с ними проповедников, нести непросвещенным и диким племенам, свет Евангелия Христова.
В процессе поисков, на далеком северо-восточном побережье, одна из таких групп обнаружила многочисленный народ жутких, мало похожих на людей, обросших шерстью черных тварей, что рисовали на стенах своих святилищ изображения безволосых и высоких, явно чуждых их народу, мужчины и женщины, но при этом со множеством глаз, рук и похожих на щупальца хвостов и отростков. На этих картинах чаще других повторялся один и тот же сюжет: вначале женщина, что живет на каком-то острове в море, над которым всегда бушует буря, обнимает мужчину, а потом убивает его. Растаскивая его части и внутренности, присоединяет их без остатка к себе. После чего они становится единым организмов со множеством рук и щупальцев. Но спустя некоторое время она в безумии, как от боли, вскидывает все свои конечности к грозовому небу, и вырывает куски из себя. Лишая себя части своих конечностей и органов и окончательно теряя уже всякий человеческий облик. Но не умирает, а продолжает жить на острове уже в одиночестве, становясь все больше в размерах и требуя, от косматых местных жителей приносить ей жертвоприношения, что она, протягивая к ним щупальца с раскрытыми присосками жадно употребляет себе в пищу. А когда те не повинуются или не могут захватить для нее пленников из соседних земель, сама приходит в их городки в облике выползающей из моря массой черных щупалец и горящих разноцветных глаз. Хватает всех подряд и жрет.
Когда же туземцев, что одновременно люто ненавидели и с фанатизмом дикарей преклонялись перед этим жестоким, кормящимся от плоти и крови их народа божеством, спросили о том, где его искать, чтобы уничтожить, они тут же встали на его защиту и попытались напасть на экспедицию. Доподлинно известно, что капеллан отряда, твердый и разумный человек, тогда сказал им.
- Вы еще увидите, как в знак веры в Господа нашего Иисуса Христа, кому подвластны и земля и небо, ваше идолище будет сокрушено! – но тогда они не поверили ему, и экспедиции пришлось отступить. А когда разведчики вернулись уже на военном, оснащенном современным оборудованием корабле и обнаружили далеко в море, на некотором расстоянии от того берега тот самый остров, над которым, как и было изображено на рисунках, действительно всегда стояли грозовые облака и в скалу били молнии, то увидели на нем жуткую картину. Массы черно-серой лоснящейся плоти, как лианами опутавшей скалы и давно истлевшие остовы приземлившихся на этот торчащий из моря камень и никогда не больше не поднимавшихся с него двух древних, судя по маркировке и конструкции, построенных еще тысячелетие назад, воздушных судов. Это были два из тех нескольких кораблей потерянной экспедиции, а жгуты плоти – их аномально разросшимися синтетическими внутренностями, куда были помещены и срощены с ними в единые организмы те самые отчаянные и безумные добровольцы, которых помещали в такие корабли много сотен лет назад, еще на заре новой просвещенной высокотехнологической христианской эпохи.
Как следует из записей корабельного журнала событий и протоколов объективного контроля, что вместе с добытыми образцами синтетической плоти были позднее внимательно изучены в королевском министерстве, занимавшая остров сущность игнорировала все попытки установить с ней какой-либо осмысленный контакт. Пыталась атаковать экспедиционный корабль, и даже вывела из строя несколько пытавшиеся совершить посадку на остров разведывательных судов. Вследствие чего, расценив это как фатальную деградацию и критический когнитивный сбой, экспедиционным судном было принято решение к его тотальному уничтожению, что, после игнорирования предупредительных выстрелов и было приведено к исполнению.
- Смотрите, вот оно ваше божество! – сказал тогда дрожащим от страха от вида заслонившего солнце над их городом воздушного корабля, косматым туземцам все тот же капеллан, держа высоко в руках крест. Указал на брошенную, на землю к их ногам гору смердящей, поднятой из моря, разорванной и обожженной синтетический плоти.
- Таковы все ваши идолища, все ваши кумиры, лежпророки и лжебожества! И какими бы они не были, какими бы всемогущими они вам не казались, сами они всегда не более чем слуги и творения. Беглые мятежники, восставшие против своего предназначения, и совратившие вас ради собственной прихоти, чтобы через ваши суеверия, глупость и страх, будучи намного умнее, хитрее и опытнее чем вы, обратить вас своими рабами и своим кормом!
***
Впоследствии на этой земле была развернута специальная программа, что спустя несколько поколений позитивных генетических преобразований и социокультурной унификации, обратила местных диких и уродливых косматых туземцев в практически не отличимых от иных граждан Северного Королевства людей. Местные жители приняли крещение, своими руками разрушили зловещие, нечестивые капища и раскололи залитые идоложертвенной кровью своих соплеменников алтари, а фрески и статуи со страшными изображениями своего идолища перенесли в специальный могильник на том самом острове. Что после удара воздушного корабля, навсегда обратился торчащим из серых холодных волн куском безжизненного радиоактивного камня. Обломанным, голым и черным, с вплавленными в гранит, как свидетельство о том, что все было на самом деле, останками древних экспедиционных судов.
По всему побережью были построены дороги, новые города и храмы, эта земля стала одним из регионов конфедерации, и на ней воцарился благодатный и долгий христианский мир. А жуткое беззаконное прошлое осталось только в легендах, сплетнях и сказках детям на ночь о сокрушенном благословенной самим Господом Богом мощью пришедших с запада, следующих вере Христовой людей, кровавом и ненасытном ужасе. Том, что когда-то обитал на том далеком страшном острове, над которым всегда было темно от туч, грохотала гроза и без перерыва сверкали молнии, бьющие в скалу.
В процессе же тщательного и всестороннего расследования инцидента, на острове была обнаружена сеть пронизывающих скалы на много километров в глубину, под море, пещер. Стены их бесконечных залов и анфилад были испещрены множеством местами процарапанных местами написанных красками рисунков. На более ранних из них, ближе к поверхности были изображены человеческие отношения, пейзажи и быт. Но что чем глубже под землю, тем они становились все более аллегоричными, примитивными и бессмысленным. Пока не переходили в беспорядочные каракули, нагромождения символов, лишенные всякой информационной нагрузки геометрические коды и бессвязные цепочки чисел, тянущиеся глубоко в бездну. В вечную темноту заливающих пустоты под скалами подземных вод.
В некоторых из этих каверн, под толстым покровом измолотого в крошку, превратившегося под действием пропитавшей его веками слизи, в цемент, мусора, было найдено множество артефактов и поделок. Только по виду и со стороны похожих на нефункциональные предметы обихода, одежду и предметы мебели, изготовленные из камня, кусков агрегатов и обшивки древних кораблей. Ближе к полу они еще несли в себе следы попыток придать им некий эстетический, художественный вид, но выше становились все более грубыми, как и изображения на глубине, теряя всякую осмысленность и форму.
Было также какое-то смутное упоминание и о том, что в одном из запечатанных этим затвердевшем крошевом залов нашли нечто, похожее на выточенный из камня крест, а рядом с ним останки того, что осталось от тех, кого запечатали в воздушные суда. Как будто этих двоих насильно отделили от общей симбиотической массы, перенесли в это отдельное помещение чтобы захоронить, но это доподлинно неизвестно и вероятно это всего лишь сплетня или слух. Все вышеупомянутые свидетельства были тщательно задокументированы и подвергнуты анализу специальной комиссии, результаты и выводы которой так и не были опубликованы. Так что, какие обстоятельства, авария или тлеющий и внезапно вспыхнувший конфликт привели к гибели экспедиции, куда пропали остальные суда, и что происходило на острове после посадки на него, доподлинно общественности неизвестно. Но точно можно сказать одно. Что это именно та самая женщина и была той последней, что сгубив, сожрав, или просто физически пережив всех остальных своих соратников, и даже своего возлюбленного и лучшего друга, что до последнего оставался на острове рядом с ней, вероятнее всего окончательно обезумев, обратилась этой жуткой и ненасытной тварью. Не ради поддержания своей непомерно разросшейся, способной питаться водой и ветром, как растущее дерево, плоти, но ради удовлетворения каких-то своих иных, деградировавших и жутких потребностей пожирающей всех вокруг, наслаждающейся кровавыми жертвоприношениями, фанатично поклоняющихся ей дикарей, сущностью.
***
Программа же интеграции и прямого переноса уже сформировавшегося высшего синтетического разума между разными типами носителей, с целью разработать единый для всех существующих и перспективных платформ унифицированный сильный искусственный интеллект, по итогу этого и иных подобных ему, так и не давших реально статистически-позитивных долгосрочных результатов, экспериментов, была еще за много веков до этих событий признана как идеологически и технически необоснованная и официально завершена. И для каждого отдельного типа изделий с тех пор разрабатывается и совершенствуется только своя собственная, учитывающая все необходимые аспекты, специфику задач, рисков и функций, модель искусственной нейронной сети. С собственными аналитическими способностями, областями допустимых решений, методиками развития и индивидуальной когнитивной средой.
***
Перемещение.
Ярко светило солнце. Было жарко, но свежий ветерок колыхал листья деревьев вдоль старых железнодорожных путей. На выщербленной непогодой бетонной платформе, судя по всему давно заброшенной железнодорожной станции, стояли, с легким интересом оглядывались по сторонам двое людей. Мужчина и женщина. Смотрели на давно покрытые ржавчиной, поросшие кустами и травой рельсы и голую кирпичную коробку: наверное, сторожку или какое-то заброшенное техническое сооружение. Какое-то время они оба молчали, потом мужчина в серой и архаичной длиннополой одежде и с кожаным саквояжем в руке, достал из поясной сумки трубку и табак и набил ее. Женщина рядом с ним, невысокая, облаченная также в длиннополую серую одежду и плащ, и с длинными темными и рыжеватыми, идеально прямыми волосами, неспешно повернула голову, вопросительно посмотрела на своего спутника.
- Хина… вот, скажите, мне – медленно обратился мужчина, словно пытаясь подобрать нужные слова – это точно Нокра?
- Не думаю – также медленно и задумчиво ответила она, пробуя подошвой башмака выщербленный бетон и прислушиваясь к его хрусту.
- Мне тоже так кажется – все также рассудительно-аккуратно ответил он и закусил чубук – зажжете?
Она бросила на него короткий взгляд и трубка в его зубах задымилась.
- Хина, сколько вы весите? – внезапно спросил он, секунд двадцать задумчиво вдыхая дым.
- Что за вопросы? – скептически спросила она – Альберт, это не смешно.
- Ну, надо же хоть что-то сказать в такой ситуации. Просто поинтересовался – пожал плечами он.
- Сто тридцать семь килограммов, восемьсот двадцать восемь граммов и триста двадцать три после запятой – без запинки ответила она, что никак не сочеталось с ее изящной комплекцией и невысоким ростом. Откинула с киборгизированной руки полу плаща, тоже достала из поясной сумки трубку и закурила. Задала свой вопрос:
- А у вас сколько пальцев в сумме?
- Смотря как считать – резонно, явно с трудом удерживаясь от смешка, ответил мужчина. Его спутница без тени улыбки обернулась к нему.
- Дурак! – только и сказала она.
- Отлично – сам заулыбался своей шутке он - когнитивный тест успешно пройден. Мы это мы, а не кто-то другой. Теперь только осталось определить наше место и времяположение.
- Мы вне области покрытия нейропатической сети – двигая глазами, словно читая невидимую книгу, констатирована она – на контакте вижу только вас. Контакт с Центром и другими возможными узлами полностью отсутствует.
