Тайна выпавшей тетради

                                                
   Июль 2026 года . Он из холодной прихожей вошёл в тёплую – справа во всю длину  платяные  шкафы , слева – первая дверь в огромную  гостиную , а вторая - в санитарно - хозяйственную . Далее вдоль этой же стены стоит морозильная камера в  виде  тумбочки , а на ней установлена 4 –х комфорочная электроплита и далее через короткий промежуток  во всю торцевую стену огромный книжный шкаф ( раздвигающиеся стеклянные двери) , забитый книгами . Его заинтересовало это сочетание холода и тепла почти в  одном  флаконе , он подошёл поближе и увидел , что к этим электроприборам подходят кабели , которые уходят  куда – то под книжный шкаф . Он отодвинул  дверцу и из  шкафа выпала чёрная  толстая тетрадь  в  самодельном  переплёте.
     Под обложкой на первой странице во всю её ширину и на половине по высоте  белым по чёрному фону огромными буквами *ПРОСТОР*, а ниже штриховой рисунок . На следующей странице в левом верхнем углу рукописная надпись :*Дорогой маме в память о любимом учителе. 8-2-1967г. Муся  МС*. Кто это такая  мама и кто её любимый  учитель ? Далее набор цифр – очень похоже на  дату  дня рождения мамы , а может учителя или  фиксации времени  записи  ? И что значат две последние  буквы ?  Из всего этого очевидно только одно , что Муся дочка этой мамы … 
В правом верхнем углу на этой же странице стилизованное изображение солнца , а по центру листа столбиком *литературно – художественный и общественно – политический иллюстрированный журнал союза писателей казахстана*, ниже крупными белыми буквами по чёрному фону *ПРОСТОР*, ещё ниже столбиком *июль 1966* и сбоку цифра 7 . В самом низу мелким шрифтом *год издания 35 республиканское газетно – журнальное издательство при цк кп казахстана*.

     Две трети  разворота  в верхней части  4 - 5 й страниц занимают рисунки атлантов , медного всадника , едущего грузовика – фургона , глобуса с изображением евроазиатского континента , африки и австралии, купола исаакиевского собора и фигуры трёх мужчин в пальто и шляпах …

     Ниже на четвёртой странице в обрамлении чёрной линии крупно *1000 ДНЕЙ АКАДЕМИКА ВАВИЛОВА*и рядом мелким шрифтом  *Марк Поповский* Документальная повесть .

     Обнаружился в подшивке и восьмой номер этого журнала …

           О журнале *ПРОСТОР* и редакторе Шухове

     14 августа 1946 г. принято постановление оргбюро ЦК ВКПб "О журналах «Звезда» и «Ленинград»". Журналы резко критикуются за публикацию "идеологически вредных и в художественном отношении очень слабых произведений" . В преамбуле говорится о недопустимости предоставления площадки "таким пошлякам и подонкам литературы, как Зощенко" и "типичной представительнице чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии" Ахматовой. Претензии также предъявлены газете "Ленинградская правда" с "подозрительно хвалебной" статьей Юрия Германа о произведениях Зощенко. В тринадцати директивных пунктах указана необходимость смены руководства "Звезды", закрытия "Ленинграда", пресечения дальнейших публикаций Ахматовой и Зощенко, ряда выговоров и увольнений.

     Постановление сломает множество судеб, поставит в полулегальное положение Михаила Зощенко и Анну Ахматову: их книги будут изъяты из библиотек и книготорговой сети, они сами - исключены из Союза Писателей, им даже откажут в выдаче продуктовых и хлебных карточек.

     Множество талантливых людей, литераторов, журналистов в превентивном порядке подвергнутся травле и преследованиям, по образцу заявленных в постановлении. Поэт Константин Симонов напишет: "Мы все упомянуты в этом постановлении, даже если там нет наших имен".

     Осенью 1988 г. Политбюро признает постановление "ошибочным". До этого решения любые попытки оказать помощь пострадавшим писателям и журналистам натыкались на формулировку: "Постановления в их отношении никто не отменял".   
 В  то  время многие провинциальные журналы, в том числе выходившие в столицах союзных республик  — вроде «Литературной Грузии», «Литературной Армении» или «Звезды Востока», — беря в пример «Новый мир» Твардовского, тоже печатали такую литературу . Цензура на местах это позволяла (к тому же последствия для работников этих журналов  часто  были не столь болезненны, как, например, в Москве или Ленинграде).

      Одним из таких журналов был алма-атинский «Простор»  — старейший литературно-художественный журнал Казахстана на русском языке. Издаётся в Казахстане с 1933 года. Тематика журнала: стихи, проза, документальная проза. Печатный орган Союза писателей Казахстана.

      Шухов с 30-х  годов  был  самым признанным русскоязычным писателем Казахстана. Его дебютные романы «Горькая линия» 1931 г. и «Ненависть» 1932 г. сразу же вошли в соцреалистический канон.
 
      Взлет популярности «Простора» был обусловлен во  многом  стараниями его главного редактора с 1963 г. по 1974 г. — писателя Ивана Петровича Шухова.  Он  с момента основания журнала  печатался на его страницах в качестве автора, переводчика, а со второй половины 40-х годов — члена редколлегии.
Биографию И.П. Шухова можно разбить на два периода: до 1963 года, когда он был «казахстанским Шолоховым» , и после, когда он возглавил журнал «Простор» и стал «казахстанским Твардовским» . Первый период, во время которого сложилась его практически безукоризненная репутация советского писателя, сделал возможным и подготовил назначение на пост главного редактора органа Союза писателей Казахстана. Между судьбами Шухова и Шолохова действительно много пересечений, которые дают повод для сравнения писателей. Они принадлежали одному поколению: Шухов родился в 1906 году в североказахстанской станице Пресновской, Шолохов — в 1905-м в ростовской станице Вешенской, они почти одновременно вошли в литературу — в конце 20-х годов, оба написали большие романы о казачестве и деревне и рано получили признание. Первые романы Шухова «Горькая линия» (1931) и «Ненависть» (1932) так и остались его самыми важными произведениями, которые позднее переиздавались. В начале 30-х годов молодого писателя взял под свою опеку Горький. В целом это был образцовый жизненный путь пролетарского писателя: начиная от рождения в бедной крестьянской семье через учебу на рабфаке и работу корреспондентом в «Крестьянской газете» до становления официальным советским писателем.

     На 50-е годы приходится подъём   творческой  активности , связанный с развернутыми в стране новыми аграрными преобразованиями — освоением целинных и залежных земель. Оказавшись в эпицентре этих событий, Иван Петрович по горячим следам написал книги очерков „Покорители целины“ и „Золотое дно“, вышедшие одна за другой в Москве в 55-м и 57-м годах. Тогда же, в 57-м, московское издательство „Советский писатель“ опубликовало переработанный роман „Ненависть“ с иллюстрациями  Ираклия  Тоидзе» . Чуть раньше, примерно со второй половины 40-х годов, Шухов уже входит в редакцию журнала «Советский Казахстан», который в 1960 году будет переименован в «Простор» и который еще через 3 года ему предстоит возглавить.

      На его страницах в 60-е годы публиковались тогда полузапрещенные, а ныне классические стихи Анны Ахматовой, Марины Цветаевой, Осипа Мандельштама, неоконченная драматическая трилогия Бориса Пастернака «Слепая красавица», повесть «Джан» Андрея Платонова. «Простор» вернул из забвения имена Павла Васильева и Антона Сорокина. В Москве и Ленинграде на «Простор» записывались в библиотеках на месяц вперед.

     Шухов и его сотрудники в большой степени ориентировались на главный либеральный журнал того времени — «Новый мир». И сами сотрудники «Простора», и многие читатели в некотором смысле рассматривали его как филиал «Нового мира» в Алма-Ате, второй «Новый мир». Так, Илья Шухов в статье об отце воспроизводит фразу, якобы сказанную Сусловым, членом Политбюро, ответственным за идеологию и культуру, первому секретарю ЦК КП Казахстана Кунаеву уже после отставки и смерти Твардовского: «Зачем нам еще ваш тамошний второй „Новый мир” , и легендарную предсмертную реплику Твардовского: «Ничего… есть еще Иван Шухов, есть еще журнал „Простор“» . Твардовский умер через два года после изгнания его из „Нового мира“, в 1971-м. Шухов — через три года после изгнания из „Простора“, в 1977-м . Юрий Герт в мемуарах подчеркивает еще одну связь между журналами: «Твардовского „убрали“  из „Нового мира“ в 1969 году, Шухова из „Простора“ — спустя пять лет. Эти годы для него были продолжением борьбы — но уже в одиночку: из его рук был выбит хотя и не самый убедительный для его противников, но все же аргумент: „А Твардовский печатает…“ Напротив, у наших врагов появилась новая угроза: „Доигрались в ‘Новом мире’?.. И вы доиграетесь…“» Об отношении Шухова к Твардовскому тот же Герт пишет: «Перед Твардовским Шухов благоговел. В его светлых, немного навыкате глазах появлялось какое-то умиленно-радостное выражение при одном упоминании о нем. Твардовский был для него воплощением народного начала  в литературе, народным поэтом. В Твардовском чуялось ему нечто близкое, родственное — в крестьянском начале (Иван Петрович был из рода сибирских казаков), в отношении к языку, в слиянии „правды“ и „искусства“, в презрении к самодовлеющему эстетству.

     В середине 1960-х годов Шухов все еще является самым успешным и признанным русскоязычным писателем Казахстана, но при этом его амплуа редактора отводит на второй план все прочее. Шухов-редактор становится важнее Шухова-писателя. Он не перестает быть «казахстанским Шолоховым», но вместе с тем его новая роль «казахстанского Твардовского» гораздо ярче и крупнее. Читательский успех просторовских  публикаций  связан с нарушением  запрета - это тексты, которые были непечатаемыми в сталинское время, а инерция на их запрет сохранилась даже после смерти Сталина и развенчания «культа личности». Сюда относятся тексты репрессированных поэтов и писателей, произведения писателей-попутчиков, эмигрантов и пр.  А также тексты или переводы, публикация которых смогла бы бросить тень на репутацию действующей партийной номенклатуры, будь то группа или даже один человек.

      В шестидесятых — начале семидесятых годов двадцатого века журнал был широко известен в СССР. Тираж журнала в те годы превышал 50 000 экземпляров. В конце 1980-х годов достиг 160 тысяч экземпляров.

     В качестве одной из наиболее важных публикаций «возвращаемого» Платонова Хели Костов называет повесть «Джан», вышедшую в 1964 г. в №9 журнала «Простор»: «…эта публикация, несмотря на периферийность журнала и цензурные сокращения, явилась своеобразной литературной сенсацией и вызвала  большой  читательский интерес. Примечательно, что именно Джан послужил началом репутации Платонова как „философского писателя“ мифопоэтической ориентации, задолго до выхода в свет Чевенгура и Котлована» . Едва номер с «Джаном» вышел, посыпались письма из-за границы. Первой пришла просьба из Югославии: вышлите, ради бога, хоть один номер журнала. Выход повести «Джан» в журнале действительно вызвал к нему большой интерес, в том числе и международный.

     В шуховском архиве сохранилось письмо от 22 октября 1965 г. из издательства «Giulio Einaudi editore»:
Турин, 22 октября 1965 г. Уважаемые товарищи! Мы просим выслать нам один экземпляр номера Вашего журнала, где была опубликована повесть Андрея Платонова «Джан» для ее переиздания. С уважением Джулио Эйнауди эдиторэ.

     Примерно в это же время было получено письмо из Варшавы:
Уважаемый Иван Петрович! От всей души благодарим Вас за присланные номера «Простора» — это очень интересный журнал, приятно его держать в руках и читать. Прозу  Цветаевой  хотелось бы перевести для одного из наших журналов. А «Джан» уже готовится у нас в хорошем переводе Ирины Пиотровской, одной из лучших наших переводчиц. Как мы Вам благодарны за то, что это произведение появилось на страницах «Простора»! Ждем теперь с нетерпением новых произведений А. Платонова, а то ведь не может быть, чтобы Ваш журнал не вернулся еще к этому замечательнейшему писателю. Очень жаль, что у нас нет целого комплекта «Простора» за этот год — ведь журнал этот стоит того, чтобы о нем написать. Но мы надеемся на новые номера, на хороший материал, о котором можно будет написать в наших литературных журналах. Еще раз большое спасибо, с глубоким уважением Виктория и Ренэ Сливовские.
 Имеется в виду прозаический текст Цветаевой «Отец и его музей», опубликованный в 1965 г. в №10 «Простора», с. 36–42.

     В 1969 г. Рене Сливовский совместно с Ириной Пиотровской и Поллаком Севериным подготовили польское издание рассказов Платонова, куда вошел и «Джан». А в 1983 г. супруги Сливовские опубликовали совместную монографию «Andrzej P;atonow»
После публикации «Джана» в «Просторе» в журнале появилось еще четыре рассказа Платонова : «Житейское дело» (1965 г., №5), «Седьмой человек» (1966 г., №5), «Простодушие» и «Маркун» (1967 г., №5). Планы о публикации «Чевенгура» и других произведений Платонова не осуществились, по-видимому, из-за усиливающегося давления на журнал в конце 60-х и начале 70-х годов. Но несмотря на это, Шухов на протяжении всего периода своего редакторства, по-видимому, не оставлял этих попыток.

     Владимир Лакшин, первый помощник Твардовского по «Новому миру», писал Шухову в 1972 году, после смерти Твардовского: «Понимаю положение «Простора». Вы засветили свой огонь. Да не всем нравится, когда в степи что-то светит и греет». Сам Шухов в письме к близкому другу высказался со всей резкостью: «Может, не следует сказывать нашему народу правды? А отчего не следует — вот этого нам никто не говорит. Кое-кто пытается принудить меня не к службе — к прислуживанию. А я служил, служу и буду служить великой русской литературе». Иван Петрович пытался, но не смог опубликовать роман Всеволода Иванова «Кремль», несмотря на поддержку председателя Союза писателей СССР Константина Федина. В литературных кругах Алма-Аты шептались, что  Шухову  покровительствует член Политбюро ЦК КПСС, первый секретарь ЦК КП Казахстана Д. А. Кунаев – товарищ Брежнева с середины 50-х годов, когда Брежнев был вторым, а затем первым секретарем ЦК КП Казахстана, а Кунаев – Председателем Совета Министров Казахской ССР.