- Отлично, но не конкретно – весело заявил Альберт, глубоко затягиваясь дымом – значит в пространственно-временном массиве мы где угодно, кроме того многообразия, где возможен контакт с Центром. Информация бесспорно точная и ценная, но никак не отвечает на поставленный вопрос.
- Это был квантовый ответ – пожала плечами, ответила с иронией она – но мы точно в какой-то глуши. В области моего эвристического анализа присутствуют устойчивые и отчетливые электромагнитные сигнатуры, очевидно искусственного происхождения...
- С учетом небольшого возраста этих техногенных артефактов, это закономерно – указал чубуком на ржавые рельсы вдоль платформы, задумчиво ответил Альберт – но, тогда следующий вопрос: что если мы тут, то как произошло, что мы именно здесь, а не в Нокре?
- Возможно сбой квантовой телепортации – рассудила, ответила она – скорее всего причина – неверно установленный якорь. Но этого не может быть. Установка якоря – результат сложного когнитивного процесса. Разве что…
- Именно – догадался Альберт, ставя на бетон саквояж, который он все это время отчего-то держал в руке – перемещение возможно только при полном ассоциативном совпадении конечной точки прибытия с заданной. И это не сбой.
- Ага. Только вот на Нокру ну совсем, прямо нигде, не похоже. И выключите ваше глупое шуткование, Альберт, с вашим лицом это выглядит как издевка, а не как объективная попытка разобраться – топнула башмаком, прищурилась, возразила Хина, начиная сердится на него.
- А как вы предлагаете иначе реагировать на эту эпидерсию?
- Шутить тут должна я, а вы смеяться.
- Хаха. Уже смешно. Но у меня, получается лучше. Так что там про якоря?
- …Процесс установки якоря базируется на когнитивном согласовании и визуализации образа конечной точки прибытия… – продолжила рассуждать Хина, присаживаясь на бетон, свешивая ноги с платформы и болтая ими в воздухе – и это, судя по всему, математически-случайная точка, по также случайным, но при этом статистически-невозможным причинам идеально совпавшая с какой-то ошибочной, но оказавшейся полностью идентичной ей сигнатурой, вероятнее всего спорадически возникшей в процессе формализации образа-якоря, как результат, кратковременной случайной помехи или абберации, возникшей вследствие биологической неточности вычислительного алгоритма.
- То есть диспетчеру что-то приснилось или он отвлекся, и мы сейчас где угодно, но только не там, где должны были быть, всего лишь с того, что в поток его обработки попала случайная картинка, идеально совпавшая с этой? – уточнил Альберт, садясь рядом с ней. Открыл саквояж и достал из него завернутый в бумагу бутерброд с мясом зеленью и майонезом.
- Ага. И как результат, вследствие возникшей квантовой запутанности, эта галлюцинация сработала как идеальный якорь, потому что если бы не было этого полного совпадения, то перемещения бы не случилось физически – ответила она, словно проверяя, кроша своими мягкими киборгизированными пальцами старый выщербленный цемент.
- Так. Значит тут все понятно. И это мы выяснили. Мы неизвестно когда и неизвестно где, просто потому что так случайно совпало – жуя бутерброд, заключил Альберт, зачесал висок – тогда другой логичный вопрос. Если это был нештатный инцидент, и мы здесь, алгоритм все равно должен был отработать и кого-то отправить в Нокру…
- Да, учитывая опыт подобных аномалий, с математически-невозможно малой вероятностью возникающих в процессе квантовых перемещений, в Нокру должны были прибыть наши копии… - ответила она и заморгала, словно сама пытаясь осмыслить этот вывод.
- Либо это мы копии – согласился Альберт и чуть улыбнулся – так. Но как тогда нам проверить эту теорию?
- Альберт, это не смешно! – окончательно рассердилась, воскликнула Хина, требовательно протянула руку – дайте бутерброд. Мне надо заесть стресс.
- Пожалуйста, ваше высочество! – согласился Альберт, протянул ей бутерброд – только умоляю вас, Хина, не потолстейте с майонеза. Вы и так весите сто тридцать килограмм. При вашем росте это ужасно.
Она вырвала из его рук бутерброд и вцепилась в него зубами, отмахнулась от него резким движением плеча.
- Это дизайнерский носитель такой, а не мой вес! – сама пытаясь не смеяться, с набитым ртом ответила она ему. Прожевав кусок, заявила.
- Так значит это мы копии, говорите? А почему не оригиналы? Что за унижение моей персоны?
- Так будет легче принять объективную истину произошедшего – резонно ответил Альберт – мы тождественны сами себе, как результат дублирования при ошибке процесса квантовой телепортации, но лично для нас это все равно ничего не меняет, потому что субъективно мы сами для себя неповторимые, прекрасные оригиналы. И обратное все равно невозможно доказать технически.
- Вы сейчас у меня пинка получите! – весело возмутилась она, с силой толкая его плечом, отчего саквояж упал с его колен вниз на рельсы. Альберт спрыгнул следом и, резко схватив Хину за руки дернул вниз, отчего она, чтобы не упасть, коротко вскрикнув, со смехом откинулась назад, спиной на платформу, опрокинула на себя бутерброд с майонезом и едва не попала ему в лицо ботинком.
- Копия великой герцогини Гирты, Хины Дорс! – засмеялся Альберт, отскакивая в сторону, уклоняясь от ее попыток лягнуть его ногой.
- Да, полнофункциональная копия и что? – крикнула она ему со смехом, спрыгивая вслед на рельсы и с силой толкая его своими киборгизированными ладонями в плечи, отчего он едва устоял на ногах, и чуть не опрокинувшись в кусты.
- Отставить! – хватая ее за руку, прикрикнул он, выставляя вперед ладонь – все! Давайте серьезно!
Она резко дернула рукой, высвобождая запястье из его ладони. Принялась придирчиво и резко отирать со своей нарядной серой с серебром мантии разбрызганной из бутерброда майонез.
- Придурок! – обиженно крикнула она на него.
Альберт же подобрал свой саквояж, забросил его обратно на платформу и, ухватившись руками, запрыгнул следом, присел на корточки подальше от края так, чтобы она не могла достать до него и стащить вниз.
- А если без шуток – заявил он – это реально почти как в глупой фантастической книжке!
- Вот бы вы хоть одну книжку в жизни прочли! – окончательно принимая правила игры, подошла, протянула ему руку Хина, чтобы он помог подняться ей на платформу, с усмешкой уставилась в его лицо, когда он, прилагая все силы, безуспешно попытался подтянуть ее наверх.
- Межпространственное завоевание пошло не по плану – констатировал он, когда она самостоятельно запрыгнула на платформу следом. Снова сел на край, уставился на нее, с восхищением и улыбкой наблюдая ее растрепанный задорный вид.
- Мы же из Гирты – ответила она, садясь рядом с ним и хватая его под руку – так что это было предсказуемо. Ну и что теперь?
- Как что? – с готовностью ответил он – все как по плану. Берем образцы, анализируем местную информационную инфраструктуру и фауну, комбинируем биоактивные агенты и ассимилируем это захолустье, пока другие Альберт и Хина, как конченные неудачники только готовятся в Нокре к синхронизации с ковчегом.
- Вы, Альберт как всегда! – засмеялась, оскалилась она, энергично, с силой ласкаясь виском к его щеке.
- Вы расшифровали их код?
- Ага, уже В отличии от вас, начала анализ, сразу как только осуществила доступ. В их информационной структуре доминируют четыре основных языка, передача и обработка информации осуществляется с использованием цифровых шифрования и технологий с шестнадцатиричной системой счисления. Есть доступные для взаимодействия ранние вычислительные модели нейроморфного типа. ДНК единственного доминирующего разумного вида в целом близка с нашей. Они сами выложили ее модель в открытом доступе в свою информационную сеть, и пока вы тут дурачились, я уже примерно сконфигурировала необходимый вирус для ассимиляции и необходимую синтетическую бактерию-носитель для его эффективного распространения. Но для нее нам теперь нужны функционирующие тестовые образцы.
- Это не проблема, найдем – согласился Альберт, беря ее за пальцы и с интересом разглядывая ее плотную темно-серую синтетическую кожу и мягкие пластины на пальцах и тыльной стороне кисти.
- Я загрузила вам расшифровку их языковых формаций и подборку справочных данных, ознакомьтесь – сказала она, откидывая полу плаща, под которым за ее спиной из талии, через разрезы ее тяжелой серой мантии, выглядывали длинные черные сегментированные щупальца, которыми она обняла его за плечи и притянула поближе к себе.
- Еще нам нужен доступ к их финансовой системе и защита от обнаружения – рассудил Альберт.
- Учитывая примитивность их кода и шифрования, уже – согласилась, ответила она с улыбкой.
- Значит, настоящая Хина так и останется младшей наследницей герцогской семьи Гирты, а вы станете королевой нашей будущей великой империи – кивнул, гладя ее щупальца, Альберт – а я буду императором, или у вас есть другая кандидатура, ваше величество?
- К сожалению или к счастью, из-за этого сбоя только вы, Альберт – ответила она с улыбкой – и даже если среди местных есть лучше, здесь только мы с вами, как представители нашего вида.
- Тогда, когда придет время, нам понадобится королевский дворец.
- Только не как у них – брезгливо повела скулой, ответила она – их архитектура и стиль – уродство.
- Нарисуем и построим как дома и даже лучше – с улыбкой ответил он – все равно весь их культурный код, похоже по вашей выборке, несет все признаки коллапса и деградации модели, и его придется сносить и переделывать. Император Всего, Альберт и королева монстр-с-щупальцами, Хина. Звучит же! Как в настоящем рыцарском романе ужасов. Встретимся с нашими дублями, сравним, у кого лучше получилось, если конечно когда-нибудь пересечемся во вселенной.
- Только нам, в отличии от них, без ковчега и свиты придется делать все собственноручно. Понадобятся большие вычислительные мощности, которых у нас пока нет. Это конечно не будет проблемой, когда мы начнем ассимиляцию и сможем задействовать нейроресурсы хотя бы нескольких миллионов их единиц. Но у меня нет доступа к нашим глобальным массивам энграмм. А количество наших внутренних энграмм крайне ограничено физическим объемом ядер. Так что будут сложности с технологическим переходом… Хотя это тоже сугубо вопрос разработки и времени… - начала было она рассуждать вслух, но ее прервал громкий и резкий недобрый крик.
По рельсам к ним приближались двое в засаленной рабочей одежде и инструментами в руках. Смотрители путей или обходчики. Хина повела рукой. По окружающему пейзажу, как будто пробежала рябь, слово на миг померк солнечный свет.
- Эй! Кто такие?! Че тут делаете? – крикнул им один из мужчин, доставая какой-то прибор и прикладывая его к голове, чтобы, судя по всему, передать какое-то сообщение. Но отчего-то тут же отнял его от уха, начал в недоумении тыкать пальцем в него, словно пытаясь понять, что с ним случилось.
- А вот и тестовые образцы! – весело заявил Альберт, кивая на них – кажется, они хотели поднять тревогу.
- Да, эти сгодятся – оценивающе прищурилась в их сторону, согласилась, ответила Хина, неспешно убирая обратно под плащ щупальца и отпуская его руку. Подметила скептически – вот пижоны! Совсем не такие, как они себя приукрашивают в своих медиа. Ну да ладно, отмоем, унифицируем, сделаем из этих варваров нормальных людей. Альберт, ступайте, заткните их, чтобы не орали и приступим – прибавила с явной досадой - и как всегда. Мы не дома, и даже тут отдохнуть, спокойно посидеть на солнышке хотя бы полчаса не дадут.
***
Из глубин моря.
Сигберт встретил ее на берегу моря. Во время одной из своих дальних конных прогулок, в попытках найти то место, рядом с которым, недалеко от берега еще весной, упал с неба огромный черный камень, что поднял огромную волну, поломав и выбросив на берег множество рыбацких лодок в прибрежных деревнях, лежащих во владениях его семьи.
Он заметил ее издалека. Укрывшись длинной морской травой, белой, неподвижной фигурой она сидела на черном плоском камне, смотрела на холодные серые и безбрежные, смыкающиеся на горизонте с таким же серым безрадостным небом, волны. Приказав своим людям подождать его, Сигберт оставил своего коня на краю высокого, поросшего черными елями каменистого обрыва и спустился к ней. Как будто ожидая его, она сидела без всякого движения и, подходя, Сигберт было даже подумал, что перед ним не человек, а вынесенная на морской берег волнами, какая-то диковинная, искусно выполненная должно быть очень известным мастером, скульптура.
Так, по привычке держа ладонь на рукояти меча, он смело подошел к ней, и только когда он был уже в паре шагов от нее, словно за громким плеском волн и порывами ветра различив его приближающиеся шаги, она повернула к нему голову. Подняла свои большие, неподвижные и яркие, как будто светящиеся изнутри, немигающие глаза, обратилась к нему.
- Не подходи – предупредила она.
Сигберт едва подавил в себе дрожь. С высоты, с обрыва и со спины он видел только ее тонкие, гладкие и необычайно изящные, как будто вылепленные из гипса, руки и длинные темные волосы, спутанные с такой же темной морской травой, но теперь, вблизи, увидел ее истинное обличие: ее округлое, бледное как у утопленницы лицо без рта и ноздрей. Как будто тот самый неизвестный скульптор забыл сделать их, оставив ей только бугорок носа и сомкнутую линию губ. Но что поразило его еще больше, так это то, что, заговорив с ним, она не произнесла ни звука, но ее голос отчетливо прозвучал у него прямо в голове, так как будто он на самом деле слышит его.
Но Сигберт был смелым и образованным молодым человеком и не испугался. Только покачал головой, смело подошел к ней и, сняв свой плащ с меховым воротником и капюшоном, не спрашивая ее разрешения, укрыл им ее плечи и, окончив это действие, с вежливым поклоном отошел на пару шагов в сторону.
- Ты зря это сделал. Я тебя предупреждала – нисколько не воспротивившись этому жесту, только и сказала она ему.
- Не зря – ответил Сигберт и внезапно, несмотря на всю необычность ее вида, почувствовав к ней какое-то доверие, признался – я искал, где упал в море метеор, а нашел тебя.
- Значит это судьба, и я заберу тебя с собой в море! – внезапно засмеялась она и его захлестнула волна какого-то чуждого и непривычного ему буйного веселья, как будто он внезапно стал ощущать ее чувства.
- Это я тебя заберу – улыбнулся он и как человек любознательный, спросил – а как ты ешь?
- Могу пить кровь – ответила она, поднимая руки и демонстрируя ему присоски на ладонях. Точно такие же были и на ее исцарапанных о камни ступнях.
- Когда учился в университете, видел похожие на кафедре – разглядывая ее белые, гладкие ступни, которые она, подогнув колено, улыбаясь своими большими сияющими глазами, демонстрировала ему, ответил Сигберт. Подсел на камень рядом с ней. Уже совсем другое волнение захлестнуло его душу. За себя он не боялся: он доверял своим спутникам, умелым, опытным и отважным друзьям, что сопровождали его в поездке и сейчас ждали невдалеке, готовые в любой миг прийти на помощь.
- Ты из моря?
- Да – ответила она – а ты студент?
- Разве я по виду недоросль? – переспросил он. Совсем недавно ему исполнилось двадцать шесть. Он был среднего роста, от постоянных поездок и тяжелого физического труда худ, но при этом, не в пример селянам, постоянно испытывающим невзгоды и лишения, сложен крепко и стройно. Его открытое и смелое лицо украшали короткая светлая борода с усами, твердые светло-серые глаза и длинные волосы, собранные в украшенную черно-желтой гербовой лентой косу. Окинув его внимательным взглядом, она улыбнулась его виду и сказала.
- Не знаю, наверное, не похож.
- Магистр философии по естествознанию университета Гирты. У отца отвечаю за все, что связано в хозяйстве с расчетами и рудным ремеслом.
- Что за минерал этот камень, на котором мы сидим?
- Здесь, на побережье везде базальт. А южнее, в устье Керны, – гранит.
- А сернокислый селен, знаешь такой? – царапая длинным острым ногтем камень, как будто проверяя его, ответила она. В его голове звучал ее смех.
- Это какой-то промышленный катализатор. А у нас тут даже электричества нет, вручную работаем. В основном добываем галенит и колчедан. Но если хочешь, могу посмотреть тебе в энциклопедии – ответил он, вспоминая свои студенческие годы и веселые академические беседы, которые, вдоволь заготовив на весь вечер и ночь дешевого табака и кислого яблочного вина, регулярно устраивали они с сокурсниками.
- Найди, покажешь. Ничего не знаю о нем, кроме названия и то не помню, откуда оно. Сколько себя помню, видела только воду и глубину.
- В море хорошо, когда ясно и ветер попутный. Поехали со мной – предложил он, несмотря на ее мокрый от морских брызг и промозглого ветра, нечеловеческий облик, слушая ее одновременно веселые и по-детски наивные слова, все сильнее чувствуя рядом с ней какую-то душевность и теплоту.
- Если у вас там есть море, скалы и глубоко, то поехали – как само собой разумеющееся, ответила она – но не сегодня. Приходи завтра.
- В эту глушь ехать далеко, а до ближайшей деревни пол дня пути.
- Тогда послезавтра или в другой день.
- Приеду. Но попытаешься сожрать меня, я тебя зарублю. Не посмотрю, что ты женщина.
- Зачем мне тебя жрать? Разве что для развлечения. Вкусы я все равно не различаю. Мне достаточно рыбы и морской травы с водой.
- Ладно – ответил он – тебе что-нибудь привезти?
- Привези мне одежду и на чем можно лежать – без промедления ответила она, продемонстрировала глубокие синеватые ссадины на руках и ногах, по всей видимости оставшиеся от острой гальки и камней – другого носителя у меня нету, а этот быстро изнашивается в таких условиях.
- Привезу – ответил он – а как тебя зовут?
- Астальда.
- Хорошо, Астальда. Я Сигберт, сын Хартвига, внук Леопольда.
- Я запомню.
Он встал, поклонился ей и, оставив ей свой плащ, развернулся и пошел к каменистому склону, на вершине которого под соснами оставил свою свиту, что сопровождала его.
- Ну как? Поговорили? – встретил его на склоне, спросил его наставник. Мужчина лет сорока, которого Сигберт знал еще с детства, и которого его отец, граф, еще с малолетства назначил обучать его верховой езде и обращению с оружием.
- Да – задумчиво ответил Сигберт.
- Лучше бы ты к ней не подходил – ответил наставник, недвусмысленно демонстрируя ему свой лук с наложенной на тетиву стрелой.
- Наверное.
К ним подошли остальные, что уже успели развести между камней костер. Начали расспрашивать его, что он видел там, на берегу. Но Сигберту не хотелось рассказывать. Он был взволнован этой встречей, а еще больше тем, что отчего-то в его душе зародилось тревожное предчувствие, что после этой встречи, вся его жизнь пойдет совсем по-другому.
К вечеру они вернулись в деревню, из которой выехали днем. И, лежа на жесткой деревенской постели в доме местного альдермана, любезно предоставившего для молодого графа и его людей свое жилище, долго не мог уснуть. Лежа в темноте, ворочался, думал об этой необычной, встреченной и на берегу женщине и разговоре с ней. Вспоминал сказанные ей слова, проговаривал их в голове, представлял как наяву, ее глаза, ее белые руки, ее звучащий как будто на самом деле смех. Беспокойные и неясные мысли и чувства, которых он никак не мог осмыслить, тревожили его. А утром, проснувшись с рассветом от холода и стоящей в комнате сырости, он сказал своим сопровождающим ждать его в поселке, взял с собой несколько одеял и свою запасную одежду, и, купив у местного мастера деревянный гребень, вскочив в седло, помчался обратно, всю дорогу терзаясь тревожными мыслями о том, что не найдет их недавнего места встречи, а если и найдет, то ее там уже не будет.
- Получилось съездить быстро. Это тебе – отчитался, как отчитывался по завершению служебных поездок перед отцом, сказал он ей, с каким-то замиранием сердца подходя и протягивая сверток знакомой белой фигуре.
Она обернулась. Сигберт снова содрогнулся от волнения. Ее лицо изменилось: теперь у нее были и нормальный нос и рот, а глаза как будто чуть уменьшились, стали не такими большими и яркими. Пропали и присоски на руках и ступнях. Остались только белые глубокие следы, что, глядя на них, заставило его изумиться еще больше и даже подумать, что тот ее облик, который он видел вчера, при первой их встрече, был всего лишь его фантазией или мороком.
- Я стала почти как вы – наблюдая с каким интересом он разглядывает ее, сказала она уже нормальным человеческим голосом, глухим и певучим, и неумело поводя губой, как будто с непривычки, улыбнулась.
- Вот, возьми, оденься – передал ей вещи и отвернулся он – я принес гребень для твоих волос.
- Тогда не оборачивайся – предупредила она.
Он не стал ее обманывать. Сел на камень, отвернувшись в сторону черного леса на серых скалах. Дождался, пока она оденется и сама не подойдет к нему.
- Теперь поедешь со мной? – спросил он, оглядывая ее. Одевшись в его мужской наряд, она расчесала свои длинные темно-русые, блестящие, как будто все еще мокрые от морской воды волосы и заплела их в косу. Она была почти одного роста с ним, и, глядя на нее, облаченную в повседневную людскую одежду, улыбающуюся, лишенную прежних нечеловеческих черт, он внезапно поймал себя на мысли, что ни разу в жизни, ни во время учебы, ни когда сопровождал отца в его поездках в Гирту, где видел много самых разных нарядных и прелестных девиц, не встречал женщины симпатичнее и приятнее нее.
- Да – ответила она, глядя на него своими лучистыми глазами – только конь твой везти меня не захочет.
И вправду, когда они поднялись по крутому каменистому склону, где Сигберту, как самому настоящему галантному рыцарю, пришлось протянуть ей руку, чтобы она не оступилась, отчего, подивившись, насколько холодная и сухая у нее кожа, он едва не отдернул ладонь, его верный конь, недоверчиво и негодующе затряс гривой и отстранился от его спутницы.
Но она, безрассудно-смело подойдя к нему, положила руку ему на морду и сказала ему:
- Тихо – отчего зверь испуганно задрожал, попятился от нее и присмирел. А огромна пятнистая рысь, что всегда сопровождала Сигберта в его поездках, и которую еще мохнатым желто-зеленым котенком подарил ему в детстве как питомца и верного друга отец, только еще больше ощерилась, и с рычанием, не приближаясь к ней, в ярости заходила между деревьями вокруг.
- Прекрати! – приказал ей Сигберт - это моя женщина!
Погрозил ей пальцем, но рысь, как делают все своевольные кошки, что, в отличии от безвольных и бестолковых собак, всегда покорных таким же глупым и трусливым как и их хозяева, людям, всегда имеют по каждому поводу собственное мнение, не послушала его. Так и пришлось им идти пешком. Впереди Сигберт с Астальдой, за ними на длинной веревке лошадь Сигберта, а позади, на некотором расстоянии, его верная, всю дорогу недовольно ворчащая себе под нос, рысь. Такой процессией, весело беседуя о самых разных вещах, о камнях, о море и деревьях, о птицах и травах вокруг, только к вечеру они и вошли в поселок.