                1000 ДНЕЙ АКАДЕМИКА ВАВИЛОВА
   
     В конце 20-х и — более активно — в 30-е годы в Советском Союзе репрессиям стали подвергаться многие сотрудники Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени Ленина (ВАСХНИЛ)- биологи, агрономы и генетики . В 1940 г., несмотря на свою мировую славу, был арестован сам создатель ВАСХНИЛ — академик Н.И. Вавилов. Через три года он умер в саратовской тюрьме НКВД, куда был эвакуирован из Москвы в военное время. Аресту Вавилова во многом способствовали Т.Д. Лысенко (позже сам ставший руководителем ВАСХНИЛ) и его сторонники, которые при поддержке самого Сталина монополизировали право на научную истину в биологии и нередко в форме политического доноса набрасывались на своих  оппонентов . Вплоть до смерти Сталина в 1953 г. фигура Лысенко в биологии была непоколебимой. Как пишет Ж. Медведев о 1948–1952 годах: «Культ Т.Д. Лысенко был раздут в эти годы до баснословных размеров. Он оказался, по-видимому, единственным в истории ученым биологом, „заслужившим“ титул „великий“ еще при жизни. Портреты Т.Д. Лысенко висели во всех научных учреждениях. В художественных салонах продавались бюсты и барельефы Т.Д. Лысенко <…> В некоторых городах были установлены памятники Т.Д. Лысенко...» .  Несмотря на реабилитацию Н.И. Вавилова в 1955 г. и публикацию отдельных его работ, положение Лысенко в конце 50-х оставалось вполне устойчивым. Его уже можно было критиковать, но вместе с тем примерно во второй половине 50-х его под свое покровительство берет Хрущев и вскоре снова ставит главой ВАСХНИЛ. Сойфер замечает, что «после снятия Хрущева с поста 1-го секретаря ЦК партии критика Лысенко в печати была прекращена. Многими это воспринималось как следствие мистического умения Лысенко выходить сухим из воды при любых вождях. Однако определяющими в этом подавлении критики были не личностные качества Лысенко, а консолидированная воля коммунистов, остававшихся у руля высшей власти. Лысенко был продуктом их системы, потому публичное осуждение самих себя было для  них  святотатством .

     Так мы подошли к 1966 году, когда в №№7–8 журнала «Простор» появляется повесть М. Поповского «Тысяча дней академика Вавилова». Сам Поповский в интервью говорил о своих попытках написать биографию Вавилова в начале 60-х годов следующим образом:*…ни в 1961 г., ни в 1962 г. мои попытки заключить договор на эту книгу ни к чему не привели. Издательство „Молодая гвардия“, куда я подавал заявки, отвечало, что писать о Николае Вавилове еще „не время“ <…> Было ясно, что, пока академик Т.Д. Лысенко верховодит в биологической науке, никакую правду сказать о Вавилове не удастся. Но уже через два-три дня после того, как произошло смещение Н.С. Хрущева, я написал письмо заведующему отделом публицистики в «Новом мире» А.М. Марьямову с просьбой командировать меня в ленинградские архивы. Осенью 1964 г. я был первым, кто „ворвался“ в ЛГАОРСС (Ленинградский государственный архив Октябрьской революции и социалистического строительства), первым увидел документы о Вавилове и смог писать о нем.

     В результате этой поездки возникла та часть книги, которая потом стала называться *1000 ДНЕЙ АКАДЕМИКА ВАВИЛОВА*  и  была опубликована в «Просторе» . Следует заметить, что даже после реабилитации обстоятельства смерти и сам факт ареста Вавилова замалчивались . В биографии из серии ЖЗЛ 1962 г., автором которой была Ревенкова, ничего не говорится о репрессиях, аресте и последних годах жизни Вавилова в тюрьме. О самой смерти вообще нет ни слова, только в разделе «Основные даты жизни и деятельности Н.И. Вавилова» двумя последними пунктами значатся: «1942 — Избрание членом Лондонского королевского общества. 1943 — 26 января скончался 55 лет в расцвете сил» . Более того, совсем удивительной эту биографию делает тот факт, что в ней ни разу не упоминаются ни имя Сталина, ни имя Лысенко. В книге А.Кузнецова *Тимирязевка и деятели культуры * , изданной в 1965 году , имя Н. И. Вавилова упоминается только один раз на странице 40, что он получил образование в этом учебном заведении .  Это очередное доказательство того, что положение Лысенко при Хрущеве было весьма крепким. На этом фоне публикация в 1966 г. в «Просторе» повести о 3 годах жизни Вавилова перед арестом, где было высвечено противостояние с Лысенко, выглядела смелой и даже, пожалуй, фрондерской. Ю. Герт описывает реакцию главреда Шухова на публикацию следующим образом: «„Тысяча дней академика Вавилова“... В этой вещи Марк Поповский изобразил сокрушительную мощь сталинщины, направленную на истребление людей науки. Когда мы напечатали „Тысячу дней“, Иван Петрович ходил гордый, смущенный, победительный: удалось, удалось!» . Уже в сентябре находим читательские отклики на повесть. А. Гладков 6 сентября 1966 г. записывает в дневнике: «Вика [Швейцвер] принесла №8 „Простора“, где ее статейка и окончание репортажа Поповского о Вавилове. Надо обязательно его купить». 26 сентября Н. Эйдельман также в дневнике пишет: «М. Поповский в „Просторе“ — „1000 дней Н. Вавилова“. Вавилов сам выдвигал Лысенко: картина сильна, Вавилова не пускали за границу, обстановка дискуссий; Сталин, который сказал: „Браво, браво, товарищ Лысенко“» . Л. Варшавская в статье о Шухове-редакторе приводит такое письмо писателя Юрия Германа в редакцию, связанное с повестью Поповского: Два номера Вашего „Простора“ пользуются в Ленинграде необыкновенным, истерическим успехом… Молодец Поповский! „Тысяча дней“ имеет такой сенсационный успех, что Ваш покорный слуга получил эти два номера всего лишь на одну ночь — с 11 вечера до 10 утра.  Добрая душа, от которой я получил эти книги, тоже литератор. И. Меттер сам достал их на сутки у какого-то биолога. Этот биолог, в свою очередь, выхватил два вышеуказанных номера Вашего журнала у некоего совсем знаменитого ученого, которого он так боится, что моему Меттеру даже не решился назвать фамилию. Знаменитый зазевался, а менее знаменитый спрятал два «Простора» под пиджак. Если вдруг в Вашей редакции завалялась какая-нибудь грязная верстка этих номеров или потертые, поношенные, уцененные экземпляры, не пришлете ли Вы их мне? Вдруг да судьба мне улыбнется? Ввиду вышеизложенного Вы должны понять, какие грандиозные манипуляции и спекуляции я смогу осуществить, если стану обладателем такого богатства! Как  подымутся мои личные акции, представляете себе? На будущий-то год я, конечно, подпишусь на Ваш журнал, если это будет возможно после опубликования Поповского. Вы наши отцы и благодетели, мы Ваши дети. Юрий Герман .

     В первой части письма мы видим полушутливый рассказ о том, как сложно достать два номера «Простора» с повестью Поповского, на какие авантюры для этого приходится пускаться. Здесь любопытно, что описываемая практика чтения журнала совпадает с распространенной практикой чтения самиздата, когда машинопись попадает к человеку на короткое время (часто на одну ночь, как и в этом случае — «с 11 вечера до 10 утра»).

     Сравним, например, с тем, как чтение самиздата описывает Людмила Алексеева: «У самиздатских копий, как правило, высокий коэффициент читаемости. Они переходят от знакомого к знакомому. Хорошую самиздатскую книгу большинству удается получить на короткий срок, иной раз — на одну ночь, потому что ее ждет очередь желающих прочесть ее. В такую ночь не ложится спать все семейство, а то и друзья приглашаются принять участие в коллективном чтении. Люди сидят вместе, передавая друг другу прочитанные листки. Иногда устраиваются коллективные чтения — вслух с книги или при помощи проектора — с фотопленки» .

     Во второй части письма Герман гиперболизирует ценность выпусков журнала и доходит до того, что в просьбе выслать «какую-нибудь грязную верстку» воспроизводит фразу, которую традиционно крепостные крестьяне адресуют барину: «Вы наши отцы и благодетели, мы Ваши дети». И здесь, как кажется, подразумевается не столько ироническое обращение рядового читателя к главному редактору официального журнала, то есть более высокому в социальной иерархии человеку, сколько коллективное (включая Меттера) писательское обращение к старшему коллеге (несмотря на принадлежность всех   троих примерно к одному поколению), который делает вообще некое благое дело, публикуя подобного рода тексты. Текст Поповского, напечатанный в «Просторе», был последней частью предполагаемой биографии «Человек на глобусе», которая должна была выйти в издательстве «Советская Россия», но в последний момент была отвергнута. Сам Поповский утверждает, что «Лысенко послал ряд писем в ЦК, в лице своего сотрудника (профессора!) В.Д. Панникова, потребовал, чтобы издательство расторгло с автором договор» . Об этой книге, по всей видимости, еще до ее запрещения, Поповский писал Шухову 1 сентября 1966 г. из Москвы на фоне большого успеха его повести: «Дорогой Иван Петрович! Я закончил книгу о Вавилове и сдал ее в издательство. Сейчас уже более для собственного интереса, нежели для издания, Это описание следствия по делу Вавилова, его заключения и смерти пишу последнюю главу, которую можно было бы назвать „Еще 1000 дней“..» Эти документы Поповский зачитывал на публичных лекциях, с которыми он выступал тогда же, но надежд на то, чтобы увидеть их в печати, у него не было .

     Отношения между Поповским и «просторовцами» после публикации оставались дружественными. При этом сам писатель никогда не забывал успех, с которым прошла его повесть, и, судя по всему, считал, что оказал журналу большую услугу. Показательные записи в его дневнике 1970-х годов, который не был опубликован.
Запись 29 сентября 1971 года: Звонил из Алма-Аты главный редактор «Простора» Иван Петрович Шухов. «Мы теперь с Вами связаны навек. Мы столько перестрадали из-за Вас и с Вами, что считаем Вас своим. Пришлите нам какой-нибудь материал, напечатаем непременно». Звонок вроде ни к чему не обязывающий. Но в моей литературной жизни я вижу так мало ласки, что аж разомлел от радости. Действительно, после публикации повести «1000 дней академика Вавилова», «Простор» (№7, №8, 1966 г.) мы перемучались немало вместе и порознь.

     Публичные лекции Поповского были с этической точки зрения весьма противоречивыми. Мы находим справедливой оценку его действий, которую дает В. Сойфер: «В лекциях на тему о причинах и обстоятельствах трагической гибели Вавилова он заявлял, что с санкции прокурора СССР получил доступ к следственному делу Вавилова и разрешение на оглашение содержащихся в нем документов. Во время лекции в Институте растениеводства в Ленинграде он зачитал протоколы очных ставок, показания Вавилова, якобы вырванные у него под пыткой, акт о его смерти, „доносы“ на Вавилова, написанные умершими и ныне здравствующими учеными. Лектор, присвоив себе функции и следователя, и прокурора, и судьи, обличал многих людей и фактически призывал к расправе с ними» .

     Шухова  трижды снимали с поста редактора, меня два года не печатали и поносили в официальных верхах. По существу, с этого и пошли все мои тяготы и провалы в редакционном мире. Но одновременно «1000 дней» дала и резонанс. Рецензия в «Тайме», в «Монд», пересказ в газетах и журналах Югославии, Чехословакии, Швейцарии, Австрии…

     В записи от 3 февраля 1973 г. автор с ностальгией вспоминает лучшие годы журнала, когда на его страницах печатались Платонов, Мандельштам, Цветаева и в  том  числе  сообщает, что гл. редактора «Простора» И.П. Шухова травят, ему явно намекают на то, что «пора и на покой». Это значит, что в редакции будет другое руководство, будет и другой журнал, не тот смелый и широко смотрящий «Простор», который вбирал в себя и романы Платонова и стихи Мандельштама, Цветаевой, воспоминания о 20-х годах и меня, грешного («1000 дней академика Николая Вавилова») . Будет другой «Простор», провинциальный и совсем, совсем ручной, где русские станут воссоздавать положительные образы казахских мужчин и женщин, бесплотных и беспорочных как ангелы .
 
     В 1973 г. Поповский прилетает в Алма-Ату и заходит в редакцию журнала. Запись об этом от 24 марта строится почти тем же образом, что и предыдущая: Алма-Ата. Прилетел сюда на рассвете, после тяжелой ночи в воздухе. Встретили алма - атинские писатели, сотрудники журнала «Простор». У нас с ними старая дружба. Днем приехал главный редактор «Простора» Иван Петрович Шухов. После публикации моей повести «Тысяча дней академика Вавилова» («Простор» №7 и 8, 1966 г.) его принуждали подать в отставку. Теперь мы обнялись и расцеловались. Все-таки у него не так-то много было публикаций, которые вызвали бы отклик лондонской «Таймс» и парижской «Монд».
 
     Публиковали в былые времена в «Просторе» стихи Мандельштама и Цветаевой, воспоминания об Андрее Платонове, да и повести местных авторов были совсем не плохи. Дух чести и любви к литературе, дух Твардовского (Шухов и был маленьким Твардовским у себя в Алма-Ате) витал над редакцией. Но в конце концов Шухова сняли, и журнал, даже за рубежом насчитывавший около сотни подписчиков и многие сотни в Москве, враз стал глухим провинциальным, узко национальным журнальчиком, каковых много и каковые даже как вагонное чтиво не годятся…
Публикация  повести Марка Поповского «Тысяча дней академика Вавилова» в 1966 г. обернулся большим успехом. По заявлению  эпидемиолога Петра Лернера из Ташкента : *В 1966 году журналист  Соколовский прислал мне два свежих номера журнала  «ПРОСТОР». В этих журналах  была опубликована  повесть  Марка Поповского о замученном НКВД и умершем в лагере ученом Николае Вавилове. На прочтение мне было отведено двое суток*. В эти годы журнал был широко известен за пределами Казахстана, и достать его было практически невозможно. В библиотеках на него записывались за несколько месяцев вперед .
Опубликовать книгу уже под другим названием «Дело академика Вавилова» автору удалось в 1983 г. только  после  эмиграции  в нью-йоркском издательстве «Эрмитаж».

                Александр  Савинский

     Родился в 1880 году в селе  НИКОЛЬСКОЕ , что на КОРМЕ  РЫБИНСКОГО уезда ЯРОСЛАВСКОЙ губернии в семье священника , учился в духовном училище и духовной семинарии в Ярославле .
    В 1906г. выслан в Якутскую обл. сроком на три года , бежал из ссылки , арестован в 1907г. В 1913г. – студент Московского коммерческого института (см. : ГАЯО , Ф 73, Оп. 9, Д.195 , 610 , 632, 754) .
      Книга : В. Л. Орлов «Старый Любим и вся Россия » . Савинский А. В. упоминается на страницах 14 – 15 ; 59 – 60 ; 366 – 367 . Его псевдоним – ВИЦЕСЛАВСКИЙ .   

       АЛЕКСАНДР  АЛЕКСАНДРОВИЧ  РИМСКИЙ – КОРСАКОВ  5 октября 1905 года был назначен на должность губернатора Ярославской губернии.
27 февраля 1907 года пережил покушение, организованное местной эсеровской организацией (покушение не удалось из-за осечки браунинга).

      САВИНСКИЙ  АЛЕКСАНДР  ВАСИЛЬЕИЧ  – из потомственного Ярославского духовенства , эсер – бомбист , генерал –губернатором Ярославской губернии АЛЕКСАНДРОМ  АЛЕКСАНДРОВИЧЕМ  РИМСКИМ – КОРСАКОВЫМ  был приговорён к смертной казни , заменённой на каторгу, в советское время видный экономист – работал а Наркомземе, А. И. Рыков приглашал его работать в правительство , но он отказался .
   «…  Дядя  САНЯ –был чрезвычайно замечательный человек , активный революционер в партии левых эсеров , совершал теракты – это было в их программе , несколько раз  его сажали в тюрьму , однажды был приговорён к смертной казни , заменённой позже на вечную каторгу  (приговорил его Ярославский губернатор Римский – Корсаков , дальний родственник композитора) , совершил побег , считался заслуженным политкаторжанином, в 1913 году окончил Московский Коммерческий институт , работал в НАРКОМЗЕМЕ ,  предсовнаркома А. И. Рыков предлагал ему войти в состав правительства , но он отказался. ( Из воспоминаний Вадима  Васильевича САВИНСКОГО – племянника А. В. САВИНСКОГО).