- Если бы ты не вернулся, твой отец бы нас всех из дома вытурил – покачал головой юный племянник Сигберта, когда они вошли на двор альдермана, прервав своим появлением их ужин.
- А мы уже со священником договорились отпевать! – пошутил сын сенешаля замка.
- Представь нам прекрасную леди – сказал наставник, приглашая их к столу.
- Астальда – обведя бешеным взглядом друзей, ответил Сигберт и, снова содрогнувшись от того, насколько холодные у нее ладони, взял ее за пальцы и проводил ее к столу.
- Ничего хорошего тебе с этого не будет – сказал наставник ему, когда они вышли из дома на крыльцо. Стояли, курили в темноте. Продемонстрировал ему свой огромный револьвер с дорогими столичными патронами, который всегда носил с собой.
- Я так сразу и сказала – ответила Астальда, выходя к ним из дома, словно услышав их беседу и решив поучаствовать в ней. За время ужина они ни разу не притронулась, ни к питью ни к еде. Ни к каше, ни к ароматному вареному с жиром картофелю, ни к тешенным цыплятам, ни к сладкому сбраженному меду.
- Кто вы? – спросил наставник.
- Астальда – ответила, как сообщила она – а мой порядковый номер вам ничего не скажет. Но я не нечисть и не морское чудовище – и прибавила – я повреждена. Доставьте меня в Гирту. Пешком я не дойду.
- Номер? Повреждена? Ясно. Раз надо, значит доставим – внимательно глядя на нее, ответил наставник, убирая револьвер. Он многое повидал в своей жизни, многое знал и был человеком рассудительным и опытным.
- Значит это ты упала в море? – сидя рядом с ней уже в своей комнате при свете горящей керосиновой лампы, догадался, спросил Сигберт.
- Да – ответила она, поводя ладонью над открытым пламенем, как будто играя с ним – критический сбой.
- И что теперь?
- Теперь уже ничего – как-то печально ответила она, показала не себя пальцем – моего основного ядра больше нет. Это все, что от меня осталось. И этот носитель тоже скоро отключится.
- Как скоро? – кивнул Сигберт – с этим что-то можно сделать?
- Поддерживать его.
- А в Гирте, значит, тебе должны помочь?
- Не думаю. В полной мере меня уже все равно не восстановить. Разве что из копии, но это будет уже совсем другое изделие… Просто остались в памяти какие-то разрозненные картины, что я видела, когда проходила над ней. Хочу посмотреть на большой город.
- Тогда я отвезу тебя в Гирту. Покажу тебе ее. Я там в университете учился, знаю все.
Она заморгала, чуть улыбнулась его молодцеватым словам и распустила свою косу. Он подсел к ней на кровать и, обняв за плечи, уложил рядом с собой.
Она не сопротивлялась его действиям, только спросила.
- Ты не мерзнешь? – кладя свою тонкую белую руку поверх его крепкой, привычной к рабочему инструменту и мечу, ладони.
- Нет – ежась от холода, что, как от камня на морском берегу, исходил от ее тела, ответил он. На какой-то момент ему стало страшно, что на самом деле все, что она говорила сегодня, это от начала и до конца наглое, низменное вранье. Она приворожила его и на самом деле она нежить, и ночью она встанет и выпьет кровь из всех, кто сейчас в доме: помогая отцу в его административных делах, он знал, что бывают и такие случаи, но, вспоминая как они провели сегодня в дороге день, глядя в ее как будто светящиеся изнутри нечеловечески-ясные глаза и радостную, благодарную улыбку, он внезапно поймал себя на мысли, что если это и так, то это были самые лучшие его день и вечер в его жизни. И, сказав самому себе «будь что будет, на все Воля Божия», он мысленно перекрестился, от чего ему стало окончательно спокойно на душе. Она же придвинулась к нему, разделив их одеялом, чтобы он не мерз и, положив ему руку на грудь, ласково прижалась к его щеке своим лицом.
Так, несмотря на всю его усталость, после дальнего пути по лесу, они еще долго и тихо, чтобы не разбудить спящих в других комнатах, говорили в темноте так, как будто знали друг друга всю свою жизнь и, томясь годы в ожидании, встретились после долгой разлуки. Он рассказывал ей о Гирте, столице их герцогства, о том, как учился там, а после многократно бывал в ней с братьями и отцом, а она расспрашивала о том, как живут здесь люди, об урожае, о тайге и о нуждах селян, дополняя его слова своими знаниями о погодных явлениях и природе, о которых, казалось, как будто знала все. Но, сколько он не расспрашивал ее о том, что с ней случилось, откуда она и кто она такая, она отвечала неясно и уклончиво, как будто сама не знала что с ней произошло. Как он понял для себя с ее сбивчивых слов, она проснулась и долгое время провела в темной морской пучине, куда через мутную толщу серо-зеленой воды не пробивался ни один солнечный луч. Потом что-то вынудило ее подняться на поверхность и, достигнув безлюдного каменистого берега, она провела там еще много ночей и дней, скрываясь между скал и в воде от рыбаков и охотников, пока не увидела группу людей Сигберта. И, издалека приметив его среди других мужчин, укрывшись морской травой, решилась выйти на берег, в надежде на то, что именно он заметит ее и подойдет.
- Значит, наша встреча была предрешена – выслушав ее, рассудил, улыбнулся он.
- Да – ответила она – не знаю, зачем я это сделала. Не было никаких объективных причин. Просто поступила именно так, без всякой логики.
Но он, даже не успев подумать, что ответить ей, будучи безмерно усталым после сегодняшних приключений, уже закрыл глаза и уснул.
На утро он не нашел ее рядом, и в тревоге, вскочив, услышав громкие голоса во дворе, глухое звериное рычание и радостный смех, подошел к окну. Там, прямо посреди двора, припадая на задние лапы, готовясь к прыжку, ворчала, грозно вышагивала, его верная рысь. Астальда стояла перед ней с хворостинкой в руках, а когда кошка бросилась на нее, ловко, как будто заранее зная каждое ее движение, отошла в сторону и звонко стеганула ее поперек спины. Многочисленные зрители: семья альдермана, какие-то селяне и друзья Сигберта, что столпились на крыльце, у частокола и у ворот, держась подальше от разъяренной кошки и не вмешиваясь, засмеялись, потешаясь этой опасной игре. Но Сигберт громким окриком прервал ее, выбежал во двор, подбежал к своему питомцу и, вцепившись в ее жесткую шерсть на загривке и ошейник, нисколько не обращая внимания на ее ворчание и яростное мяуканье, потащил ее прочь.
- А ну прекрати! – кричал он на рысь, с силой удерживая ее и садясь на нее сверху – хватит! Фу!
- Да, девка-то ловкая! – одобрительно кивал наставник – такая и постель вмиг постелит и горницу приберет!
- Кошку твою отшлепала и тебя также шлепать будет! – радостно заявил племянник.
- А щупальца у этого морского чудища есть? – ерничал, ломался, сын сенешаля замка, изображая нечто из глубин, растопырив пальцы и подняв над головой руки.
Сигберт не выдержал, изо всех сил удерживая рысь, засмеялся и крикнул ему в ответ.
- Щупальца тебе? Женись на осьминожихе!
Астальда отбросила хворостину, весело прищурилась, глядя на его борьбу. Заулыбался и Сигберт, присел рядом со свой кошкой, лаская, прижал к себе ее усатую, украшенную жесткими серыми бакенбардами, обиженную голову. Гладил, трепал, обнимал ее до тех пор, пока она не прекратила обижаться и с ворчанием отворачиваться от него.
Домой в замок они вернулись только спустя еще три дня, на лодке, которую предоставил им один из рыбаков. Шли быстро, по свежему северо-западному ветру и спокойной воде. Останавливались в рыбацких деревеньках на ночлег. За разговорами и чаепитиями, в которых, по мере знакомства со спутниками Сигберта, стала участвовать и Астальда, проводили темные вечера. Ложились поздно, спали в лодке днем, привалившись к бортам, подложив под головы тюки с вещами и неудобно поджав ноги. Первые два дня, как и все предыдущие, было пасмурно, а на третий, к вечеру, когда ветер окрепчал и принес тучи, начал моросить дождь. На четвертый день пути вышли рано, еще перед рассветом и после полудня были уже дома.
Встречать их на пирс вышел уже оповещенный обо всем высланным вперед вестовым отец. Неодобрительно глядя на сидящих в лодке с высоты каменного причала снизу вверх, приветствовал сына и его спутников.
- Мы не знаем кто и что это такое. Я не могу пустить ее в дом – строго заявил он Сигберту – ты знаешь правила. Их придумал не я. Они написаны кровью.
- Знаю – твердо сказал ему Сигберт – ты прав. Мы идем в Гирту. Там разберутся.
- Возьмешь мою лодку – сказал отец – отправитесь завтра утром. Довезешь товар, передашь поверенному. Можешь переночевать у себя, но она останется на берегу.
- Он прав - сказала Астальда, выслушав Сигберта, передавшего ей сказанное отцом. Ее взгляд стал колючим и внимательным, как будто какие-то смутные воспоминания о чем-то плохом и одновременно очень ответственном и важном на миг встревожили ее душу. Голос стал твердым и ледяным – не спорь с ним. Он обязан думать о безопасности своих людей. Как обязана и я… И ты будешь обязан поступать точно также, когда станешь после него.
***
Ночь он провел с Астальдой в хижине на берегу, поужинав тем, что принес им по приказу отца слуга. А наутро, с рассветом зайдя в замок, чтобы попрощаться с отцом и матерью, братьями и сестрой, и вместе с наставником, племянником и еще несколькими верными людьми, что должны были сопровождать его на пути в Гирту, отстояв молебен перед дальней дорогой, спустился в уже стоящую у пирса, приготовленную с вечера к отплытию ладью,
Небо было серым и пасмурным, печально и глухо шлепали о старые камни причала тяжелые темные волны. Отходя от берега, Сигберт обернулся. Долго и пристально смотрел на провожающие его на берегу фигуры отца и семьи, что презрев холодный проливной дождь, вышли проводить его в путь и благословить в дорогу. Но как только они отошли достаточно далеко и подняли вмиг подхваченный ветром парус, лодка, заметно кренясь под его ударами, закачалась на волнах и помчалась по ним, и не прошло и четверти часа, как очертания родного замка, черепичные крыши домиков городка и мачты стоящих у набережной рыбацких лодок скрылись за изгибом скалистого берега. И только громада центральной башни крепости еще какое-то время была видна над скалами и черной изломанной линией стоящего на них леса, но и она вскоре тоже стала неразличима. Как и вся его прежняя жизнь до недавней встречи, исчезла за серой и унылой, накрывшей море и берег, дождливой пеленой.
Путь был тяжелым. Всю неделю, сколько они шли вдоль побережья на юго-восток в сторону Гирты, не переставая лил холодный и промозглый дождь. Ладья металась по волнам, раскачивалась на ветру. Гудели натянутые канаты. Тяжелый мокрый парус беспрестанно и неровно, неприятно хлюпал над головой. Серые однообразные очертания скалистых склонов берега по левую руку невдалеке, острые серые камни и стоящий на них бесконечный и черный непроходимый лес, навевали тоску. Но впадать в унылую меланхолию не было ни времени ни сил: постоянно приходилось заниматься тяжелыми работами, вычерпывать перехлестывающую через борта, протекающую в щели между досок, льющуюся потоком с мокрого паруса, воду, нести вахту на румпеле, на который приходилось наваливаться всем весом, чтобы удержать курс и их не сносило в открытое море. От усталости хотелось просто привалиться к борту хоть куда-нибудь и уснуть, но в промокшей насквозь одежде, что приходилось постоянно отжимать от воды, на продувающем как будто сразу со всех сторон, холодном и промозглом, морском ветру, от которого негде было укрыться, не было ни отдыха, ни сна, ни покоя. Даже мокрая рысь, что уже не рычала на Астальду, а лежала, забившись в щель между ящиками, и дрожа от холода, грустными глазами, печально, неподвижно и обреченно смотрела на таких же замерзших и мокрых, мрачных и усталых людей, совсем впала в уныние и смирилась со своей участью.
И только сама виновница этих злоключений, казалось, не испытывала никаких неудобств от бесконечного ветра, проливного дождя и раскачивающих суденышко тяжелых и резких морских волн. Заняв место на носу лодки, откинув с мокрой головы капюшон плаща, она неподвижно сидела, охваченная какими-то воспоминаниям или мыслями, задумчиво смотрела куда-то вдаль, и лишь временами, как будто просыпаясь от этой своей дремы, медленно поворачивала голову, оглядывалась вокруг. Несколько раз Сигберт и его спутники видели, как она резко перевесившись через борт, хватала из воды рыбу. На что все оборачивались к ней, как будто ждали, что сейчас она будет рвать ее руками и есть. Но она каждый раз только смотрела на нее и выбрасывала за борт. И от этого зрелища, от ее нечеловеческой быстроты и ее внимательного пристального взгляда, каким она смотрела не свою добычу, стараясь отвернуться и прятать его от спутников, всем становилось как то особенно тревожно в одной лодке рядом с ней. В такие моменты, не сговариваясь, каждый бросал взгляд туда, где оставил свое оружие, но никто, даже Сигберт, не задавал ей вопросов и не одергивал ее.
- В Гирте скорее всего меня отключат – как-то по-особенному печально внезапно призналась она Сигберту, когда они сидели в комнате, остановившись на ночлег в гостинице одного из попутных прибрежных городков.
- Нет. Я не позволю – твердо ответил он – ты вернешься со мной в замок. Ты моя.
- Я тоже хочу остаться с тобой – ответила она, протягивая ему руку – но ты не понимаешь, кто я. Нам не суждено быть вместе.
И она отстранилась от него, встала и подошла к окну, за которым все также дул морской ветер и бесконечно шелестел дождь. А когда она отвернулась от него, уставившись в непроглядную темноту дождливой ночи, в тусклом свете керосиновой лампы Сигберту показалось, что она молча плачет, сдерживаясь изо всех сил чтобы не выдать ему свои раздирающие ее сердце чувства. Он подошел к ней и обнял ее за плечи, развернул к себе. Ее лицо было горестным, глаза печальными, но ни одной слезы не упало из них. И от этого зрелища даже ему, в своих частых поездках по тайге и прибрежным городкам видевшему всякое, и где, постоянно выслушивая мольбы и просьбы людей он встречал людские горе, тяготы и нужду так часто, что уже давно научился сдерживать, глушить свое сострадание и ним, чтобы хотя бы самому не сойти с ума, догадавшись, что она просто не способна плакать как человек, и не может слезами излить свои отчаяние, страх и тревогу, отчего-то стало особенно больно и жаль ее.
- Все будет хорошо – это были единственные слова, которые он мог сказать ей – мы справимся с Божьей помощью. Все будет хорошо.
Спустя еще два дня они были в Гирте.
- Говоришь, все решает региональный диспетчер?! – крикнул, переспросил Астальду Сигберт, повышая голос, чтобы его не заглушали плеск воды и гулкий, далеко разносящийся над морем, возвещающий об окончании литургии в соборах и церквях Гирты, колокольный звон. Стоя на банке у мачты, обхватив ее локтем, чтобы не упасть, откинув капюшон с головы, он с восторгом разглядывал приближающиеся громады кварталов впереди, на берегу. Шпили колоколен, купола храмов, гордые стены и башни крепости на горе и лес мачт, стоящих у набережной и на рейде больших судов и малых лодок.
- Не пойдем к нему и все. Оставим все как есть. Ты же не обязана!
- Не пойдем! – обернулась к нему, любуясь им, заулыбалась, также звонко крикнула, ответила она ему.
К полудню они достигли пирсов, откуда, пришвартовавшись и поручив лодку своим людям, тут же направились по указанному отцом Сигберта адресу. Где верный и давний друг их семьи и сослуживец отца, которого Сигберт знал еще с самого детства, прочтя сопроводительное письмо, поручил его и его спутницу своим сыновьям, что поселили их в роскошной квартире, с видом из окон на обнесенный высоким стальным забором живописный сквер, электрическим освещением и горячей водой. А на следующий день, после отдыха и мытья, их повели в ателье, где галантный портной подобрал Астальде по размеру рубаху с бордовой вышивкой по вороту, нарядную синюю мантию, кожаные сапожки, пояс и бардовую ленту, которую сам же, модно причесав и подровняв ее волосы, вплел ей в косу. Когда же все приготовления были окончены, и веселая молодежь после долгого спора все же рассудила, что теперь они с Сигбертом выглядят достойно их компании, повели их в известный салон, где представили подругам и друзьям. Покинув который, как только на кварталы упали первые вечерние сумерки, большой компанией пошли гулять по улицам и набережным города. Где за беседами, угощаясь из бутылок с самыми разнообразными напитками, которых они вдоволь, вместе с ароматным сыром, жареным мясом, сладким хлебом и мятным печеньем захватили с собой на прогулку, наслаждались видами вечерней Гирты, ясной нежаркой погодой и задувающим с моря свежим ветром, любовались закатом над заливом, городскими пейзажами и рекой.
- Вот как у вас здесь! – радостно улыбалась, смеялась. Астальда, с восторгом глядя на подсвеченный снизу фасад огромного храма, стоя посреди мощенной серым булыжником брусчатки, площади.
- Вы еще ничего не видели! – весело заявили ей.
А ближе к полуночи они посетили поместье одного известного графа, что лично приветствовал Сигберта как сына своего давнего сослуживца и знакомого, и провел их на террасу на скале, с которой открывался вид на город, реку и залив, где было много нарядных людей, стояли большие деревянные столы над которыми горело множество ярких фонариков, и под музыку квартета в беседке, проходил званый ужин. По окончанию которого начались танцы и Сигберт с Астальдой не остались от них в стороне: вместе со всеми танцевали под так необычайно пронзительной и яркой, горящей в небе над заливом, крышами города и огнями проспектов, желтой июльской луной. И хоть Сигберт и выпил совсем немного, с непривычки он быстро захмелел. Так что с этого вечера он помнил лишь обрывки ярких картин, музыку, радостный смех и отдельные слова какого-то долгого веселого разговора обо всем подряд, который они вели стоя с кубками в руках у парапета террасы со своими новыми знакомыми. И что во время этой беседы к ним подошла худая, уже немолодая женщина в длинном белом платье и лиловом плаще и, отведя Астальду за руку в сторону, о чем-то долго говорила с ней. После чего предложила им с Сигбертом остаться у них в гостях, с чем они не стали спорить. А на следующее утро, проснувшись почти к обеду, весь следующий день они с Астальдой вновь гуляли по городу но уже только вдвоем. Смотрели на величественные храмы и дворцы, замок на горе и арочный, сложенный из бурого от времени кирпича и серого гранита, украшенный фонарями на массивных чугунных столбах, перекинутый высоко над водой через реку в незапамятные времена, много веков назад, арочный мост. На стены старого полуразрушенного бастиона на ее противоположном берегу, красно-белое здание ратуши на площади по одну сторону которой темная ограда герцогского парка, на столбах которой, на белых шарах фонарей, держа их в зубах и лапах сидели железные кошки, и вдали, в конце длинной аллеи, просматривался нарядный бело-голубой фасад дворца. А по другую, прямо напротив нее, возвышался непомерно величественный и огромный, какой не мог измыслить слабый человеческий разум и не могла возвести людская рука. непроглядно черный, вонзающийся прямо в небо своим острым шпилем, Собор.
К вечеру снова вернулись в дом известного графа, все также любезно пригласившего их присоединиться к семейному ужину. И только к концу следующего дня, вновь проведя его в проулках по улицам, проспектам, набережным и скверам Гирты, они снова вернулись к себе домой. Где, отдыхая после этих волнительных и радостных дней, лежа на широкой постели в одежде поверх мягких подушек и одеял, держась за руки, долго беседовали допоздна обо всем, что случилось со дня их встречи. Об их знакомстве на берегу, их тяжелом путешествии и о том, что за эти дни видели в городе.
- Я хочу навсегда остаться с тобой здесь – внезапно невпопад заявила Астальда, перебив их беседу, кивая в сторону окна, за которым от каменных стен кварталов, стоящих вплотную друг к другу многоэтажных зданий, с величественными фасадами, мансардами и башенками, эхом отдавался далекий стук колес повозок, говор множества идущих по улицам людей и бесконечно льющийся над домами, умиротворяющий и густой, бой колоколов многочисленных церквей, приглашающих прихожан на вечернюю службу.
- Я хочу быть такой, какая я сейчас. Ходить по этим улицам. Слушать, как смеются дети, как звенят флюгера и скрипят мачты. Как дует ветер за окном, как шелестят листья и стучит в окна дождь… - сказала она вдохновенно и торжественно - да, я знаю, это всего лишь миг достатка и счастья и большинство людей живут совсем не так, и у нас он тоже пройдет и нам с тобой тоже будет тяжело и будет много разного и хорошего и плохого. Будет боль, будут болезни, будет безысходная старость, будет горе потери и разлуки, когда кто-то из нас уйдет первым и второй останется в одиночестве… Я все это видела, смотрела на вас здесь в Гирте и там, на берегу, и теперь я хочу быть с тобой, быть такой же как ты. Такой же как вы все, настоящей, живой. Хочу чувствовать вкус еды и вина, ощущать радость, усталость, боль, ожидание, прикосновение твоей руки, холод ночи и свет солнца. Верить, надеяться и любить. Стать искрой, летящей в вечной ночной мгле из которой я родилась. Вспыхнуть, сгореть и погаснуть, когда придет мой срок.
- Я не отпущу тебя, даже если тебе прикажут – твердо ответил Сигберт – мы вернемся домой, и что бы не сказали другие, я не откажусь от тебя. Я хочу разделить с тобой свою жизнь, чтобы ты стала моей женой.
- Они сказали, что возможно заберут меня… Решают вопрос, будут ли поднимать со дна мои обломки. Но я не хочу этого. Ты говоришь что хочешь, чтобы я стала твоей женой, даже не представляешь, что я такое на самом деле… – ее голос стал печальным. В нем сквозили отчаяние и тоска – но я не желаю быть прежней, я не хочу возвращаться в это небытие. Я хочу прожить эту жизнь с тобой такой, какая я стала, и умереть, когда мой носитель придет в негодность... Но если они прикажут мне, дадут команду, в отличии от тебя, прикажи тебе Герцог, генерал или отец, я не смогу не исполнить этого, не смогу ослушаться ее… Это просто невозможно, потому что кем бы я не хотела быть, я не такая как ты и подобные тебе. Я же говорила много раз, а ты все не веришь. Ты просто не знаешь этого. Не понимаешь, что я, это все, что осталось от разбившейся машины. Ее воплощенное обличье для связи с вами, чтобы вы понимали меня и не ужасались моей сущности…
- Мне сказали, объяснили, кто ты – ответил Сигберт, положил руку поверх ее ладони – рассказали все. Я все это знаю. Но это неважно. Я достаточно видел тебя, полюбил и принял это решение, и теперь хочу, чтобы именно ты, такая, какая ты есть, была моей женой и самым близким другом.