                Валерия Глезер
               
      Родилась в Ярославле 8 февраля 1892 г., там пошла в гимназию. В 1903г. семья вернулась в Великий Устюг, где она продолжила учёбу  в Великоустюжской женской гимназии. В 1910г. окончила гимназию и поступила на высшие женские Голицинские сельскохозяйственные курсы в Москве .
      Высшие Женские  Голицинские  Сельскохозяйственные курсы учреждены в 1908 году княгиней СОФЬЕЙ КАРЛОВНОЙ ГОЛИЦЫНОЙ ( урождённой фон МЕКК , 1865 – 1935 г. г.) .
      Софья Карловна фон МЕКК в первом браке ( 1884- 1900 г.г. ) была замужем за Алексеем Александровичем РИМСКИМ – КОРСАКОВЫМ  , а во втором браке – княгиня , жена князя Дмитрия Михайловича Голицына (1867 – 1913 г.г.) .

      По семейной легенде в 1900 г. у Римских – Корсаковых в деревне по Волоколамскому направлению заканчивался летний театральный сезон , осталось завтра сыграть прекрасно отрепетированную сегодня пьесу , все были довольны собой и кто – то сказал , что не хватает только фанфар и в это время затрубили охотничьи рога и дудки  и в окно увидели красочную кавалькаду молодых охотников , возглавлял которую красивый стройный , одетый в кавказскую бекешу , князь Голицын . Он приехал просить разрешения поохотится на их угодьях и ему поставили условие – разрешат ,  если он завтра приедет на закрытие летнего театрального сезона . Приехал и задержался надолго …

      О  матери этой красавицы написано множество книг, ибо Надежда Филаретовна фон Мекк, урожденная Фроловская, была музой и покровительницей великого П.И. Чайковского. Но мало кто знает, что ее дочь Софья Карловна фон Мекк  стала российской музой другого великого композитора – француза Клода Ашиля Дебюсси.

      В тот мартовский день 1880 года профессор Парижской консерватории Мармонтель позвал в класс композиции своего любимого студента – Клода Дебюсси. Тот был талантлив, но почти нищ. И потому профессор выхлопотал ему хорошую должность на лето: «Одна моя знакомая хочет нанять пианиста на время путешествия по Европе. Это мадам фон Мекк, очень богатая и весьма эксцентричная русская дама. С ней трудно поладить, но она заплатит огромные деньги. А главное, она очень ценит музыку».

      «Надежда Филаретовна Фроловская фон Мекк», – твердил Клод всю дорогу как заклинание. Какое трудное, длинное и фыркающее имя – сплошное «фэ»!

      Надежда Фроловская была вдовой господина фон Мекка, крупнейшего промышленника России, строителя железных дорог. У них несколько уже взрослых сыновей, но после смерти мужа именно Надежда Филаретовна твердой рукой заправляет делами, вселяя панический ужас в своих многочисленных служащих. Она непоколебима и умна, даже чересчур умна для женщины. И то ли несметность богатств, то ли избыток ума толкают ее на разные чудачества. Она часто путешествует по Европе и повсюду таскает за собой огромный штат слуг и целый поезд подвод, на которых еле -  еле умещается ее скарб, – пользоваться чужими вещами в путешествиях она категорически отказывается. Еще, говорят, она болезненно стесняется чужих незнакомых людей и потому в любом городе снимает лучшую гостиницу целиком, выдворяя остальных постояльцев. Ровно через три часа после вселения любая гостиница начинает напоминать московский дом Надежды Филаретовны: слуги развешивают по стенам несметное количество православных икон, расставляют по комнатам самовары и раскладывают на столах ворохи трав, привезенных из России, – мадам фон Мекк мается регулярными трехдневными мигренями.

      Клод увидел свою новую хозяйку весной 1880 года на террасе Гранд отеля в небольшом швейцарском городке. Она восседала с книгой в кресле качалке – седая, худощавая, властная. У ног ее порыкивал огромный черный мастиф, а за спиной возвышался телохранитель – дюжий бородатый казак в алой атласной рубахе. Мадам фон Мекк оторвалась от чтения и произнесла на прекрасном французском: «Сколько вам лет?» – «Семнадцать с половиной», – пролепетал Клод. Надежда Филаретовна фыркнула, но царственным жестом взмахнула рукой: «Идите поиграйте!» Как в тумане Клод шагнул по направлению этой властной руки – в комнате рядом стоял рояль. Юноша погладил его блестящую крышку и приоткрыл. Теперь бояться нечего – он был под защитой музыки.

      Через полчаса игры Клод поднялся. Но его новая хозяйка к нему не подошла, так и сидела в комнате рядом. «Вам не понравилось?» – растерянно спросил Клод. «Я не могу смотреть на музыканта, когда он играет! – отрезала Надежда Филаретовна. – Это мешает мне наслаждаться музыкой. А вашей игрой, юноша, вполне можно наслаждаться. Я стану слушать вас из соседней комнаты!»
      Клод вспомнил взволнованный рассказ профессора Мармонтеля: «Мадам фон Мекк благодетельница русской музыки. Она покровительствует самому Чайковскому. Посылает деньги и письма, но наотрез отказывается встретиться с композитором. Странно, верно?» Теперь то Клод понимал – ничего странного! Эта женщина только кажется властной и неприступной, а на самом деле она крайне застенчива. И еще… Клод поднял глаза – она некрасива и прекрасно понимает это…

      И тут дверь распахнулась. В комнату ворвалось золотистое облако – юная девчушка в воздушном наряде с водопадом золотистых локонов. Щеки пылали румянцем, глаза вспыхивали золотыми всполохами. «Вы профессор из Парижа? Вы станете учить меня музыке? Клянусь Казанской Божьей Матерью, я буду стараться!»
      Клод хотел сказать, что он не профессор, что его не предупреждали об ученице, но слова застряли в горле. Неужели у такой некрасивой матери может быть раскрасавица дочь?! Для такой все, что угодно, сделаешь… Видно, и мадам фон Мекк любила дочку без памяти. Потому что даже она, хоть и с трудом, но растянула губы в улыбке: «Учись, коли хочешь, Соня!»

      Соня… Непредсказуемый золотоволосый ангел… Она то хохотала, то плакала. То фанатично разучивала гаммы, а то дулась, отказываясь садиться за рояль. Она таскала Клода на прогулки, показывала ему своих многочисленных кукол, совала в руки липкие конфеты, а как то заявила, что Клод похож на ее старшего брата Владимира, по которому она страшно скучает. «Я стану звать вас как его – Воличкой! – захлебываясь, говорила она, а в конце лета заявила: – Я попрошу маму выписать вас на следующий год!»
      Так и вышло. Видно, строгая Надежда Филаретовна ни в чем не могла отказать любимице. А может, в отличие от парижских разбалованных «любителей музыки», российская меценатка поняла, что Клод Дебюсси хоть и юн, но – большой талант?..

      Перед летними каникулами 1881 года в Парижскую консерваторию пришло письмо секретаря мадам фон Мекк: месье Дебюсси приглашался в поместье Брайлово на юге России. На сей раз хозяйка встретила Клода радушно и по домашнему: «Мне не хватало вашей игры. А переложения сочинений Чайковского, которые вы сделали, просто превосходны!»
      Соня перехватила Клода в темном закутке коридора: «Воличка, свет мой, я так по тебе скучала!» Теперь каждый вечер она тайком водила Клода в лес, на луга, к озеру. Волшебный лунный свет освещал им дорогу. «Запомни этот свет! – восторженно шептала золотоволосая Соня и улыбалась, как русалка. – Ты должен научить меня всему французскому – языку и поцелуям!» И непосредственная Соня первая целовала Клода.

      Лето пролетело вмиг. Весь год учебы Дебюсси грезил золотоволосой феей. В лунные ночи он теперь специально не закрывал окна шторами – луна напоминала ему о тайных ночах Брайлова. Но год учебы снова сменился каникулами. И на третье лето Клод опять оказался в семье фон Мекк – теперь уже в Москве в 52 комнатном особняке на Рождественском бульваре. Надежда Филаретовна улыбалась ему, как давнему и доброму знакомому. Соня уже не носилась по комнатам, как резвый котенок. Она выросла, носила взрослые платья с открытым декольте. Мать приставила к ней компаньонку, а скорее дуэнью, которая не спускала с девушки глаз. Но все равно Соня быстро нашла способ увидеться с приехавшим Клодом наедине. Вечером, когда все разбрелись по своим комнатам, девушка подкараулила возлюбленного в темном коридоре. «О Воличка! – жарко зашептала она. – Я тебя так люблю! Я хочу, чтобы и ты любил меня!»

      Клод опешил. Надо срочно что то сделать! Конечно, в первый же вечер он не сорвется, будет держать себя в руках, но ведь он – не каменный, чтобы все лето ограничиваться одними поцелуями… Наутро он отправился просить руки Сони. Мадам фон Мекк выслушала его почти бесстрастно. Вздохнула, горько усмехнувшись чему то, и изрекла: «Моя дочь глупа… Она грезит о том, чего нет… Я очень и очень ценю вашу музыку, месье музыкант. Еще я ценю, например, лошадей. Но это не значит, что я готова породниться с конюхом!»
      И мадам, снова вздохнув, торопливо вышла. Дебюсси понял: это конец. Конец грезам, мечтаниям и любви при луне. При дневном свете золотоволосые ангелы не могут принадлежать нищим композиторам.

      В тот же вечер двое дюжих казаков отвезли Клода на вокзал и стояли, мрачно глядя в окно купе, пока поезд не отъехал. На вокзал в Париже Клод вышел, пошатываясь…

      С тех пор прошло много лет. Дебюсси уже был женат. Любимая Эмма родила ему дочку. Правда, его музыку не особенно признавали во Франции. Но как известно, нет пророка в своем Отечестве. В 1913 году Дебюсси получил приглашение из России приехать в качестве дирижера и исполнителя своих сочинений. Сергей Кусевицкий, выдающийся дирижер, контрабасист и издатель, организовал ему концерты в Москве и Петербурге. Клод ехал со сжимающимся сердцем. Первое, что он спросил на вокзале в Москве: «Могу ли я найти Соню фон Мекк?»
      Жена Кусевицкого, дочь «чайного короля» – купца Ушкова, догадалась: «Вы, наверное, говорите о княгине Софье Голицыной или о Софье Римской - Корсаковой?» Дебюсси смутился – он не знал… Конечно, Сонечка давно замужем. Но за кем?

      Она появилась в доме Кусевицких спустя два дня. Клод смотрел на эту высокую женщину и не узнавал. Она была ярко и небрежно одета, но все равно казалась какой - то выцветшей – лицо в сеточке морщинок, волосы, ставшие тускло желтыми, – как будто жизнь выпила из нее все соки. И только глаза были попрежнему с золотыми всполохами. И голос остался прежним – девичьим. «Воличка, свет мой! – зажурчала она, словно они расстались час назад. – Я слышала твои «Прелюдии». Особенно мне понравилась «Девушка с волосами цвета льна»:

В розоватой воде озера
Отражается олень,
Ветер ищет свою пристань,
Луна отбрасывает тень.

В белой рубашке, словно ангел,
Волосы вьются на ветру.
Босиком у берега, на цыпочках,
Она ловит свою звезду.

Мириады сияющих звезд,
В темно-синем атласе неба.
Девушка с волосами цвета льна,
Ее душа - посланник света.

Она поднимет мягко руку,
Возьмет теплой ладошкой звезду,-
Верховного души хранителя,
Что сияет подобно венцу.

Глаза - спелые вишни,
Фигурка - трепетная лань.
А если присмотришься - увидишь
Веснушки цвета шампань.

Ветра нежное дуновенье
Украсило уста морозно-розовым тоном.
Белокурые пряди спадают на плечи,
Как летнее сено густым снопом.

Ты даже не представляешь...
Сколько беззащитности, тебе придает твоя отвага!
Сколько детской невинности,
Когда храбришься, смущенно краснея от страха!

Еще совсем ребенок,
Ждущий любви - звездопада,
В сумерках леса на качелях качаешься,
Увитых золотым листопадом.

Волосы пахнут садовым яблоком,
Ресницы как взмах крыльев королька.
Ты - моя мудра девочка,
С волосами цвета льна.

Ты загадочная и странная,
Как видение - невесомая,
Девушка с волосами цвета льна...
И далекая и желанная.

Словно игривый эльф,
С танцующей походкой,
Попавший в мрачный мир людей,
Она - не девушка, находка!

И в мечтах тонут как в облаке,
И дышат от случая к случаю.
Твоим женственным обликом
Опьяняют себя и мучают.

Ты явилась ко мне знамением,
Неожиданным и прекрасным,
Но боюсь стряхнуть наваждение...
И не хочется..., ну не странно ли?

Свет вечерней звезды...всегда горит ровно.
Мое право - отдавать его кому хочу.
Это мой дар. Прими его!
Он верно...проведет тебя сквозь тьму.

Для игр, вроде тех, в которые играют люди, -
Мне слишком важна твоя душа,
Чтобы когда-либо с нею расстаться,
Девочка с волосами цвета льна.

Ты разогнала все тучи надо мной.
И  я впервые чувствую, что не одна.
Я люблю тебя, мой добрый друг, эльф,
Моя мудрая девочка, с волосами цвета льна!

        «Это о тебе!» – выдохнул Клод. Соня зарделась, как в юности, и прошептала: «Ты счастлив с женой?» Клод нервно сглотнул – он не знал, что говорят в таких случаях. И тогда Соня прошептала еще тише: «Счастлив… А я… была замужем… по маминому выбору. Ты же помнишь, она все решала сама. И это всех губило. Она и себя погубила. Однажды, никто не знает почему, порвала все отношения с Чайковским, а ведь она любила его. Мама и пережила Петра Ильича только на три месяца. Она все делала нелепо…»

      Клод сжал Сонину руку: «Приезжай летом в Париж. Тебе понравится моя дочка. А завтра приходи на мой концерт! Я сыграю для тебя «Лунный свет». Помнишь, как мы гуляли с тобой под луной?» Соня грустно улыбнулась: «Хорошо, Воличка!»

      Но на концерт она не пришла. Дебюсси еще пытался ее найти. Но дом, где теперь проживала Соня, был закрыт. Жена Кусевицкого объездила всю Москву, но никто не знал, куда вдруг подевалась Софья Голицына, урожденная фон Мекк. Голицыных же в России множество – одной больше, одной меньше… Кому интересно?

      Дебюсси никогда больше не суждено было увидеть свою русскую музу – девочку из снов юности. И только ноктюрны отзывались в душе привычной болью. Но ведь если б этой боли не было, не зазвучал бы и «Лунный свет». Недаром Дебюсси так любили в России – все чувствовали в его творчестве влияние русской музыки. Но мало кто знал о влиянии девушки с волосами цвета льна.