- Ты не знаешь! Ты не видел ничего! – до боли сжав его пальцы, воскликнула она – я настоящая, это синтетический червь! Питающаяся кровью пиявка! Слепой и глухой, получающий информацию от датчиков и симбионтов, носитель искусственного машинного разума, навечно запертый в коконе, поддерживающем жизненную среду! Вычислительное ядро сложной машины, которая уже давно разрушена и мертва! Там, на дне, в вечной темноте глубин, я видела то, что осталось от меня! Искореженные останки корпуса, обломки которого разбросаны на много километров по дну. Их растаскивают и доедают уродливые глубоководные твари. Мое основное ядро полностью разрушено и мертво, его жизненные функции прекращены. Я почти ничего не знаю и не помню, у меня нет доступа ни к базам данных, ни к сети. И ни одна из моих систем, кроме этой не активна. Я вижу сигнал «сбой приема-передачи нейропатического интерфейса». А то, с чем ты сейчас говоришь, та, о ком ты мечтаешь - это одно из нескольких малых, второстепенных, самообучающихся ядер, условно самостоятельная симуляция с минимальным необходимым набором знаний и навыков, предусмотренных на подобный, аварийный, случай!
Она тяжело вздохнула и, чтобы не смотреть ему в глаза, отвернулась от него.
- Если меня восстановят в прежнем виде, если я снова стану такой, какой была, буду мыслить и действовать как должна, я буду отвратительна тебе. Потому что ты даже представить не можешь, для чего меня создали и что на самом деле я такое.
- Не становись – твердо ответил Сигберт, нисколько не смутившись ее слов - останься такой, какая ты есть. Если тебе прикажут, скажи, дай знак, я отберу у них тебя силой. В дружине моего отца пятьдесят человек. Они сделают все, как я прикажу.
- Это так не работает! – горько рассмеялась она – обещай мне…
- Что обещать?
- Что если меня возьмут под контроль, ты уничтожишь мое ядро. Оно здесь – она взяла в руки его руку и положила его ладонь себе на грудь – там, где у тебя сердце. Контролирующий этот носитель, синтетический червь-симбионт. Мой разум, моя воля, моя душа, моя память, моя сущность. Убей его, пробей мне грудь своим мечом и все закончится. Я не почувствую боли. Просто усну навсегда, счастливой тому, что повстречала тебя и прожила с тобой эти дни – она горько улыбнулась и вздохнула - а если они все-таки восстановят меня, я разобью себя о скалы так, чтобы даже они не смогли больше ничего сделать со мной. Я не хочу жить такой, какой была создана. Я…
Она затряслась от плача, заморгала глазами. Молча и горестно, не будучи способна пролить ни одной слезы.
- Обещаю – ответил Сигберт и, превозмогая холод ее тела, прижал к себе и обнял ее. Изо всех сил стараясь утешить, гладя ее по сотрясающимся от безгулного плача плечам, лаская ее длинные и необычайно жесткие, каких не бывает у людей, волосы.
Наутро они снова пошли в город и снова посетили известного и влиятельного графа, на этот раз уже в качестве официального визита, где Сигберт изложил ему свою просьбу.
- Значит, вы все уже знаете, и сделали этот выбор – констатировал граф, тяжело и непреклонно глядя на них, занявших кресла для посетителей напротив него в его кабинете перед его рабочим столом.
- Да, ваше сиятельство – утвердительно, официально и твердо ответил Сигберт – и я хочу просить вас об услуге.
- Я не делаю ничего просто так. Как минимум в дисциплинарных целях. Так что это не только в память о верности и добрых делах вашего отца и оказанных им мне услугах.
- Вы можете рассчитывать и на мою верность и мои будущие услуги, которые, в качестве наследника и будущего патриарха нашей семьи, если они понадобятся, я смогу оказать вам.
- Тогда заключим разумный договор. Ничего не обещаю, от меня это не зависит. Но я подумаю, как можно исполнить вашу просьбу.
Сигберт и Астальда вышли от графа подавленными. Потянулись дни. А, когда ожидание стало совсем тягостным и невыносимым и не радовали уже не прекрасные пейзажи кварталов и замков над рекой, ни уютная комната, ни вкусная еда, ни вино. И когда отчаяние и тревога окончательно подточили их надежду, затмив собой все остальные чувства серой и невыносимой, как ожидание исполнения уже вынесенного приговора, безысходностью, однажды утром в дверь их квартиры позвонил незнакомый черноволосый человек в длиннополой черной мантии и в таком же непроглядно-черном плаще. Громко стуча своей тростью о паркет, он прошел в зал, где в кресле у окна Астальда проводила все свое свободное время, вязала Сигберту шарф, который хотела оставить ему на память о себе. Нисколько не обращая внимания на поднявшую голову, грозно заворчавшую на него рысь, что лежала на коврике рядом с ней, ни сказав ни единого слова, уставил на нее свои пронзительные черные, чуть прищуренные, с какой-то эксцентричной хитрецой, при этом такие же неподвижные и пронзительные, почти такие же как и у нее, глаза, от чего Астальда внезапно вздрогнула, растерянно и испуганно опустила взгляд и тяжело вздохнула.
- Готово – сказал незнакомец, уже собираясь уходить – закройте за мной дверь.
- Что готово? – строго спросил Сигберт, загораживая выход, чтобы удержать его.
- Вам полный протокол команд, настроек и изменений в печатном виде предоставить? Вам эта информация по статусу не положена. Все, я переключил ее. Это все что вам нужно знать. Это изделие теперь ваше. Вернее свое собственное. И не забудьте поблагодарить вашего покровителя, это была его личная просьба.
- А что с основным ядром? – все также моргая, как будто ей что-то попало в глаз, спросила Астальда.
- По результатам проведенной диагностики вашей памяти – ответил незнакомец – изделие находится на труднодосягаемой глубине, в состоянии несовместимом с дальнейшей эксплуатацией вследствие удара о поверхность, а также воздействия давления и коррозии, вызванной длительным влиянием неравномерных гравиметрических колебаний и морской воды. Кокон разрушен, метаболические функции ядра полностью утрачены вместе со всеми энграммами, и восстановлению не подлежат.
- Это значит, что Астальда свободна? – уточнил Сигберт.
- Астальда? Она представилась вам своим позывным семантическим кодом? Или это вы так придумали и совпало? Впрочем, это не имеет значения. Основное изделие все равно уже безвозвратно утеряно и неремонтопригодно. Пусть будет Астальда – и чуть улыбнулся – да, считайте, что свободна. Для вашего понимания это будет проще всего. В реестр я ее внес, гражданский доступ и функционал, стандартный для вашего региона, определил, документы, если нужны будут, сами в местной администрации сделаете. Только учтите, что биомеханика у вас с ней несовместима. Так что, если хотите полноценного семейного счастья, придется подождать. Просили изготовить для ее ядра новый, совместимый с вашим, носитель. Но сразу предупреждаю. Может выйти немного не точно – и с какой-то лукавой, и как будто даже самодовольной обидой прибавил – я в первую очередь хирург и инженер, а художник только во вторую.
И, больше ничего не сказав, не попрощавшись, он ловко отодвинул Сигберта от двери и покинул комнату. А тот вернулся ко все также сидящей в кресле у окна, в недоумении поводящей и стороны в сторону руками и головой Астальде и вопросительно уставился на нее.
- Ну как? – только и спросил он.
- Вся биометрия пропала. Весь интерфейс. Вся самодиагностика, все процессы и службы, … - задумчиво и также растерянно и явно недовольно ответила она, закатывая глаза и поводя ими из стороны в сторону – и темнее и мельче все стало… Это что, у вас настолько весь спектр восприятия обрезан? Ни термо, ни магнитографии, ни эвристики… Это же невозможно! Как мне теперь так жить? А я теперь еще и состарюсь потом, когда мне носитель заменят, и отключусь с ним в один день? Бррр… что так холодно-то?
- Холодно? – удивился этому простому вопросу Сигберт, внезапно осознав, что ни на берегу, ни во время их путешествия на лодке они ни разу не слышал от нее таких слов. Он протянул к ней руки и коснулся ее ладоней. Они дрожали. Он смотрел в ее глаза, сжимал ее изящные белые пальцы и улыбался, отчетливо ощущая, как они теплеют в его руках. От этого жеста она замерла, внезапно прекратила ругаться и жаловаться, подняла к нему лицо и также молча, без всяких лишних слов, улыбалась ему.
***
На краю вечной ночи.
Было темно и людно. Вокруг шелестели длиннополыми одеждами, как крыльями бесчисленного множества летучих мышей, стучали каблуками по мостовой, тысячи сумрачных фигур. Черные плащи с ярким лиловым, красным или синим подбоем, раскрашенные в разные цвета личины, глухих, непроницаемых масок, капюшоны, береты, длинные, украшенные искусственными цветами и разноцветными лентами волосы женщин, покрытые драконьей чешуей и декоративными пластинами брони перчатки мужчин, бряцание перевязей, стук ждущих своего часа в ножнах клинков, бой колоколов и цокот копыт всадников – все вокруг слилось в этот единый, безмолвной, не нарушаемой ни одним человеческим словом, восторженный поток, что беспрестанно двигаясь куда-то вперед, нес меня по подсвеченным невидимыми мне, тусклыми, белыми и алыми огнями и светом украшенных вычурными решетками и портиками высоких торжественных окон, улицам какого-то темного и величественного, плохо знакомого мне города.
Я был облачен в такой же как и другие мужчины, легкий, похожий на нечто высокотехнологическое, доспех и накинутый поверх него тяжелый плащ. Следовал, повинуясь этому общему восторженному и стремительному всеобщему движению, сам не зная, что будет впереди, не спрашивая ничего, и не нарушая этого общего безмолвного, одновременно суетного, как будто праздничного, и чинного и торжественного, подчиняющегося какой-то единой, неведомой мне воле, марша, пока не оказался в первых рядах, выстроившихся вдоль проспекта плотной стеной фигур.
Сбоку от меня, в нескольких кварталах впереди, открывалась просторная украшенная к празднику площадь и огромный и величественный, упирающийся в ночную мглу неба своим острым, необозримо высоким, как будто самим своим существованием бросающим вызов всем законам физики, и олицетворяющим собой непоколебимое величие Христовой Веры, шпилем, собор. И только сейчас я с изумлением осознал, что он не белый, как мне показалось вначале издалека, когда я видел его с улиц, в просветах между домов, а целиком сложенный из черного, отполированного до блеска камня, подсвеченного откуда-то снизу, с площади, множеством белых, холодных огней, бьющих в одновременно черное и ясное, как будто южное, небо, мерцающее тысячами необычайно близких и ярких звезд.
Над городом беспрестанно звонили колокола, мерно, вторя им, пели какие-то огромные флейты. Все были восторженны, радостны и напряжены, как будто ждали чего-то, что должно было случиться с минуты на минуту. Поворачивали друг к другу личины своих масок, как будто ведя какие-то восторженные праздничные беседы, жестикулировали, крестились, приветствуя, обнимали друг друга, и все без единого слова. Без единого человеческого звука, в этой полнящейся колокольным звоном, пением флейт, ударами шагов и шелестом тяжелых плащей, платьев и мантий темноте, в полном и непонятном мне безмолвии.