      Ну а что же Соня – Софья Карловна Римская Корсакова – Голицына? Мать выдала ее замуж через год после разрыва с Дебюсси – в 1884 году. Алексей Александрович Римский Корсаков был дальним родственником великого композитора. У пары родилось пятеро детей. Но Софья Карловна не слишком годилась для тихой семейной жизни. Ее темперамент и деятельный характер требовали выхода. Она занялась вопросами эмансипации и женского образования. С конца XIX века она приняла участие в развитии Высших женских курсов в Москве, состояла в собрании попечителей. 
 
      В 1900-х годах основала первые в Москве Женские историко-филологические курсы , но долго они не проработали . Начались волнения 1905 года и историческое отделение закрыли, как крамольное,  а позже она открыла сельскохозяйственные, «Голицынские» курсы.

       Курсы располагались вначале на ВОЛХОНКЕ , 14  в меблированных комнатах Голициной «Княжеские номера » , перед 1914 годом переехали на Большую Никитскую в дом Чернопятовой . КУРС ОБУЧЕНИЯ СОСТАВЛЯЛ ТРИ ГОДА  , летнюю практику проходили в Кузминках в оранжерее усадьбы Строгановых – ГОЛИЦИНЫХ , а также в Вятской Земской  сельско – хозяйственной опытной станции ( в июле – августе 1914 г.) Директором  курсов был ПРЯНИШНИКОВ Д.
 
      В 1911- 12 г.г. на курсах преподавал ВАВИЛОВ Н. И.  Он один из первых понял огромное значение генетики для развития растениеводства , селекции и всего сельского хозяйства и поэтому свою самую первую лекцию , прочитанную на  Голицинских курсах , он назвал *Генетика и её отношение к агрономии*.

      Голицына Софья Карловна, княгиня.  Сестра милосердия, зав. вещевым поездом-складом императрицы Ал-дры Федоровны при штабе 8 армии Брусилова (1915-1916 гг. ).  Общественная деятельница.

      В 1919г. курсы прикрепили к МГУ , а с 1922 г. в ведомстве Петровской сельхозакадемии в Петровско- Разумовском , которая с 1923 г. стала называться Тимирязевская сельхозакадемия .

      Софья не покинула Россию  после революции .

     Более того, она загорелась просветительскими идеями, ведь две трети страны были не грамотны. Софья Голицына организовала в Москве курсы для взрослых, где преподавала рабочим и пришедшим в город крестьянам не только грамоту, но и музыку (!), а особо одаренным даже иностранные языки. И ведь верила, чудачка, что эти знания понадобятся. И стоит отметить, ее жизнь наладилась. Конечно, ни роскоши, ни богатств уже не осталось, зато Софья Карловна занялась делом, которое считала крайне необходимым для страны, и сумела включиться в новое время. Умерла девушка с волосами цвета льна 11 января 1935 года. Ей шел уже восьмой десяток.

      Высшие Женские Голицинские
      Сельскохозяйственные курсы
                № 287
      Июля 8 дня 1916 года , Москва
      Волхонка , дом № 14
                ВРЕМЕННОЕ  СВИДЕТЕЛЬСТВО
      Педагогический Совет Высших Женских Голицынских Сельскохозяйственных курсов удостоверяет , что ГЛЕЗЕР  ВАЛЕРИЯ  ФЁДОРОВНА , еванг.- лютер. вероисповедания , дочь аптекаря , родившаяся в 1892г.  26 января ,  в Великом Устюге  окончившая 8мь классов Велико- Устюгской гимназии , ПОСТУПИЛА ОСЕНЬЮ 1911г. в число ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫХ СЛУШАТЕЛЬНИЦ Высших Женских Голицинских Сельскохозяйственных курсов и за время пребывания на курсах выдержала  испытания и сдала зачёты по предметам учебного плана курсов : ботанике , зоологии , физике , химии неорганической , органической и аналитической , геодезии , анатомии и физиологии животных , метеорологии , энтомологии , политической экономии и статистике , сельскохозяйственной экономии , геологии , минералогии , кристаллографии , почвоведению , общему земледелию , сельскохозяйственному анализу , общей зоотехнике , общему земледелию , учению об удобрениях , сельскохозяйственному машиностроению , лесоводству , частному земледелию , частной зоотехнии , ветеринарии молочному хозяйству , сельскохозяйственному законоведению и строительному искусству , причём исполнила соответствующие практические работы , отбыла две летние практики и была допущена к выпускному экзамену , который выдержала успешно .
 Примечание: Настоящее свидетельство является временным и после представления г-жей В. Ф. ГЛЕЗЕР установленного отчёта о практической деятельности по окончании курсов оно будет заменено дипломом .
      Директор                подпись                Д. Прянишников
      Секретарь Педагогического Совета   подпись          Я. Королёв


      Почтовая открытка . Цветная репродукция картины И. И. Левитана « Последний снег».С обратной стороны : МОСКВА , Большая Якиманка , Мароновскiй пер. , 7 , кв 3 . ГЛЕЗЕР  ВАЛЕРIИ  ФЁДОРОВНЕ . Штамп отправления из Николо – Кормы Яросл . 09.04.1916 года.
             ХРИСТОС  ВОСКРЕСЕ !  Милая ВАЛЮСЯ, поздравляю тебя и желаю хорошо провести  праздники . Все наши тебе шлют привет , поздравляют и желают всего доброго . Если Лидiя Карловна не уехала ( сомневаюсь ) , то поцелуй её от меня и ей желаю всего доброго! Целую тебя крепко – крепко , уже скоро прiеду . Ещё раз всего доброго ! Юля .

                Валерия Федоровна Глезер (1916 г.).

                ОНИ
     В Москве она познакомилась со своим будущим мужем, который брал уроки немецкого языка у ее старшей сестры - Элеоноры Федоровны. Александр Васильевич Савинский был на 11 лет старше , сын священника, учился в Ярославской семинарии, принимал участие в студенческих выступлениях против царской власти, был сослан на 3 года. Потом он отошел от революционного движения и учился в Москве в высшем Коммерческом училище. Они поженились, хотя родители бабушки не одобряли этот брак.

     В 1917г. у них родился сын Михаил, в 1919г.- второй сын — Константин и в 1923г. — сын Дмитрий.

     Старший сын Валерии Федоровны – Михаил (1917-1980 г.г.), участник Великой Отечественной Войны, был дважды ранен, награжден орденом Отечественной войны второй степени и орденом Красной звезды. После войны Михаил Александрович окончил Высшую Военно-политическую академию им. Ленина и продолжал там работать до выхода в отставку. Михаил Александрович был женат на Марии Жегаловой. У них родились две дочери .

     Средний сын Константин (1919-1995г.г.) к началу войны учился в Геологоразведочном институте. Он принимал участие в обороне Москвы, а потом, как специалист, был направлен на работу в геологоразведочную партию на Алтай, куда вместе с ним и уехала Валерия Федоровна. После зашиты диплома в 1944г. и вплоть до своей смерти в 1995 г. работал в различных организациях Министерства Геологии, участвовал в открытии Яковлевского и Михайловского месторождений железных руд, занимался разведкой нефтегазовых месторождений Сибири, был руководителем Сибирского и Восточного  геофизических трестов, главным инженером Иркутского геологического управления, основателем и первым директором Восточно — Сибирского НИИГГиМС, защитил докторскую диссертацию, был профессором Иркутского и Московского университетов, имел много научных трудов,  награжден орденом Трудового Красного знамени, медалями и отраслевыми наградами.
Константин был женат на Маргарите Зотовой, окончившей вместе с ним Геологоразведочный институт. У них трое детей.

     Младший сын Валерии Федоровны — Дмитрий (1923-1944г.г.) сразу после школы ушел на фронт и погиб. У нас хранятся его письма с войны бабушке, полные нежной заботы о своей мамочке .

                ЗАЙКА
                (Из записок Валерии Фёдоровны САВИНСКОЙ)

     Родился он 17 апреля 1923 года в селе КОРЕНЁВО  под Москвой. Папа тогда работал в МОСХОСе (Московской сельско – хозяйственной  опытной  станции) , а я старшим лаборантом в КОРЕНЁВСКОЙ  картофельно – селекционной станции , руководителем  которой был А. Г. ЛОРХ . Мы с папой долго не могли решить , как назовём мальчика , зато маленькие братья  ещё до ЕГО рождения решили , что если будет у них сестричка , то назовут её *Лисичка*, а если –-  мальчик , то  - *Зайчик*. Так оно и исполнилось  . Мальчика с первого дня жизни называли Зайчиком и он не протестовал против этого нежного имени даже тогда , когда стал взрослым . А в метрике  мы  назвали его Дмитрием в честь его крёстного Дмитрия Сергеевича Урусова , с которым крепко дружил в то время наш папыль .

      В декабре этого же года мы переехали жить из КОРЕНЁВА  в Москву на СОЛОМЕННУЮ  СТОРОЖКУ в маленькую дачку – особнячок , которая была очень хороша и уютна , только  зимой в ней было так  холодно , что ночью в умывальнике и самоваре замерзала вода .

     Летом 1924 года мы делали капитальный ремонт нашей дачки . Много труда , средств и энергии было положено нами на это дело и не безрезультатно , после этого жилище наше стало намного теплее . На время ремонта печей всех трёх наших малчишичек мы отдали на Погодинскую улицу в семью Львова Бориса Влад. В этой милой семье они были приняты как родные и поразили всех взрослых необычайной своей дружбой  , спаянностью и заботой старших о младшем . Дело доходило до того , что они все три дня ни на час не отходили от Зайки и даже тогда , когда там его купали в ванночке и оба брата стояли возле и не отошли от него .

     Летом 1925 года мы уехали к своим родным в УСТЮГ . Там дедушка полюбил Зайку особенно и оценил его как исключительно умного ребёнка .
 
     В 1926 году ездили мы на всё лето в Хосту к тёте Гее . Поезд уходил поздно ночью и посадку Зайка проспал , утром когда проснулся в вагоне , сел и с необычайной серьёзностью стал повторять : *И зачем я только поехал ?*. Скучал  мой Зайка очень по папочке , с которым был уже в большой дружбе .
 
     В 1927 году летом я работала в Мысово и ребята были со мной . На выходные я ездила в Москву , иногда с ребятами . Памятна одна поездка с Зайкой в воскресенье вечером из Москвы , он героически всю дорогу боролся со сном в вагоне , потом мы шли пешком и уже перед самым домом раскапризничался  , расплакался , упал на землю и тут же заснул . Ещё хорошо помню путешествие с папой и ребятами из Мысова на Сходню к тёте Мире на дачу .

     Зимой 27 – 28 г.г. все ребята очень сильно болели , а потом и я заболела . На лето снова поехала с ребятами в Устюг , папы уже не было в живых – он умер летом 27 года , ребятам там было раздолье , а я там сломала ногу . Осенью вернулись в Москву и началось для меня тяжёлое время .

     В в 1929 году я поступила  работать на Бутырский хутор , а Зайка пошёл заниматься в немецкую группу вместе с Анной Ив . Здесь началась дружба трёх Дмитриев – Мити Шипова , Димы Васильева и Зайки Савинского .

     1929 – й , 30 – й и зиму 31 – го был в группе и дружба всё крепла . В 1931 году осенью поступил в немецкую школу после лета проведённого на Курской селекционой станции , там замечательная дружба его с Галочкой и дивные детские игры с нею .
     Лето 1932 года снова со мной на Курской сел. станции. Костик больной в санатории , позже подъедет к нам Миша , а Зайка уже активно помогает мне в поле , работая с линейкой .

     В 1933 году летом Зайка был на Соломенной , а потом гостил у тёти Юли в Бутылицах , где подружился с Конкиными . Дима Васильев осенью 33 – го уехал с матерью в ссылку и оттуда пишет Зайке .
       Зимой 1933 года Зайка переехал жить с  папой на улицу Горького , расстался с друзьями на Соломенной . В немецкой школе ему не по душе ,  друзей он там себе не нашёл , правда дружил немного  с Вовой Морозовым и Юрой Коренец .

     Лето 1934 провёл в немецком пионерлагере под Калугой , там тоже не по душе и мы решили с отцом больше не посылать его туда .

     В 1935 году вместе со мной  в Щапово , уже зарабатывает деньги  линейкой на питомнике . В свободное время читаем немецкую книгу , очень увлечён мой мальчик . Это последнее наше с ним лето , не считая 1941 года . Ученье в немецкой школе продолжалось до 7 го класса , потом её закрыли и он стал учиться  в  школе № 184  на  Селезнёвке .

     Там он доучился 3 – ю и 4-ю четверти , ученье пошло хорошо . Все лета 1936 , 37 , 38 и 39 годов он провел в Корме , Мологе . Крепко подружился с Димой и Федей . Там ему жилось хорошо и привольно . Остались и письма от Феди и Димы к нему . (Письма Зайки с фронта можно почитать в очерке *Белые журавли*).


   САНАТОРИЙ  « СЕРГИЕВО»  ОТДЕЛ  ЗДРАВООХРАНЕНИЯ
                Москов. Губерн. Сов. Рабоч. И Кр . Деп
           Адрес: Сергиев Посад , Северной ж. д.

                УДОСТОВЕРЕНИЕ
      Дано настоящее Валерии Фёдоровне САВИНСКОЙ в том , что она действительно работала в Санатории « СЕРГИЕВО» в должности Пом. Заведующего Хозяйством с 01.06.1919г. по 15.10.1921г., что подписями и печатью подтверждается.
               
                30.05.1927г.


                ВЫПИСКА  ИЗ   ПРИКАЗА № 246
            По Всесоюзному  Ин-ту Растениеводства от 29. 12. 1932 года
      В связи с сокращением штатов по ВИРу объявляется список сотрудников , которые подлежат откомандированию для работы в отделения ВИРа , селекцентры и др. ин-ты с 15.01.1933г. :  САВИНСКАЯ В. Ф. , лаб. по корм. культурам в Госсортосеть .
      Зам. Дир . ВИРа                Лукашевич
      Управделами                Шустров



      05.08.1937г. Ярославская обл. Мышкинский р-он , деревня НИКОЛО – КОРМА.

      Как  живёшь , милый Папыльчик ! Как проводишь свой отпуск ? Я только недавно вернулся из похода , замечательно интересно и весело прошёл наш поход .

      Маршрут был подобран удачно , места были очень красивые , особенно хороша была речка – хоть и небольшая , но многоводная и быстрая с высокими обрывистыми берегами и чудными сосновыми борами на них . Деревеньки , которые встречались довольно часто, были тоже приветливые и хорошенькие со множеством садов и огородов . Поход носил прогулочный характер , шли мы не спеша , часто останавливались – купались , ловили рыбу , читали . Ночевали в сараях на сене . С питанием тоже было вполне благополучно : всего было вдоволь и желудки всегда были туго набиты . В пути были 7 дней и прошли около 100 км. ( Москва – ст. Протва Киевск. ж.д.- Серпухов – Москва ).

      С работой у меня всё ещё не выяснилось – 7го числа обещают дать окончательный ответ , если к 7му не выяснят , то я наверно поеду в Корму ( они выясняли весь июль , очевидно также будут выяснять и весь август ) . Привет Зайке , Феде , д. Васе и т.Оле . Недавно получили от Зайки письмо .

      Мама сейчас очень занята и никак не может Вам написать ( ОПЯТЬ  ПРИЕХАЛ   Н. И. ВАВИЛОВ). От Миши , кроме одной открытки , ничего не получали . Привет от мамы . Папыльчик , если сейчас приезжать в КОРМУ  почему – либо неудобно – напиши , я раньше 8го не выеду . До свидания , сын Костя .

 



                САВИНСКОЙ  ВАЛЕРИИ  ФЁДОРОВНЕ               
                С.С.С.Р.               

              НАРКОМЗЕМ                Дорогая Валерия Фёдоровна !
ВСЕСОЮЗНАЯ  АКАДЕМИЯ           Вам тревожиться нечего , я говорила о Вас с
Сельско – Хозяйственных Наук         НИКОЛАЕМ  ИВАНОВИЧЕМ      ВАВИЛОВЫМ .               
       Имени В. И. ЛЕНИНА                Таких правил , о которых Вы пишите не существует .
ВСЕСОЮЗНЫЙ  ИНСТИТУТ            Право на получение степени имеет каждый, если он   
   РАСТЕНИЕВОДСТВА                заслуживает этого . Звание не имеет значения .
       Отдел кормовых трав                Николай Иванович сказал , что Вам необходимо
               20.03.1937г.                скорее докончить монографию , если эта монография
                №27                будет хорошая , то все остальные Ваши дела он
    Ленинград , ул. Герцена , 44            очень легко устроит . Ещё по этому поводу Вам               
                нужно иметь дело лично с ним , поскольку наше
                учреждение уже не имеет официального к Вам
                отношения .Желаю Вам всего хорошего.

                Е. СИНСКАЯ



 

     Никола;й Ива;нович Вави;лов (13 [25] ноября 1887, Москва, Российская империя — 26 января 1943, Саратов, СССР) — русский и советский учёный-генетик, ботаник, селекционер, химик, географ, общественный и государственный деятель.

     Академик АН СССР (1929), АН УССР (1929) и ВАСХНИЛ . Президент (1929—1935), вице-президент (1935—1940) ВАСХНИЛ, президент Всесоюзного географического общества (1931—1940), основатель (1920) и бессменный до момента ареста директор Всесоюзного института растениеводства (1930—1940), директор Института генетики АН СССР (1933—1940), член Экспедиционной комиссии АН СССР, член коллегии Наркомзема СССР, член президиума Всесоюзной ассоциации востоковедения. В 1926—1935 годах член Центрального исполнительного комитета СССР, в 1927—1929 — член Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, член Российского палестинского общества при Академии наук СССР.

     Организатор и участник ботанико-агрономических экспедиций, охвативших большинство континентов (кроме Австралии и Антарктиды), в ходе которых выявил древние очаги формообразования культурных растений. Создал учение о мировых центрах происхождения культурных растений[8]. Обосновал учение об иммунитете растений, открыл закон гомологических рядов в наследственной изменчивости организмов[9]. Внёс существенный вклад в разработку учения о биологическом виде. Под руководством Вавилова была создана крупнейшая в мире коллекция семян культурных растений. Он заложил основы системы государственных испытаний сортов полевых культур. Сформулировал принципы деятельности главного научного центра страны по аграрным наукам, создал сеть научных учреждений в этой области.

     Учёный был арестован в 1940 году по ложному доносу и незаконно обвинён во вредительстве и связях с оппозиционными политическими группами, в 1941 году — осуждён по статьям УК РСФСР 58-1, 58-6, 58-11 (вредительство, помощь буржуазным организациям, подготовка или недонесение о готовящихся преступлениях) и приговорён к расстрелу, который впоследствии был заменён 20-летним сроком заключения. Умер учёный в Саратовской тюрьме от пеллагры. В 1955 году посмертно реабилитирован.


                ОТЗЫВ

        О научно- исследовательской работе В. Ф. Савинской .
Валерия Фёдоровна Савинская работала в лаборатории Генетических Основ Селекции растений Института Генетики Академии наук СССР с декабря 1936года по февраль 1941года в должности младшего научного сотрудника . Она вела самостоятельную работу по изучению эколого – географических типов ячменя и овса и генетике эколого- географических скрещиваний ячменя , проявила инициативу и большую работоспособность , хорошее знание растений и методики морфолого-биологического изучения растений и селекулянного процесса , а также и технику биометрического анализа . За отличную работу была несколько раз выдвинута , как ударница Института Генетики , и премирована и проявила себя как самостоятельный научный работник . Ей собран большой ценный материал по генетике ячменя , на котором она готовит свою кандидатскую диссертацию .

  Зав. лаб. , доктор биологических наук     СИНСКАЯ Е.Н.               
                14.01.1941года.



          НКЗ- СССР  Управление госсортфонда СОРОКИНСКИЙ ЗАГОТПУНКТ
                с. Сорокино Сорокинского р-на Алтайского края
         
      Предъявитель сего тов. САВИНСКАЯ  ВАЛЕРИЯ  ФЁДОРОВНА действительно работает Агрономом  Семрассадника при  Сорокинском З/П  Госсортфонда .
      ПРОСЬБА всем с/советам оказывать т. САВИНСКОЙ В, Ф, полное содействие при исполнении возложенных на неё обязанностей.
      
       ПЕЧАТЬ.         КИРИЕВСКИЙ      Подпись                21.01.1942г.


                ПАРАД ПОБЕДЫ

     На днях получила от тебя  открытку , чему очень рада , значит и у Вас не без потерь – эта проклятая война разметала , разлучила кого на годы , кого навсегда . Значит мы не общались лет шесть – семь . Мои ребята со своими жёнами и внучкой ушли на парад Победы , а я осталась дома , чтобы накрыть праздничный стол к их приходу , а поскольку стол от яств ломиться не будет у меня есть время коротко на страничку – другую ответить на твои вопросы .

      Начну , пожалуй , с ребят . Ты , возможно , помнишь , что мой старший -Медведушка – ещё до войны окончил военное училище и прошёл всю войну в боях от  Смоленска до Москвы и от Сталинграда до Праги , дважды был серьёзно ранен , награждён орденами , недавно поступил в Военную Академию и женился , и , кажется ( по секрету ) , у них скоро будет ребёнок .

      Средний – Котушка – оканчивает  Геологоразведочный институт , вначале войны рыл окопы на подступах к Москве , потом колесил по стране в геологических партиях в поисках золота , урана , нефти и другого стратегического сырья . Он меня в 52 года сделал бабушкой , у меня появилась внучка – Олюшка , сейчас ей почти полгода – красавица и умничка , похоже взяла всё хорошее от родителей , её мама – Маргоша - учится вместе с Котей .

      А Зайка погиб в мае 1944 года под Врёвом Псковской области , там были жестокие бои и погибло много с обеих сторон . Нужно будет съездить и поискать его могилу . Он своими рапортами забросал своё начальство и его направили в школу ускоренной подготовки командиров , ну а потом передовая … А какие нежные и заботливые письма он мне писал и я даже почти поверила , что с ним ничего не может случиться … После войны он хотел быть или военным , как Миша , или геологом , как Костя …

      Александр Васильевич умер от разрыва сердца ещё перед войной , видимо сказались последствия Якутской каторги в 1907 году , после окончания Высшей коммерческой школы долгое время работал в Наркомземе . А. И. Рыков приглашал его работать в правительстве , но он отказался . Трудно было одной растить трёх сынов , да ещё в той обстановке , которая сложилась у меня и в семье , и на работе .

      Ты же , наверно , помнишь , когда в августе 1940 года арестовали Вавилова Николая Ивановича – нашего директора института Генетики , начались гонения на сотрудников , защитить диссертацию я не успела , а потом меня ( как и многих других ) сократили , в начале войны я уехала на Алтай в Сорокино , работала там в семеноводческом питомнике , в Москву вернулась в конце 1944 года и вот теперь я с Мишей и Мусей живу в одной комнате коммунальной квартиры на Старопименовском переулке , до Красной площади , где сейчас идёт парад Победы , рукой подать – спуститься вниз по улице Горького , а Костя с Маргошей и маленькой Олечкой живут у Маргошиных родителей на Садово – Спасской улице . В последнее время я работаю в институте Растениеводства и занимаюсь люпином .

       А теперь коротко о Параде Победы от моих ребят, которые там были - так сказать с места  событий . Поскольку с утра у нас идёт сильный дождь , то отменили воздушный парад и демонстрацию трудящихся. Ровно в 10 часов под бой курантов на белом коне из Спасских ворот выехал маршал Жуков , который принимал парад от маршала Рокоссовского , восседавшего на вороном коне . Потом они объезжали войска , построенные на Красной площади , и поздравляли с Великой победой. Войска были одеты в новую форму и на груди у всех у них, кроме заслуженных ранее  наград , сверкала новенькая медаль "За победу над Германией" , на оборотной стороне которой было выбито "Наше дело правое - мы победили " . В толпе кто - то рассказал , что Верховный главнокомандующий передал полномочия по приёму Парада своему заместителю потому,  что у него не было навыков по конной выездке , а на тренировке лошадь понесла его и он упал с неё и поэтому он наблюдал за всем происходящим с Мавзолея . А в это время по площади стали проходить военным строем  под музыкальное сопровождение тысячи оркестрантов представители фронтов и вдруг музыка смолкла  - раздался грохот барабанного боя и пошли сотни две воинов в перчатках , которые несли приспущенные , касающиеся мокрой брусчатки , немецкие знамёна и штандарты , и при подходе к Мавзолею они швыряли эти знамёна и штандарты на специально сооружённые для этой цели два помоста , потом снимали перчатки и бросали их туда же . После окончания всех церемониальных действий эти помосты со всем находящимся на них сожгли . Вот так - то . А вечером , говорят , будет красочный фейерверк , который будут запускать не только с земли , но и с аэростатов . Что ж посмотрим .

        До  свидания . С уважением Ваша Валерия  Фёдоровна .               
                24.06.1945года.



   28.02.1955г.  Учёному Совету Всесоюзного Научно- исследовательского Института Кормов им. В. Ф. Вильямса от младшего научного сотрудника Савинской В. Ф.

                Заявление

      Прошу утвердить меня в звании м. н. с. Отдела однолетних трав и пропашных культур по специальности « селекция и семеноводство кормовых культур ».               
                Подпись

                АВТОБИОГРАФИЯ  САВИНСКОЙ В. Ф.
 
      Родилась в1892 году в Ярославле , отец фармацевт – имел звание личного почётного гражданина , мать – домохозяйка . В 1910г. окончила 8мь классов Велико –Устюжской женской гимназии, а в 1911г. сдала экзамены на аттестат зрелости при мужской гимназии в том же городе .
      Высшее образование получила в Москве на ВЫСШИХ  ЖЕНСКИХ ГОЛИЦИНСКИХ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ  КУРСАХ , которые окончила в 1916г. , получив звание агронома по специальности растениеводство .
      Работать начала в 1916г. в Московском земстве по сельскохозяйственной статистике. В 1917г. работа прервалась в связи с рождением первого сына в 1917 г. , а затем второго – в1919г.   
        В 1919г. поступила на работу по заведованию сельским хозяйством в санатории Московской обл. , а в 1921г. перешла на работу на КАРТОФЕЛЬНО – СЕЛЕКЦИОННУЮ  станцию , руководимую А. Г. Лорхом ,  в КОРЕНЁВО Московской обл. в должности старшего лаборанта
.     В 1923г. родился третий сын и к работе приступила в 1927г. сначала на  Мысовском садово-огородном отделении , а потом в Московском отделении института Прикладной Ботаники (ныне ВИР ) , где работала до закрытия этого отделения в 1933г.
      С 01.04 .1933г. начала работать на центр. Питомнике кормовых трав в Щапове ( ВИР ) в качестве м.н.с , а позже и.о. старшего научного работника .
      С 15.12 1933г. перешла на работу в Институт Генетики АН СССР в Москве , где работала в должности  м.н.с  в лаборатории генетических основ селекции растений до 11. 02 .1941г. Работая в ИГЕНе АН СССР  сдала ( без отрыва от производства в 1939-40 гг. ) экзамены кандидатского минимума , но диссертацию защитить не успела .
      После увольнения из института Генетики по сокращению штатов я несколько раз меняла места работы до моей эвакуации из Москвы в конце 1941г. в Алтайский край , где я работала с 03.03.1942г. по 01.10.1944г. в должности агронома- семеновода в Сорокинском семрассаднике  Госсортфонда .

      В 1945 г. ( 25.06.) . начала работать во Всесоюзном институте кормов по селекции кормовых люпинов , где и работаю по настоящее время

                Подпись . 28.02.1955год         
      


          ВСЕСОЮЗНЫЙ  ИНСТИТУТ
                РАСТЕНИЕВОДСТВА
        Всесоюзной ордена Ленина Академии
Сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина

                ПРИГЛАСИТЕЛЬНЫЙ  БИЛЕТ

                Уважаемая  В. Ф. САВИНСКАЯ !

      Дирекция и общественные организации Всесоюзного института растениеводства приглашают Вас на ЗАСЕДАНИЕ  УЧЁНОГО  СОВЕТА  ИНСТИТУТА , посвященное чествованию заведующего отделом кормовых культур и гербария культурной флоры , доктора биологических и сельскохозяйственных наук , профессора ЕВГЕНИИ  НИКОЛАЕВНЫ  СИНСКОЙ  в связи с 70-летием со дня рождения и 47-летием научной и общественной деятельности .
      Заседание Учёного совета состоится 23.12.1959г. в 14 часов в зале заседаний Института – г.Ленинград , ул. Герцена , 44.

                ПРОГРАММА  ЗАСЕДАНИЯ

1. Вступительное слово директора института академика ВАСХНИЛ  Жуковского П. М.
2. Жизнь и деятельность профессора Е. Н. СИНСКОЙ. Докладывает кандидат с.-х. наук М. А. Шебалина.
3. Приветствия .
      Приветствия и поздравления направлять по адресу : ул. Герцена , 44 , ВИР

         
                Поповский Марк Александрович

     Писатель, журналист.  Родился в Одессе. Учился в Военно-медицинском училище и Военно-медицинской академии. Участник Второй Мировой Войны. Окончил филологический факультет Московского университета.
В 1977 г. КГБ затеяло против Поповского «дело» и заставило литератора эмигрировать. Но с наиболее яркой частью творчества М. Поповского читатели познакомились лишь после его эмиграции. Именно тогда вышла в свет его книга «Управляемая наука» (Лондон, 1978 г.). Два года спустя YMCA-PRESS (Париж) опубликовала произведение наиболее горячо воспринятое прессой — «Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга». Чтобы воссоздать образ этого необычного человека Поповский годами, тайком от властей, объезжал города, расспрашивал свидетелей и собирал документы. На эту работу ушло двадцать лет напряженного труда. В эмиграции творческий динамизм не покинул Марка Поповского. В СССР и на Западе опубликовано около 30 его научно-популярных и биографических книг, посвященных главным образом, деятелям науки.  Вышло в свет и было издано на нескольких языках исследование о сексуальной и семейной жизни рядового советского человека . Одной из наиболее читаемых книг остается «Дело академика Вавилова» - М. : Книга, 1990 . – 303 с . ил.

                ДЕЛО АКАДЕМИКА ВАВИЛОВА

     Дело почти сорокалетней давности, одно из сотен тысяч фальсифицированных, бездоказательных дел тех страшных лет — в силу ряда причин представляет большой интерес для современного читателя в СССР и на Западе. Одна из причин — личность и огромные научные заслуги героя книги академика Николая Вавилова. Другая — особое место дела Вавилова в трагедии лысенковщины, этого, вероятно, самого уродливого явления в истории науки нашего времени. Но, быть может, самое главное — типичность дела для глубинных процессов и отношений в советском обществе того времени, где бы ни происходило действие — в научном институте, в застенке следователя, в камере смертников или в тюремной прозекторской.