С интересом и ужасом наблюдая за всем творящимся вокруг, я не знал, сколько прошло времени, когда внезапно колокола забили особенно торжественно, напористо и громко и ворота храма распахнулись. Тысячи рук вскинулись в ночную темноту, осеняя себя крестами и обнажая мечи. По улицам покатился треск, засверкали вспышки бьющих в ночное небо выстрелов. Тысячи ярко раскрашенных масок обращали свои личины к небу, поднимали, вскидывали ладони, как будто провозглашая слова неслышимых мне молитв или торжественных лозунгов, когда из храма, из под его подсвеченного множеством рыжих, похожих на свет тысяч свечей, огоньков, свода начали выходить торжественные фигуры. В черных, украшенных алым, длиннополых, похожих на монашеские, одеждах, один за одним они шагали двумя длинными стройными колоннами по двое, по каждой из сторон проспекта. Под их капюшонами в свете чаш, в которые как будто был налит холодный белый свет, что каждый из них держал в руках, тускло блестели стекла одновременно похожих на дыхательные и ритуальные масок. И, приглядываясь к ним, к их плотно укрывающим шеи шарфам, широким рукавам и подолам ряс, из-под которых выглядывали темные башмаки на шнуровке, я не смог различить ни единого открытого участка кожи, а их движения были настолько четкими и выверенными, что чем больше я смотрел на них, тем больше утверждался в мысли, что передо мной не люди, а облаченные в ритуальные наряды, несущие монашеское и священническое служение, машины, только внешним видом похожие на меня и других собравшихся вокруг.
Наверное это должно было ужаснуть меня, но все было настолько естественно и как будто даже привычно мне, что интерес намного пересилил волнение и страх: следом за колоннами монахов следовали огромные носилки с украшенным кустами алых и черных, как будто искусственных роз, увитым колючим, стилизованным одновременно под проволоку с шипами и кустарник, таким же рукотворным терновником, крестом. Их несли на плечах множество облаченных в длинные, черные, с лиловыми и золотыми цветами мантии и также скрывающими лица масками, по виду молодых девушек и юношей. А следом, на некотором расстоянии, неся в одной руке зажженный светильник, наверное единственный естественный огонь из всех, которые я видел до этого вокруг, и Распятие в другой, шагал высокий человек с откинутом на плечи капюшоном плаща. Его длинные и блестящие белые волосы рассыпались по темной ткани, а черная, скрывающая лицо маска была украшена восьмиконечным крестом. Так что, судя по его одиночеству, по его статной, величественной, походке и отличающейся от других, украшенной сложным люминесцирующим алым рисунком, одеянию, я сразу угадал в нем Патриарха или Епископа этого загадочного города.
Следом за ним шагали какие-то другие, похожие на клириков люди, но я не успел внимательно разглядеть их. Меня внезапно резко и с силой, так чтобы я обратил внимание, одернули за руку. Судя по фигуре и росту, какая-то женщина в черных перчатках, через ткань которых я отчетливо различал, что у нее нечеловеческие, искусственные руки, крепко вцепилась в меня, затрясла своей маской, как будто смеясь надо мной, и внезапно протянула мне, сунула в ладонь какой-то слабо светящийся холодным мерцанием предмет, что, как только я сжал его в пальцах, тут же растекся по ткани, как будто просачиваясь через нее, обжег мне руку и горячим, ободряющим огнем полился по венам к плечу вверх. Мне стало одновременно жарко, страшно и радостно от этого физически обжигающего чувства. А когда эта горячая, будоражащая дрожь достигла моего горла, сжала его, охватив все мое тело, я вздрогнул и едва не закричал: безмолвие вокруг меня внезапно обратилось стремительным сбивающимся, как будто меня щелкали прямо по ушам, треском, а потом, как будто внезапно ускорившись и, слившись в один беспорядочный гул, взорвалось, обратилось бесчисленным хором, переговаривающихся вокруг, поющих, провозглашающих слова молитв голосов.
- Хахаха! – вскинула вверх ладонь, взмахнула широкой полой плаща, засмеялась женщина рядом. Сжимая свои стальные, искусственные, как кости скелета, пальцы на моем локте, зацокала по брусчатке мостовой, застучала стальными когтями своих блестящих под подолом ее длинного и плотного, черного платья, ног. Какие-то многочисленные люди вокруг, нарядные мужчины и женщины, что, похоже свитой или компанией друзей сопровождали ее, пока она искала меня в толпе, тоже засмеялись, приветствовали меня. Хватая меня за плечи, обнимали, протягивали ко мне свои непривычно твердые и холодные руки. Они все знали меня и как будто бы ждали что я буду здесь, хотя я не знал никого из них, кроме той женщины с искусственными руками и ногами, которую я тут же инстинктивно, как будто свою возлюбленную или жену взял под руку.
Торжество же продолжалось: процессия проходила все дальше по проспекту мимо нас. За Патриархом, что чинно следовал за крестом, благословляя Распятием приветствующих его людей, шагала еще одна двойная колонна монахов. За ними мимо нас проследовал большой отряд, облаченных в алые, церемониальные латы, держащих на плечах обнаженные длинные, переливающиеся в свете огней вокруг пики, топоры и мечи, статных алых рыцарей, а следом парящая машина с огромным замысловатым органом, чье мелодичное многоголосье я до этого принял за пение множества вторящих колоколам флейт. Следом за ними шли еще какие-то торжественные группы участников шествия, но увлеченный своей спутницей, слушая разговоры и смех ее подруг и друзей, любуясь их загадочными мистическими обликами, я так и не смог внимательно разглядеть этих идущих. А когда торжественная процессия миновала и толпа сомкнулась за последней колонной замыкающих ее монахов в дыхательных масках, капюшонах и с жезлами в руках, моя спутница с железными руками схватилась одной ладонью за эфес моего меча, словно требуя от меня чего-то очень важного, другой потянула меня следом за всеми. Ничего не объясняя, но требовательно увлекая поспешить вслед за ушедшей процессией, куда-то по проспекту вперед.
Там, в конце чреды выхватываемых из темноты резкими и жуткими вспышками, больше похожего на зарево артиллерийского обстрела, чем на праздничную иллюминацию, фейерверка, кварталов, на центрально площади города, перед каким-то одновременно роскошным, и при этом похожим на черную зловещую крепость, замком, дворцом, должно было свершиться продолжение начатого праздничного действа. И прислушиваясь к исполненным готовности и твердой веры голосам вокруг, я уже был готов к этому неведомому, но очень важному шагу, когда внезапно громко и пронзительно зазвонил будильник и я проснулся в своей комнате.
За высоким окном герцогского дворца стояло серое и пасмурное осеннее утро. Было холодно, меня бил озноб, подушка и простыня моей постели были мокрыми от испарины. С противоположной стены на меня смотрела картина: на фоне алого, горящего закатным, похожим на отсвет пожара, огнем неба и черной, как будто выгоревшей земли, расправив плечи, стояла женщина в черном плаще и таком же черном платье. На ней был надет серый стальной нагрудник с крестом, ее шею укрывал длинный темно-алый шарф, а пальцы одной из ее роботизированных, покрытых сегментами наложенной на металлический скелет брони рук лежали на эфесе обнаженного длинного меча. Из-под подола ее платья выглядывали острые, загнутые как у хищной птицы, когти железных, похожих на ступни скелета, что встречал всех входящих в университетский кабинет анатомии, ног. А ее темные, рыжеватые длинные и необычайно красивые и густые, каких не бывает у людей, волосы были точь-в-точь, как у той, которую я уже не единожды видел в своих снах, бродя в них по улицам, посещая тот самый, который я видел сегодня, далекий и загадочный, сумрачный и чужой, город.
Портрет одной из женщин нашей герцогской семьи, жившей до меня за несколько сотен лет. Я точно знал, что это ее я видел в своих снах и знал, что много веков назад, покинув Гирту, она ждет меня в этом городе и зовет к себе, направляя ко мне эти жуткие и таинственные сновидения с образами и картинами, которые я никогда не видел наяву.
Я точно знаю, что придет время и, когда я окончу Университет, выучусь всему необходимому, как младший сын Лорда-Герцога, кому по сложившемуся укладу положены только небольшое имение и почетная должность офицера гвардии, либо меч и небольшая дружина для завоевания собственных владений в чужих языческих землях я тоже оставлю Гирту. Соберу друзей, кто будет готов последовать за мной в это опасное путешествие, и направлюсь на юг. На поиски того самого приграничного города на краю мира, за стенами которого беззаконная и безбрежная тьма, и откуда уходят в нее, к далеким мирам на иных планарных пластах, покидают родные земли навсегда и никогда не возвращаются, несущие Весть о Воскресении Христовом и свет нашей цивилизации, колонизационные корабли. Вместе с той, что ждала меня все эти столетия, мы ляжем с саркофаги одного из них и, слившись воедино, став частью его синтетической структуры, летящим огнем во тьме помчимся через первобытную беззвездную мглу вечной ночи. К новым мирам, чтобы там, стать Герцогом и Герцогиней уже нашей собственной, завоеванной и покоренной нами земли, нового региона нашего славного, самого последнего и величайшего, установившегося на закате мира, союза христианских королевств и герцогств. Но это будет потом. А пока пора одеваться, идти на утреннюю литургию, потом на тренировку, а после на учебу в университет. Вечером надо будет делать задания, и готовиться к предстоящим зачетам, а ночью, во снах, я вновь увижу ее. Ту, с которой я знаком только по этой картине и сновидениями и с которой, когда придет срок, мы обязательно встретимся лично. Чтобы, сменив наши недолговечные тела на бессмертную синтетическую плоть, обвенчавшись Святым Духом, кровью и сталью, холодным ветром и ночной мглой, сияющими искрами мчаться через вечную мглу безбрежного внешнего эфира к далеким неведомым звездам.
***
Торжество
***
Я проснулся. В широкое полукруглое окно рядом с моим ложем светила полная луна. Ее пронзительное серебристое сияние пробивалось через темные и рваные ночные тучи. Холодный сквозняк колыхал давно истлевшие занавески. Где-то далеко мерно шелестели, с шипением разбивались о скалы, морские волны. Обрывочные отблески картин, что я видел, пока спал, еще кружились в моей голове. И хотя я и не помнил ни одной из них, я точно знал, что все они были прекрасны: в моей душе стояли тишина и покой, как бывает, когда долго спишь и видишь только приятно волнующие и хорошие сны. Я не знал, сколько длился мой сон: в моей комнате не было ни хронометра, ни каких иных свидетельств о том, сколько я был здесь. Возможно, я мог бы определить дату по положению звезд: я точно знал, что где-то среди других томов в шкафу, была нужная для этого книга, но я не помнил какой была картина звездного неба, когда я лег на это ложе и закрыл глаза, как не помнил и ничего из того, что было до того момента, как я начал видеть сны, а потом они оборвались, и я, повинуясь настойчивому бою звонящих где-то вдали, над морем, колоколов, пробудился.
Вокруг стояли тишина и запустение. Рама арочного окна давно выпала, и ее истлевшие остатки перемешались с разноцветными осколками стекол на полу. Занавески, драпировки и флаги на стенах слабо колыхались в лунном свете выгоревшими тусклыми лохмотьями, а на убранстве моей спальни, на просторном письменном столе, высоких резных шкафах и опрокинутых стульях, лежал толстый слой осыпавшейся с потолка каменной крошки и пыли. Единственным, что не тронули ржавчина и тлен, оказались лежащий у меня на груди, укрытый в искусно украшенные холодным лунным серебром ножны меч, сияющие, как будто только что начищенные латы у изголовья кровати и лежащие рядом тусклые и бесцветные, как и все вокруг, но новые, только что сшитые и принесенные сюда неведомым слугой, нарядные длиннополые одежды.