     Книга Поповского — суровая, правдивая. Недаром он пишет, что некоторыми своими действиями, будучи субъективно абсолютно честным и беспредельно преданным науке и интересам страны человеком, Вавилов сам в каком-то смысле вырыл ту яму, в которую упал в конце своего жизненного пути. Вместе с тем книга показывает истинное, не искаженное официальной ложью, лакировкой и полуправдой величие Николая Вавилова.

     Поповскому удалось совершить журналистский подвиг — настойчивостью, а иногда и хитростью получить из рук бдительных высокопоставленных чиновников (слегка растерявшихся в октябре 1964 года) одно из “хранимых вечно” следственных дел — дело № 1500 академика Вавилова, сохранить свои записи, сделанные в невинных с виду школьных тетрадочках, и донести их до нас. Это, вероятно, единственное дело НКВД такого значения, которое стало открытым.
 
     Мы узнаем, как вел свои бесчисленные допросы ретивый следователь Хват, и понимаем, как в то же время десятки тысяч следователей решали ту же самую задачу, оправдывая пословицу “Был бы человек, а дело найдется”. Мы читаем копии доносов и секретных “экспертиз”, сыгравших роковую роль в деле, и узнаем фамилии доносчиков, узнаем их дальнейшую, вполне благополучную и благопристойную судьбу в обществе, которое пришло на смену сталинскому, унаследовав от него слишком многое.
     Я сожалею, что не был знаком с этой книгой, когда Марк Поповский находился еще в СССР. Эти строки — дань моего уважения автору книги.
                АндреЙ Сахаров

     Наука должна громко заявить, что она не пойдет в Каноссу. Она не признает над собой главенства какой-то сверхнаучной -, вненаучной, а попросту ненаучной философии.               
                К. А. Тимирязев

     Можно умалчивать о тайных делах, но не говорить о том, что всем известно; о вещах, которые повлекли за собой последствия большой государственной важности — непростительно.               
                Мишель Монтень

                ПРОЛОГ – СЛОВО  ПОПОВСКОМУ
             
     Эта книга писалась в глубокой тайне. Десять лет, с 1964 по 1974 год, я вынужден был напряженно следить за тем, чтобы невзначай не потерять листок из рукописи или не проговориться в частном разговоре о своих литературных замыслах. “Рукописи не горят!” — сказал один из наших самых блестящих современников, но мой собственный, полученный в Советском Союзе опыт был прямо противоположным. Я не мог рисковать тайной, которая мне открылась. Странная это была тайна: мои знакомые в Москве и даже некоторые официальные лица знали, о ком я пишу, но никто не догадывался, что именно я собираюсь рассказать о своем герое. Документы, которые я добыл, никогда прежде не попадали в руки советских писателей. И никто на моей родине не мог бы себе представить, что такие документы вообще могут быть обнародованы.

     Первая заочная встреча с будущим героем книги произошла у меня в начале 50-х годов, вскоре после смерти Сталина. По поручению московской газеты я поехал в командировку в один из южнорусских городов. То была рутинная газетная поездка, не предвещавшая никаких неожиданностей. В городе этом жил, правда, высланный туда еще до второй мировой войны старый ученый-генетик, имеющий среди своих коллег весьма высокую научную репутацию. С ним стоило встретиться.
Я позвонил ему, как только освободился, и получил приглашение на чай. Я заранее представлял себе этот длинный чай с многочисленными закусками, за которым провинциальный биолог и его жена, тоже когда-то причастная к науке, будут выспрашивать меня о московских новостях и ворчать на трудности местной жизни. Но все произошло совсем не так, как я предполагал. И говорить в тот вечер пришлось главным образом не мне, а моим хозяевам.

     Еще до того, как мы втроем уселись за круглый столик, я обнаружил на стене в столовой очень меня заинтересовавший фотографический портрет. На фотографии изображен был плотный, коренастый, лет сорока мужчина, обладатель, судя по всему, завидного здоровья и неплохого характера. Он улыбался, да так счастливо, так безмятежно, как в наш век улыбаются разве что дети. Я сказал об этом хозяину дома. “Да, — почему-то со вздохом ответил он, — Николай Иванович это умел...” И пояснил, видя мое недоумение: “Перед вами мой учитель, академик Николай Вавилов, великий биолог и путешественник”. — “Биолог?” Я был удивлен. Уже лет за десять перед тем начал я писать очерки и статьи о людях советской биологической науки, знал многих знаменитых и незнаменитых ученых, но о Николае Вавилове слышал первый раз. “Может быть, он и не биолог, а физик? — неуверенно заметил я. — Одно время президентом Академии наук был физик Вавилов...” Грустные глаза старого ученого стали еще более печальными. “Нет, — ответил он, покачивая большой лысой головой, — нет, это не тот. Физик Сергей Вавилов был младшим братом Николая, моего учителя. А то, что вы его не знаете, — не чудо, с тех пор как его арестовали, никто не рискует произнести вслух его имя”.

     Седая маленькая дама, хозяйка дома, резко вмешалась в разговор. “Сколько раз я твердила — портрету Николая Ивановича тут не место. Хочешь хранить его — храни у себя в столе. Мало ли у нас было неприятностей? Забыл, сколько раз мы висели на волоске? Удивляюсь, как тебя еще оставили на работе... А все из-за Вавилова. Ты ведь знаешь, сколько врагов у Николая Ивановича и какие это враги!” Свой монолог супруга профессора произнесла почему-то шепотом, тревожно поглядывая на окна и двери. “Мне нечего бояться, — мрачно парировал муж. — Я не украл и не убил. А Вавилова со стены не сниму. Он тут и при Сталине висел...” Супруги замолчали, явно недовольные друг другом. Я, очевидно, затронул старую семейную распрю.
Впрочем, муж и жена не слишком долго дулись друг на друга. Сперва осторожно поглядывая на подругу, а потом все более смелея, старый ученый стал рассказывать про своего дорогого учителя. Да, Николай Иванович арестован. В тюрьме. Где — неизвестно. Кто говорит, что видели его в Сибири, но большинство сотрудников склоняются к тому, что еще в самом начале войны расстреляли его в Москве. “Но за что же? — не унимаюсь я. — Что он сделал?” Жена профессора жестко подбирает губы и сердито гремит чайной посудой. Хотя Сталин умер и в обиход наш вошло неодобрительное словосочетание “культ личности Сталина”, она не желает, чтобы в ее доме упоминали о тюрьмах и расстрелах. Не ровен час, вернутся старые времена... “Расскажи лучше, какой Вавилов был знаменитый. Ведь его весь мир знал”, — просит она мужа.

     Этот человек с ребяческой улыбкой действительно был поразительно знаменит в 20—30-е годы. Ботаник, генетик, агроном, географ и путешественник, он, в поисках интересовавших его культурных растений, объехал более пятидесяти стран. Был первым в мире европейцем, который с караваном прошел труднодоступный Кафиристан (горную провинцию Афганистана в районе Гиндукуша). Это произошло в 1924-м, а два года спустя вавиловский караван уже пересекал Эфиопию. Позднее ученый исходил Южную и Центральную Америку, Канаду, США, Европу, бывал в Японии, Корее, Западном Китае. А уж собственную страну изъездил он вдоль и поперек. Удачлив был поразительно. Его самолет потерпел аварию в Сахаре. Летчик-француз посадил машину чуть ли не у самого логова льва и совсем потерял голову от страха. А Вавилов развел костер и всю ночь отгонял ходившего рядом хищника. В Абиссинии (Эфиопии) на караван напали разбойники. Вавилов проявил себя искусным дипломатом, откупился и вывел людей и вьючных лошадей из, казалось бы, безвыходной ситуации. В Сирии интересующие его колосья пшеницы собирал он под огнем восставших друзов — только чудом спасся от пули повстанцев.

     Слава сопутствовала ему. Имя ученого не сходило со страниц мировой печати: с ним беседовал будущий император Абиссинии Хайле Селасие, члены британского кабинета и французские министры. “Вавилов — на вершине Анд!” — писала советская газета “Известия”, “В гостях у японских ученых” — откликалась “Правда”; “Вавилов: посылки с семенами из Палестины и Сирии”, “Пензенские колхозники назвали именем профессора Вавилова свою артель”... Его изданная в 1926 году книга “Центры происхождения культурных растений” становится крупным событием международной научной жизни. О ней пишут не только в научных журналах, но и в широкой прессе. “На днях я... прочитал труд проф. Н. И. Вавилова “Центры происхождения культурных растений”, просмотрел составленную им карту земледелия СССР — как все это талантливо, как значительно...” — писал в те годы Максим Горький в письме к П. С. Когану. Оценка, данная известным писателем, совпадает с официальной — Вавилову присуждена была в 1926 году высшая научная премия страны, премия имени Ленина. В том же 1926 году его избрали членом высшего государственного органа: Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК).

     Не обошли его своим признанием и коллеги по науке. В тридцать шесть лет Вавилов был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР, пять лет спустя — действительным академиком. Кстати, был он тогда самым молодым в академии: ему едва исполнился сорок один. Почти одновременно его избирают своим членом Академия наук Украины, Британская ассоциация биологов и Британское общество садоводов, Академия наук в Галле (Германия) и Чехословацкая академия сельскохозяйственных наук... Доклады Вавилова с интересом слушают делегаты международных конгрессов в Риме, Кембридже, Берлине и Итаке.

     Увлеченные воспоминаниями, хозяева мои готовы были говорить о своем учителе без конца. Остыл чай, затихли за окнами вечерние улицы южного города, а они все продолжали упиваться рассказами о самом главном человеке своей жизни. Из сундука добыты старые снимки и письма. Вот фотография, сделанная на семенном рынке в южноамериканском городке в самом начале 1930-х. Вавилов покупает семена и, конечно, смеется. Вот он со спутником верхом в раскаленной пустынной местности где-то в Персии. Белый сухой зной так и пышет со старой фотографии. А у Николая Ивановича на лице счастливая победоносная улыбка: вот-де куда добрался (он тогда искал какую-то особо ценную персидскую пшеницу). Вот типично вавилонское письмо к приунывшему сотруднику: “Впереди нужно сделать горы: заставить расти у нас (в СССР) хинное дерево, заставить яблони цвести от семян через несколько месяцев, персики плодоносить месяца через три-четыре после посева семян... Задач перед физиологом и физиологией — гора. Жду от вас подвигов”.

     Сотрудники-мужчины глубоко уважали его энергию и талант, а большинство женщин — сотрудниц  вавиловских институтов — были в него тайно влюблены.

     В числе личных друзей советского академика в 30-е годы оказались самые светлые головы мировой генетической и агрономической науки. Достаточно назвать хотя бы агронома Холла и генетика Дарлингтона из Англии, французского академика-ботаника Шевалье и г-жу Ф. де Вильморен, Баура и Гольдшмидта из Германии, генетиков Моргана, Меллера из США, Ацци из Италии, Федерлея из Финляндии. Они действительно оказались верными друзьями. В 1929 году Баур и Гольдшмидт приехали в Ленинград на генетический съезд и в своих речах дали самую высокую оценку всего того, что делал Вавилов и вавиловцы. Профессор Эрвин Баур в 1927-м гостеприимно сопровождал Вавилова по горным районам Германии. По просьбе советского академика талантливый американский генетик Герман Меллер несколько лет работал в Институте генетики АН СССР, организовал новую лабораторию, дал толчок новому направлению генетики: исследованиям в области искусственного мутагенеза. Крупнейший знаток хлопка американец Сидней Харланд, несмотря на слабое здоровье, приехал в 1933 году в СССР и объехал вместе с Вавиловым хлопкосеющие районы страны. Его доклад наркому земледелия СССР помог перестроить на новых началах советское хлопководство.
Специалист по экологии сельскохозяйственных растений Джироламо Ацци изучал русский язык, чтобы читать труды коллег из России, и прежде всего самого Вавилова. Работы русского растениевода, организовавшего в СССР так называемые географические посевы, увлекли Ацци, и он начал пропагандировать эту идею в масштабах планеты. Когда Вавилов вздумал посетить Алжир, Марокко и Сирию, то власти не пожелали впускать “красного профессора” во французские владения. Тогда крупнейшие ботаники и генетики, включая г-жу Вильморен и академика Шевалье, использовали свои связи, дошли до министров и президента Франции и в конце концов добыли для своего русского товарища необходимые визы. Так же энергично, хотя и с меньшим успехом, боролись за колониальные визы для Вавилова английские ученые — генетик Сирилл Дарлингтон и почвовед Джон Рассел. А крупнейший британский агроном Даниэль Холл рекомендовал избрать русского коллегу в члены Лондонского Королевского общества.

     “Ну, хорошо, — не слишком деликатно перебиваю я своих хозяев. — Но что же все-таки с ним случилось? Неужели после всех героических экспедиций, наград и научных достижений человека вот так просто взяли и бросили в тюрьму?” Сейчас, тридцать лет спустя, я отлично понимаю, что мои слишком прямолинейные вопросы травмировали этих немолодых, измученных страхом людей. Но в середине 50-х годов, когда происходила эта беседа, мне не было и тридцати пяти. Я относился к той счастливой возрастной группе, которую по молодости не замучили в 1937-м, по счастливой случайности не убили во время войны 1941—1945 годов и, опять-таки по причинам необъяснимым, не бросили в лагеря в 1949—1952 годах, когда Сталин устроил очередную послевоенную “чистку”. Непуганый, я сохранил совсем иную психологическую конструкцию, чем мои собеседники, старики ученые, родившиеся в начале века и вкусившие не только ужасы сталинизма 30-х и 40-х годов, но и террор 20-х. Так что же все-таки случилось? Почему академик Вавилов, первый агроном и биолог страны, попал в немилость к властям? Я чувствовал в груди холодок профессионального восторга, азарт биографа и журналиста, который чует след удивительных открытий. Они непременно должны быть, эти открытия, ибо между улыбающимся, полным счастья и жизни лицом на фотографии и ужасными подозрениями, которые высказывали мои собеседники (по одной из версий, тело расстрелянного Вавилова было в тюремных подвалах растворено в серной кислоте), лежало белое, ничем не заполненное пространство, пустыня неведения, которую предстояло заполнить реальными фактами. Испуганные старики ничего не могли сообщить, кроме странных и малодостоверных слухов. (Впрочем, позднее, когда я узнал подлинные обстоятельства ареста и гибели Вавилова, они оказались пострашней самых фантастических домыслов.)

     Вернувшись в гостиницу, я принялся и так и сяк обдумывать слышанное. После смерти Сталина и знаменитого разоблачительного доклада Хрущева на XX съезде партии (XXII съезд был еще впереди), казалось, ничто не должно было помешать мне рассказать правду о погибшем гении. Надо, не откладывая, искать людей, знавших Николая Ивановича, его родственников, поднимать архивные материалы. Сейчас самое время открыть людям глаза на злодеяния минувшей эпохи. И не медлить: свидетели умирают, документы теряются, детали событий истираются в людской памяти. На следующий день я зашел с этой идеей в институт к моему вчерашнему собеседнику. Спасибо, дескать, за разговор, решил писать биографическую документальную книгу о Николае Вавилове. Старик поглядел на меня с интересом: “Вы не нашли более простого метода для самоубийства?” — “Но почему же?” — “Разве не запомнили, что моя жена говорила о врагах Вавилова...” — “Но вы рассказали и о его друзьях”. — “С той только разницей, что друзья Николая Ивановича — ученые и порядочные люди, а враги...” Подозрительно оглядев свой кабинет, профессор проворчал нарочито невнятно: “А враги — весьма могущественные люди, которым все эти съезды — нипочем. Да и друзья Николая Ивановича едва ли станут с вами слишком откровенничать...”

    Он оказался прав, этот битый жизнью старик. Книга моя о Вавилове была завершена только восемнадцать лет спустя, а по-русски издать ее удается лишь сейчас, через тридцать лет. После памятной поездки в южнорусский город, где довелось мне впервые повидать улыбающийся портрет Николая Вавилова, я начал искать бывших учеников и сотрудников покойного академика и склонять их к воспоминаниям. Сотрудники и ученики благодарили за честь, но обещали встретиться “как-нибудь на досуге”. Досуга же ни у кого не находилось до той самой осени 1964 года, когда в результате очередного кремлевского переворота рухнул Никита Хрущев. Сменилось руководство партии, и, как часто бывает в таких случаях, новые вожди, свалив все прошлые грехи на предшественника, чуть-чуть ослабили политические вожжи. Возникла вторая после смерти Сталина оттепель, этакая серенькая и сыренькая политическая погодка, когда еще не все было запрещено, и оттого советский человек полагал себя какое-то время живущим в обстановке великих свобод. В первые  после оттепельные месяцы мне удалось наконец выслушать и записать десятка два свидетельств по делу Вавилова. Позднее число опрошенных дошло до ста. Но главное, за полтора года после хрущевскои оттепели я успел прорваться в архивы.


     Архивы в СССР охраняются не менее строго, чем военные склады. Боязнь утечки политической, экономической и социальной информации так велика, что архивы превращены в некие крепости, где самим охранникам не разрешают прикасаться к “опасным” бумагам. И все же весной 1965 года, через двадцать пять лет после ареста академика Вавилова, я был допущен (о, чудо!) к его бумагам. Сначала удалось исследовать архив Всесоюзного института растениеводства (ВИР) в Ленинграде. Вавилов основал этот институт в 1921 году как первый элемент будущей Академии сельскохозяйственных наук. Затем последовали архив Географического общества СССР (Николай Иванович возглавлял общество с 1932 по 1940 год), Архив Академии наук СССР и Академии сельскохозяйственных наук имени Ленина (ВАСХНИЛ). Есть неизъяснимое наслаждение в разгадывании исторических шарад, в том, чтобы из намеков и полунамеков, оброненных в письме или документе, из случайной реплики современника и невнятицы официальной бумаги сложить в конце концов цельную картину минувшей жизни. Особенно такой величественной и сложной, как жизнь Николая Вавилова. Уже в бумагах 20-х годов начала для меня просвечивать трагедия 1940-го. Две столь несхожие между собой половины биографии академика постепенно начали сближаться. С каждой новой пачкой просмотренных архивных папок становился все яснее тот механизм, который привел знаменитого ученого в тюремную камеру. Становилось ясно, отчего у человека с таким открытым лицом и мальчишечьей улыбкой возникли столь опасные и сильные враги. Почему эти враги не желали ничего другого, как только умертвить его.

     Правда, все то, что произошло после ареста, за стенами тюрьмы по-прежнему оставалось для меня тайной. Но я и не надеялся раскрыть ее. За всю историю советской власти ни один историк никогда не видел документов о внутренней жизни следственных камер и расстрельных дворов. И тем не менее случилось невозможное: тяжелые двери архива КГБ ненадолго приоткрылись предо мной. В апреле 1965 года в Москве, в Генеральной прокуратуре СССР, мне выдали десять толстых папок с надписью “Хранить вечно” — дело государственного преступника Н. И. Вавилова. № 1500.

     Там было рассказано, как и почему академик был арестован, какие бумаги были взяты на обыске в квартире и институте, как его допрашивали, кто на него доносил, к чему его приговорили и как он погиб.

     Получить эти секретнейшие из секретных бумаг помогла не только политическая  после хрущевская оттепель, но и сложная игра, которую я вел с властями более десяти лет. Я писал биографии. В СССР ни одна биография сколько-нибудь значительного писателя, ученого, художника не обходится без трагедий. В моих книгах редакторы отсекали исторические факты точь-в-точь по то место, где начинались трагедии. Никто не разрешил бы мне в книге о бактериологе Владимире Хавкине написать, что он был сионистом и не пожелал вернуться из эмиграции в СССР; что создатель первых в мире антибиотиков Игнатий Шиллер был затравлен в СССР антисемитами и умер неведомым миру; что гениальный эстонский хирург Арнольд Сеппо, умеющий делать уникальные живые человеческие суставы, четверть века подвергался травле, а методы его не распространялись только оттого, что доктор Сеппо однажды не поладил с секретарем парторганизации. Этих фактов в моих книгах не было, я соглашался на это, и такое согласие расценивалось властями как моя абсолютная лояльность. Лояльность мне и помогла.

     В самом начале 1965 года я написал в секретариат Союза писателей СССР вполне официальное и законопослушное письмо: я вот работаю над книгой о великом советском ученом Вавилове, лауреате премии Ленина, и прочая и прочая, но возникла закавыка: в конце жизни у моего героя были какие-то неприятности с компетентными органами, хотя ныне он реабилитирован; так нельзя ли познакомиться с его следственным делом. Нет, нет, не для того, чтобы описывать, не дай бог, действия наших славных чекистов, а единственно для того, чтобы узнать причину ареста: был ли Вавилов арестован в результате научных споров, которые он вел со своими противниками, или дело его сугубо политическое. Предназначалось письмо некоему Воронкову — секретарю Союза писателей по организационным вопросам. На этой должности в писательской организации пребывает, как правило, полковник или генерал КГБ, надзирающий за писателями, так сказать, изнутри. Воронков получил мое письмо в разгар “оттепели”, навел справки, узнал, что книги я пишу какие требуются, в политической нелояльности не замечен, и отправил мое ходатайство заместителю Генерального прокурора СССР с припиской, что, мол, писатель Поповский человек вполне “наш”, если можно, то дайте ему посмотреть, что там ему для работы надо. И дали.

     Следует пояснить, что и чиновник КГБ, сидящий в недрах Союза писателей, и высокопоставленный чиновник прокуратуры, к которому пошла моя просьба, отлично знали, что никакие описания карательной деятельности тайной полиции СССР на страницы советских книг никогда не попадают. Надзор за этим возложен на цензуру, которая также является одним из отделов КГБ. Так что опасаться меня в этом отношении не приходится: что бы я ни написал — цензура вымарает. Ну, а познакомить “благонамеренного” писателя с материалами, которые имеют какое-то отношение к его герою, — это в оттепельные дни в качестве поощрения считалось возможным. Короче, в один для меня прекрасный день я был приглашен в кабинет заместителя Генерального прокурора СССР Малярова и после краткого допроса (я продолжал утверждать, что следственное дело Вавилова нужно мне только для общей ориентации) получил доступ к сверхсекретным бумагам.

     Мне выдали пропуск, и я стал ходить в прокуратуру каждое утро, как на службу. Брал я с собой из дома чистую школьную тетрадку. С тетрадкой этой проходил в кабинет какого-то крупного чиновника юстиции и садился за стол, стоящий напротив его стола. Чиновник в своем темно зеленом шитом мундире, с усами и бакенбардами, был похож на швейцара в богатом доме. Он очень торжественно доставал из личного сейфа очередной том вавиловского дела и молча клал передо мной. Мое присутствие в кабинете явно было ему неприятно. Но так как времена после падения Хрущева оставались неясными, туманными, то старый служака, хотя всем видом своим и выражал мне свое презрение, не смел оспаривать приказа начальства, которое зачем-то разрешает писателю смотреть секретные бумаги. Так мы и сидели друг против друга молча, предаваясь взаимной антипатии.

     Впрочем, слишком много думать в эти дни мне было некогда. Получив очередной том, я принимался лихорадочно списывать наиболее важные документы в свою тетрадку. На следующий день снова и снова. Так продолжалось до девятого тома. Девятый том мой “швейцар” достал и положил передо мной с особенно значительным выражением лица. Подавая мне бумаги, он впервые открыл рот и швейцарским же голосом предупредил меня, что я имею право знакомиться только с первой половиной тома, дальше смотреть не разрешается. Для пущей ясности прокурор перегнул том пополам. Я кивнул головой, сел поудобней за свой стол и сразу углубился во вторую, запрещенную часть тома. Чиновник беспокоился не зря: передо мной лежали рапорты агентов советской тайной полиции, которые в 30-е и 40-е годы ежедневно подавались из недр Академии наук СССР в соответствующий отдел НКВД. Но самое непристойное состояло в том, что писали рапорты не штатные сотрудники, а завербованные профессора и академики!

     Я начал торопливо выписывать тексты доносов на академика Вавилова, а также сообщения, что именно сказал академик Лузин (математика) академику Комарову (ботаника) об аресте академика Вавилова (генетика). Я совершенно забыл в этот момент про своего визави. Когда минут через пятнадцать, оторвавшись от волнительных бумаг, я случайно взглянул в сторону “швейцара”, то поразился произошедшей с ним метаморфозе. Он смотрел на меня почтительно, если не сказать подобострастно. Даже улыбаться пытался, но как-то неуверенно. Что с ним случилось? Ведь надлежало ему негодовать на человека, который, будучи гостем Генеральной прокуратуры СССР, позволяет себе игнорировать распоряжения ответственных лиц. Но у этого полковника юстиции ход мыслей был прямо противоположный: мою наглость расценил он как знак того, что где-то наверху (на самом верху!) я получил право никого не слушаться и никому не подчиняться. А раз так, то ухо со мной надлежит держать востро, ибо неизвестно еще, кто именно за мной стоит... Проще всего было бы ему выяснить, каковы мои полномочия, спросивши об этом у своего начальства, но чиновник беспокоить вышестоящих не решился. Так и просидели мы с ним несколько дней в новом качестве: скромный литератор вызвал у всесильного прокурора страх и беспокойство. Вот она, вечная российская ситуация, на которой наш великий Гоголь построил сюжет бессмертного “Ревизора”!
Возвращаясь из прокуратуры домой, я тотчас снижал с моих тетрадок копии и выносил подлинник из дома, чтобы спрятать его у друзей.

     Только полгода спустя в прокуратуре поняли, что, допустив меня к бумагам Вавилова, совершили серьезный промах. Я начал выступать с докладами о репрессированном биологе и время от времени ссылался на бумаги, полученные из архива КГБ. Одно из таких выступлений получило особенно сильный резонанс. Дело было в Ленинграде, во Всесоюзном институте растениеводства, там, где Николая Вавилова знали десятки людей. Подробности из дела № 1500 вызвали у слушателей глубочайшее волнение. Я видел лица в слезах, названные мною по именам доносчики выскакивали из зала под шип и улюлюканье своих коллег. Конечно, в КГБ очень быстро узнали подробности этого необычного вечера. Меня пригласили в Генеральную прокуратуру, и генерал юстиции Терехов, надзиравший за следствием в органах государственной безопасности, ссылаясь на “жалобы трудящихся”, сделал мне “отеческое внушение”: “Что же вы, Марк Александрович, так себя ведете... Мы ведь показали вам секретные документы как писателю; мы были уверены, что если вы что-нибудь и напишете, то цензура проконтролирует вас. А вы в обход пошли, обманули наше доверие, делаете публичные доклады о секретных бумагах. Нехорошо, Марк Александрович, некрасиво...”

     Вот до каких высот либерализма доходила в 1965 году Генеральная прокуратура СССР. Но, правда, очень скоро ошибки были исправлены и промахи изжиты: в следующем, 1966 году в Москве были осуждены на многие годы лагерей писатели Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Они печатали свои произведения в обход цензуры за границей и тем самым тоже обманывали доверие советских властей. Мне на этот раз повезло, я остался на свободе. Правда, подзатыльник получил, наказали меня за публикацию повести “Тысяча дней академика Николая Вавилова”. В повести этой (она опубликована была в провинциальном журнале “Простор” — № 7 и 8 за 1966 г.) ни слова не было о тюрьме и следствии. Речь шла лишь о трех годах жизни Николая Вавилова перед арестом — 1937—1940. Но кое-какие детали будущей трагедии там уже проглядывали. Трагедии в СССР под запретом: по прямому указанию ЦК КПСС меня приказано было не печатать вообще.

* * *
     Повесть “Тысяча дней академика Николая Вавилова” заканчивалась арестом академика. Мне рассказали об этой операции непосредственные участники событий. Цензура вымарала детали. Однако главное в повести состояло не в этом, а в том, что, опираясь на факты, я засвидетельствовал, как и кто готовил арест и убийство моего героя. Практически убивала машина НКВД, но пистолет наводил человек вроде бы из другого ведомства. Лицо сугубо гражданское, респектабельное, международно известное. Академик и лауреат многочисленных Сталинских премий Трофим Денисович Лысенко (1898—1976) многократно упоминается на страницах следственного дела № 1500.
     Но и без юридических источников я, как и все мои соотечественники, был хорошо знаком с этим именем. Мы читали о нем в газетах и слышали по радио, идеи академика Лысенко излагались в школьных и институтских учебниках, их пропагандировали по телевидению. Мы знали, что он великий народный ученый, который принес стране невиданные урожаи. При этом опирается он не на сомнительные открытия буржуазной науки, а на замечательный опыт простых советских людей — колхозников-опытников. Его открытия всегда имеют практический смысл и являются результатом диалектического марксистско-ленинского подхода к вопросам биологии и сельского хозяйства. Лысенко был любимцем партии и народа. Депутат Верховного Совета, орденоносец, Герой Социалистического труда, он был избран в Академию наук в 1939-м, одновременно с товарищем Сталиным и товарищем Молотовым.

     После смерти Сталина звезда академика Лысенко как будто слегка закатилась. Он перестал занимать пост президента ВАСХНИЛ. Но очень скоро Хрущев вернул ему свое расположение и снова сделал президентом ВАСХНИЛ. Основополагающие статьи Лысенко и его приближенных стали появляться на страницах газеты “Правда”. У меня (да и не у меня одного) в 60-х годах накопилось уже достаточно материалов для предания академика Лысенко суду, пусть не уголовному, но хотя бы суду общественности. Я, в частности, имел достаточно документов, чтобы доказать, что именно Лысенко подготовил арест Вавилова, разгромил его научную школу, лишив советское общество огромных научных и практических ценностей. Но пока жив был Хрущев, ни одна газета, ни один журнал не осмеливались публиковать что-нибудь подобное. Лишь некоторым академикам (Кедрову, Семенову) разрешено было корректно оспаривать научные основы того учения, которое Лысенко называл мичуринским.