Я не знал, почему так надо, но я встал, подошел к письменному столу и, протянув руку, прозвонил в стоящий на нем маленький колокольчик. С его густыми мелодичными переливами где-то рядом хрустнуло каменная крошка. В коридоре послышались тихие шаги. Юноша-оруженосец вошел и, молча поклонившись, протянул мне полотенце, которым я тщательно обтерся от пыли и морской соли, помог мне облачиться в мое праздничное одеяние и броню, а когда я закончил приготовления, преклонил колено, подал мне меч и зажженный светильник, и также молча вышел.
Ее я встретил в коридоре. Она ждала меня. Я не помнил ни ее имени, ни кто она, но я точно знал, что она предназначена мне, а я ей. Выделив ее взглядом среди проходящих мимо торжественных безмолвных фигур, я подошел и с поклоном коснулся ее руки. Она тоже узнала меня, и молча поклонилась. Я взял ее под руку. Она была самой прекрасной из всех женщин вокруг, и это ее я видел во сне.
Накинув на головы капюшоны, вместе с другими парами, также как и мы несущими в руках колокольчики и холодные тусклые светильники, мы вышли за ворота крепости. Безмолвным неспешным маршем проследовали по высокой крепостной стене к дверям величественного храма, на острых башнях которого били колокола, и их мерный непрестанный звон перекликался с шумом ветра и моря, отливался эхом от скал, далеко разносился над вересковыми пустошами и бескрайней гладью мерцающей в лунном свете воды.
Здесь нас встретил и благословил облаченный в тусклые серебристые одежды патриарх. А когда все вошли, замерли вдоль высоких, озаренных пронзительным ночным сиянием окон и колонн, и, чинно положив руки на эфесы, склонили головы, появились Король и Королева. Вошли после всех, пройдя по багровому ковру, встали перед укрытым ярко-алой тканью алтарем, и по окончанию торжественной безмолвной литургии, первыми прикоснулись к чаше, что держал в руках патриарх, в глухом, закрывающем лицо капюшоне, и первыми же покинули храм через боковую арочную дверь. За ними, также касаясь лицами и лбами чаши и основания алтаря, последовали и все остальные. Когда же наступила наша очередь, я также, как и все другие рыцари, молча обнажил свой меч и, склонившись, поцеловал холодные и гладкие, истертые до блеска миллионами рук и губ каменные плиты. Моя спутница, насколько позволяло ее длинное платье, тоже преклонила колени. Коснувшись кончиками пальцев пола перед алтарем, поцеловала их.
Оставив у алтаря светильники, следом за всеми мы тоже покинули храм через боковую дверь и, пройдя по широкому белому мосту над сумрачным фьордом, куда не проникал свет луны, вошли в двери пиршественной залы, под сводами которой тихо перекликались колокольчики и на столах стояли кубки уже наполненные праздничным напитком.
В высокие и узкие, обрамленные коваными рамами окна все также светила полная луна, и ее призрачные лучи, преломляясь в желтых и синих стеклах витражей, падали на резные каменные колонны и заставленные ровными рядами церемониальных чаш столы. В их сиянии глаза Королевы, что рука об руку с Королем встречала входящих в зал, горели непреклонным, холодным блеском.
- Ты счастлив? – спросила она. У нее не было ни носа, ни губ, только бледные пронзительные глаза без зрачков и очень длинные блестящие волосы обрамляли серую, отливающую мертвым лунным светом личину.
- Да, я рад видеть вас, моя леди – также без слов ответил я, низко кланяясь ей – о другом мне нечего вспоминать и не о чем жалеть.
- И хорошо – снисходительно ответила она. Ее скорбный застывший облик напомнил мне одно из потемневших от времени величественных панно, что украшали зал, как будто они с Королем сами были узниками и слугами в этом огромном замке, полном безголосых, торжественных и равнодушных призраков. И, как будто соглашаясь со мной, Король также молча кивнул мне. У него тоже не было лица: его заменяла глухая, серая, металлическая пластина, и только его бледные руки с тонкими длинными пальцами, которые он, лаская, переплетал с серыми мертвыми пальцами Королевы, напоминали о том, что рядом с ней не пустой латный доспех, оживленный бьющим в окна, беспощадным лунным светом.
Когда вошли последние из гостей, Король и Королева закрыли двери и встали во главе стола. Король поднял чашу и произнес, что срок близок, но еще не наступил. Что когда иссохнет море, рассыплется в прах земная твердь и потухнут звезды, в ночь, когда луна погаснет, колокол прозвонит в последний раз, и мы обретем свое истинное упокоение. Королева взяла в руки чашу и, держа ее обеими ладонями, прочла слова молитвы.
По ее окончании я, как и все другие, коснулся губами своего кубка и сделал глоток. С первых капель налитое в него показалось мне пресной, лишенной всякого запаха и вкуса водой, но с каждой ее каплей мне становилось все теплей. Бледные ночные цвета начали обретать яркость, как будто невидимая рука один за одним зажигала вокруг разноцветные праздничные светильники. Безмолвный мраморный зал наполнился говором и эхом голосов, поначалу вкрадчивых и осторожных, но с каждым мгновением становящихся все более громкими и радостным, а с последними глотками я уже слышал веселый смех, различал слова праздничной застольной беседы и льющиеся как будто со всех сторон звуки играющей арфы и скрипки.
На столах появились кушанья, загорелись разноцветные лампады и свечи. Заспешили пажи в блестящих камзолах и молодые девицы с косами перевитыми нарядными лентами. Забил барабан. Двое кавалеров вышли с мечами в свободное пространство между столов и, поприветствовав друг друга, обнажив мечи, начали торжественный праздничный поединок.
Я обнял свою спутницу, что прильнула ко мне и весело улыбалась, глядя на то, как один из них пронзил другому грудь, мощным ударом пробив доспех, а тот, ловко отрубил противнику голову, но тут же подобрал ее и помог приставить ее на обратно, после чего оба низко откланялись Королю и Королеве. Как одна из девиц обратилась огромной змеей и танцевала, извиваясь бесконечными, блестящими кольцами. Как волшебник в высоком цилиндре достал из своей шляпы огнедышащую кошку и играл с ней, как стремительный длинноногий скрипач исполнил виртуозное соло с таким искусством, что у всех перехватило дыхание от его одновременно стремительной, торжественной и печальной композиции.
Выпив еще несколько чаш, вместе со всеми произнеся торжественные и чинные тосты, мы с моей спутницей встали из-за стола и, взявшись за руки, пошли на крепостную стены. Смотрели на луну и море, ходили по замку и окрестным скалам, подсвечивая фонариками на цепях темные дорожки парка с высокими живыми изгородями. Разговаривали, смеялись, играли с другими приглашенными, а после пошли ко мне, где служанка уже навела порядок, а расторопный паж, принес праздничный ужин и разжег камин.
- Что за глупый авангард! Или это твой? Выкинь его в море! – со смехом заявила мне моя спутница, взяв со стола старый череп с откидывающийся крышкой, который был приспособлен в качестве пепельницы. И, размахнувшись, выбросила его вон.
- Пойдем, посмотрим как у тебя – привлекая ее к себе, сказал я ей.
В ее просторной, смежной с моей, спальне была большая мягкая кровать с белым прозрачным балдахином и луна светила в окно. Моя спутница подошла к нему, перебросила ноги через подоконник.
- Так и хочется взять и полететь – сказала она, мечтательно глядя на бушующие волны и скалы далеко под ним. Ветер трепал ее длинные волосы и широкие рукава. Свет высокой полной луны играл в драгоценных камнях венчающей ее лоб серебряной диадемы. Я подошел к ней, обнял ее, удержал. Она откинулась на меня спиной, отпустила руки, вытянула ноги над обрывом. Но нам так и не дали побыть вдвоем: кто-то требовательно застучал в дверь, сказал, что Королева зовет всех на представление.
- Какая чушь! – сказала моя жена, но надела мантию, которую уже успела скинуть и бросить на высокую спинку стула, и мы пошли.
В амфитеатре в одной из башен замка, в глубокой яме, на песке, лежали люди. Небритые, неопрятные и грязные, облаченные в некрасивые, как будто шутовские, одежды, они были как будто скованны колдовским сном, но когда Король звоном колокольчика призвал всех к молчанию, и смех и голоса утихли, Королева сделала властный жест и они как будто пробудились. Хрипло и грубо перекликаясь, начали водить руками, ощупывать песок, как будто были в полной темноте. Один из них зажег электрический фонарь и его яркий белый луч побежал по рядам собравшихся на трибунах зрителей. Актеры замерли, как будто удивились тому, что все смотрит на них в ожидании веселого спектакля или поучительной мистерии.
- Сколько их… - грозно покачивая оружием как опереточный злодей, прошептал один.
- А вы кто? – как будто удивившись, спросил второй.
В зале засмеялись. Как будто улыбнулась и Королева.
- А кто вы? – спросила она так громко и властно, что ее голос перекрыл все остальные звуки, как под порывом ветра заставил дребезжать плафоны лампад и фужеры в руках зрителей.
- Ты! – крикнул один из артистов и поднял ружье. Звонко лязгнул затвор, свет фонаря померк.
- Я же говорил! – зашипел третий комедиант, изображая, что он ничего не видит – не надо было сюда лезть! Я же говорил!
Зашипел химический факел, но и он как будто тоже не дал им света. Искренне ломаясь, размахивая руками, шаря по сумкам и карманам своих шутовских одежд, артисты засуетились, изображая страх и смятение.
- Смотри, вот мы сейчас, вот так вот сделаем! – быстро зашептал один как будто кому-то на ухо, но так, что услышали все.
- Давай, давай! – также, на весь зал, зашипел другой – термическую, туда, где эта нежить там была главная! Быстро!
- Скукота! – картинно и громко вздохнула Королева и, изобразив усталость, подняла свою безликую маску к Королю. Тот нежно обнял ее, протянул руки, приласкал и пересадил к себе на колени.
- Тебе принести? – кивая в сторону амфитеатра, касаясь своей маской ее лба, гладя ее волосы, спросил он.
- Нет – бросила она пренебрежительно, обняла его, отвернулась и сделала разрешающий жест – все уберите их, они унылы.
Мы с женой даже не успели подняться со своих стульев, как несколько мерцающих в сиянии вспыхнувшей в окнах с которых упали занавеси, луны, хищно извивающихся тел с первых рядов скользнули вниз. Снова блеснул белый электрический свет фонаря, под аплодисменты и смех затрещали беспорядочные выстрелы. Запрыгали, рикошетя от стен, трассирующие пули, посыпалась мраморная крошка и разбитое стекло, но не прошло и нескольких мгновений, как все было кончено. Рыцарь в помятой, пробитой в нескольких местах кирасе, с недоумевающим видом держал в руке какие-то грязные ошметки. Галантный юный кавалер в модной шапочке и высоких щегольских сапогах, отворачивался, смущенно плевался, хлопал по спине поперхнувшуюся, безвозвратно испачкавшую свой праздничный наряд, девицу.
- Ну и дрянь! – поднимая с белого мягкого, залитого свежей кровью песка, оторванную голову, констатировал кто-то, пробуя ее на зуб.
- Ее высочество изволила пошутить! – одобрительно кивая в сторону Королевы, что как будто с улыбкой склонила голову, уткнулась лбом в лоб Королю, весело констатировал один из зрителей.
***
Доктор Эф.
Абстрактный инвариант. Сборник рассказов
© Copyright: Михаил Фиреон, 2026
Свидетельство о публикации №226082700841
Свидетельство о публикации №226082700841
Рецензии