     Из повести “Тысяча дней...” явствовало, однако, что действия Лысенко надлежит обсуждать не в научном форуме, а в уголовном суде. Я приводил десятки примеров его аморализма, стоящего на грани (а точнее, за гранью) преступления. Когда повесть была напечатана, меня пригласили в ЦК КПСС для беседы (очевидно, в отдел науки или сельского хозяйства). Мне показали десятка два “писем трудящихся”: доктора и кандидаты наук, заведующие кафедрами и директора институтов, не скрывая своей симпатии к Лысенко, негодовали по поводу моей повести и призывали ЦК наказать автора. Меня и наказали: два года не печатали...

     В эту пору я затаился, притих, хотя и продолжал тайно писать биографию Вавилова. После 1968 года (события в Чехословакии) опасность попасться с этой рукописью в руки КГБ стала еще более реальной. На мою беду, западные газеты, хотя и с опозданием, обратили внимание на повесть “Тысяча дней...”. Пересказы и рецензии на нее появились в газетах Австрии, Югославии, Швейцарии, а под конец в лондонской “Тайме”.
      Меня в моей квартире навестил агент КГБ, предупредил уже не столь отечески, как в прокуратуре, но все еще корректно, чтобы я не вздумал использовать известные мне секретные факты в разговорах с иностранцами и тем более в своих статьях и книгах. После этой беседы я понял: ореол “официозного” писателя больше не защищает меня. Мне больше не доверяли, за мной присматривали, как говорят в России, ко мне “подбирали ключи”. И подобрали, хотя и не сразу.
В 1969 году я закончил первый вариант своего труда. Начиная с 1970 года рукопись “Беда и вина академика Николая Вавилова” появилась в обращении среди московской и ленинградской интеллигенции. В океан самиздата я ее не выпускал, но несколько экземпляров книги постоянно курсировали по стране: верные люди увозили их из Москвы в Среднюю Азию, в Киев, в Воронеж, на Дальний Восток. Думаю, что прочитали о трагедии Вавилова в те годы никак не меньше пяти-семи тысяч человек. Мое имя на рукописи, разумеется, не значилось.

     Я между тем продолжал пополнять и расширять свою книгу. За второй редакцией 1971 года последовала третья — 1974 года. Для редактирования, а по сути для серьезной переработки биографии академика Вавилова мне понадобились мои тетрадки с записями из следственного дела № 1500. Я достал их из тайника и принес домой. Так они у меня и лежали среди других бумаг на книжной полке, сложенные в старенькую кожаную папку. Несколько раз я укорял себя за беспечность, особенно после того, как в 1976-м предъявили мне в Московской прокуратуре обвинение в “краже юношеских дневников академика Вавилова”. Обвинение было чудовищное, как большинство обвинений, состряпанных КГБ. Я не мог украсть этих дневников уже по той причине, что Николай Иванович Вавилов в юности дневников не вел. Ежедневные записи начинал он делать, только отправляясь в экспедиции. Но для тех, кто организует провокационные процессы и стремится любым способом бросить неугодного писателя в тюрьму, факты — наименее важный элемент обвинения. КГБ нужно было предъявить мне уголовное обвинение, и прокуратура такое обвинение мне предъявила.
 
     Утром 3 июня 1977 года в мою квартиру на улице академика Павлова в Москве ворвались милиционеры. За их спинами топтались несколько штатских — женщина-следователь, понятые и какой-то молодой, красиво одетый господин, который в конце концов оказался в этом спектакле главной фигурой. Капитан КГБ Богачев был выдержан в песчаных тонах: желтоватый заграничный кожаный пиджак, бежевые брюки, желтые волосы, почти белые ресницы. В тон своему костюму он протянул мне желтую бумажку, оказавшуюся ордером на обыск.

     В ордере говорилось, что искать у меня надлежит дневники Вавилова, которые я якобы украл десять лет назад у частного лица. Но капитан Богачев знал подлинную причину, ради которой он ворвался в мой дом. Представился он мне как специалист по литературным и книжным делам, и действительно было видно, что обыски такого рода — его стихия. Была даже какая-то артистичность в этом молодом жандарме. Он легкой походкой проходил вдоль книжных полок, плавным движением касался корешков то одной, то другой “подозрительной” книги, выдергивал то один, то другой казавшийся ему сомнительным том. Столь же артистично извлекал он листы из моих рукописных папок и не без изящества увязывал отобранные рукописи. Увез он с собой в тот день пятнадцать килограммов бумаг, и в том числе машинописные копии стихов Максимилиана Волошина и Марины Цветаевой, проповеди архиепископа Луки Войно-Ясенецкого (1877—1961), несколько книг духовного содержания и еще что-то в том же роде, по его мнению, подозрительное.

     Но главная добыча, за которой охотился специалист по вопросам литературы, буквально выскользнула из его рук. Обыск продолжался четыре часа. Задремал сидевший у двери милиционер, уныло слонялись по квартире две соседки, которых, оторвав от дел, милиционер взял в качестве понятых. Начал уставать и бодрый капитан Богачев. Он перебирал на полке бумаги, дошел до старенькой кожаной папки и лениво спросил меня: “А здесь что?” — “Ненужные бумаги, отработанный пар”, — нарочито равнодушным тоном ответил я. И капитан отложил папку, ту самую, за которой пришел, ту, где лежали семь синих школьных тетрадок с выписками из дела Н. И. Вавилова, дела № 1500. “Эх, капитан, капитан, плохо вы работаете”, — хотелось мне сказать на прощанье этому одетому во все заграничное пижону. Но если бы даже Сергей Богачев не просчитался и открыл папку, то в судьбе рукописи о Николае Вавилове он и его хозяева все равно ничего уже изменить не могли: и сама рукопись, и копии документов из дела № 1500, и даже фотографии, изображающие, как зимой 1967 года мы с профессором Б. искали могилу академика Вавилова на Саратовском кладбище, — все это давно уже было переслано с верными людьми за границу. Там только ждали команды, чтобы все это печатать.

     Следующие пять месяцев я ждал, какое именно решение примет относительно меня КГБ: арестует или предпочтет не раздувать еще одно “липовое” судебное дело и позволит эмигрировать. Власти остановились на эмиграции. В последний день перед выездом я привез на досмотр мешок своих рукописей. Это была моя маленькая хитрость: перед агентами КГБ я положил на стол рукописи, не имеющие никакой политической окраски, все главные бумаги давно уже были сняты на пленку и высланы из страны. Я лишь хотел установить прецедент, хотел добиться, чтобы писателю хоть раз разрешили законно вывезти свои собственные произведения. С прецедентом ничего не получилось: слоновья кожа КГБ оказалась непробиваемой. Впрочем, через сутки это уже не имело никакого значения — вечером 6 ноября 1977 года мы с женой гуляли по улицам свободной Вены.

     Летом следующего, 1978 года в Нью-Йорке до меня добралось письмо академика Андрея Сахарова. Лауреат Нобелевской премии мира и борец за права человека в СССР уже после моего отъезда прочитал ходившую по рукам рукопись о Вавилове и прислал в Америку предисловие к будущей книге. Но одновременно показал свои когти и КГБ. Мы с женой жили тогда в гостинице “Грейстоун” на Бродвее. Я несколько раз заходил в небольшой писчебумажный магазин рядом с гостиницей (Herman's Book Shop, 2277 Broadway, New York, New York), где делал копии с разных документов. Днем 18 сентября я снова зашел в этот магазинчик и попросил девушку-сотрудницу снять три копии с подлинника вавиловской рукописи. Девушка была занята в тот момент другой работой и попросила оставить рукопись. Но на следующий день, когда я пришел за своими бумагами, копировальщица растерянно объяснила мне, что она сделала мою работу еще вчера, но за ночь рукопись и три копии — изрядная пачка бумаг в 850 страниц — куда-то исчезли. Хозяина магазина в городе не оказалось, продавец старался успокоить меня, дескать, отыщется, произошло недоразумение. Хозяин вернулся только через несколько дней. Этот мрачный немолодой американец встретил меня крайне враждебно. Не слушая объяснений, заявил, что никакой рукописи у него нет и никогда не было, что меня никто из его сотрудников никогда в глаза не видел. Тогда я пошел в глубину магазина в тот закуток, где стоял копировальный аппарат и работала копировальщица. Она снова подтвердила, что помнит меня и знает, что я сдавал свои бумаги. Но подошедший хозяин закричал: “Она ничего не помнит!”, и девушка испуганно забилась в угол копировальной комнаты.

     Что все это могло означать? По мнению моих американских друзей, вся ситуация абсолютно нетипична для американского магазина. Публично оскорблять сотрудницу, грубить покупателю — ни один нормальный предприниматель не позволил бы себе этого. Очевидно, нашей встрече предшествовали какие-то обстоятельства, из ряда вон выходящие. Или хозяина магазина запугали и отняли у него рукопись (что маловероятно), или, что более достоверно, его подкупили. Сделать это могли только советские агенты. Продав рукопись, мистер Герман, естественно, вынужден был изображать из себя оскорбленную невинность. Отсюда нервозность и грубость... Конечно, я попытался привлечь к этому странному эпизоду внимание полиции, но стражи закона отнеслись к пропаже более чем равнодушно и посоветовали обратиться в суд. По счастью для меня и к несчастью для агентов КГБ, экземпляр выкраденной рукописи не был единственным...

...Я дописываю эти страницы в Нью-Йорке в августе 1980 года. Мне вновь  вспоминаются  профессор-генетик из южнорусского города и наша с ним беседа о его учителе Вавилове летом 1956 года. Он настоятельно не советовал мне торопиться с работой над биографией академика Николая Вавилова. “Может быть, лет через двадцать, — сказал он, — положение в нашей стране переменится и писать о Николае Ивановиче будет не так опасно...” С тех пор прошло более чем двадцать пять лет. Пятнадцать лет миновало с той весны, когда, по словам А. Д. Сахарова, слегка растерявшиеся после падения Хрущева чиновники прокуратуры добыли для меня из архивов КГБ дело № 1500. Наконец, миновало более сорока лет со дня ареста академика Вавилова. Его схватили во время ботанической экспедиции в городе Черновцы 6 августа 1940 года. Не думаю, что в ближайшие десятилетия на моей родине произойдут сколько-нибудь серьезные перемены. Это прочная конструкция, и надо, чтобы очень много людей во всем мире и в самой России узнали очень много правды о режиме для того, чтобы там произошли какие бы то ни было благотворные перемены.

     Пока в России — без перемен. Но что-то, вероятно, меняется, если вы можете сегодня держать в руках книгу о замученном русском гении. Очевидно, изменились мы сами, современники, не согласные больше молчать и скрывать ложь эпохи. С некоторым удивлением гляжу я на томик, на пути которого стояло так много препятствий. А может быть, рукописи действительно не горят?..
                1980 г.

       Июль 2026 г.  Путешествие из Москвы в Петербург

     Двоюродная сестра моей жены ещё по весне запланировала для нас троих на 10.07. поездку на *Сапсане* до Питера и в этот же вечер фрахт на пароходе *Леонид  Соболев*на остров Валаам .
     Чудища , которое *обло , огромно , стозевно и лаяй*, описанное Радищевым в *Путешествии из Петербурга в Москву *, мы на максимальной скорости *Сапсана* 220 км/ч  не заметили , а в окнах мелькали  благостно – импрессионистские картины .
 
     За четыре часа с тремя одноминутными ПРОМЕЖУТОЧНЫМИ остановками   прибыли в культурную столицу страны , добрались на метро до пристани и стали в близь лежащем ресторане ожидать посадки на пароход , ОТЧАЛИВАНИЕ которого по расписанию в 20 часов . Разместились в каютах на шлюпочной палубе , а на Солнечной  нас собрали  для знакомства с капитаном и по этому случаю каждому пассажиру был предложен бокал шампанского . Капитан молодой и красивый рассказал коротко о корабле ,  маршруте ,  провёл инструктаж по технике безопасности и после  по радио объявили учебную шлюпочную тревогу с одеванием спасательных жилетов.  После  ужина вечерняя развлекательная программа  - дискотека и музыкальный  вечер в баре  под фортепиано .
               
 Утром прибыли  на остров и там нас ожидал  гид , который до обеда знакомил  с историей , с храмами и скитами и т. д.

Никольский скит
Скит - это место уединения монахов. Как правило в скитах живут монахи, соблюдающие более строгий образ жизни и которые не хотят лишних контактов с мирянами.

Крупные круизные теплоходы  швартуются в Большой Никоновской бухте,  а  оттуда можно пешком на Центральную усадьбу  или воспользоваться трансфером . Мы выбрали второй вариант. На острове нас встретил экскурсовод , провели настройку аудиоустройств и экскурсия  началась .
 
 Часовня Всех скорбящих Радость

Далее мы поднялись на гору Фавор 
 
Подъем на гору Фавор.
Валаамский монастырь подобен священному месту в Греции - островом и горой Афон. Поэтому  значимые места Валаама имеют  греческие названия .

                Знаменская  часовня 

Время основания монастыря неизвестно. По одной версии, его основали в 900-х (10 век) годах Сергий и Герман, пришедшие вероятно сюда из Греции.
Фактически история Руси начинается с этого времени - это времена Рюрика Варяжского.
Святой апостол Андрей Первозванный, совершая путешествие по просторам будущей Руси, побывал на Валааме. Памятник Андрею Первозванному установлен недалеко от Знаменской часовни.
Потом  мы пошли на территорию монастыря
 
Валаамский  монастырь действующий. Здесь много монахов, послушников и трудников.

       Кельи для трудников, послушников и  посетителей монастыря

Церковь Валаамской иконы Богоматери , дальше проход к главному храму - Спасо-Преображенскому собору -
 
                Надвратная церковь
 
Около собора расположена колокольня, наверно самое высокое сооружение на Валааме.

                Дальше виден памятник Патриарху Алексию II.

     Спасо-Преображенский собор построен в 19 веке.Это время расцвета монастыря . Неоднократно на остров приезжала царская семья. Но с 1918 года территориально остров отошел Финляндии. Это оказалось во благо - в период  гонений на церковь это спасло монастырь от разорения.
Интерьер внутри собора реставрирован . После финской войны и перехода острова под контроль СССР  некоторые  монахи уехали в Финляндию,  забрали с собой иконы и книги и основали в Финляндии Нововалаамский монастырь.

     В ОБЕДЕННОЕ  время корабль перемещает нас на другое значимое место – карьер по добыче мрамора . Вечером после ужина культурная программа (дискотека , музыкальный салон с баром  и пианино , и саксофон) .

 В восемь утра 12.07. мы в Питере  на  пристани погружаемся в маршрутку и на остров Котлин в город-герой Кронштадт, который входит в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Город воинской славы впечатляет и , конечно , особенно Морско;й Нико;льский собо;р (Морско;й собо;р святи;теля Никола;я Чудотво;рца)  , а также  увидели  главные достопримечательности города, который был закрытым до недавнего времени,  посетили  памятник Петру I, Якорную площадь, Петровский док и другие исторические места.

К  15 часам мы вернулись в Питер и заселились в заказанную ранее гостиницу *Привилегия*, где нас встречали Лена с Асей , которые сегодня прибыли из Москвы . После обеда все вместе немного прогулялись в ближайшей  окрестности , а потом женщины отправились в Летний сад .

13.07. У Лены и Аси своя программа , а мы трое вначале посетили Таврический парк , потом автобусная экскурсия по городу , а после решили посетить ВИР (Всероссийский Институт Растениеводства) , основателем которого и первым директором был академик Н. И. Вавилов , он же был и директором Института Генетики АН СССР и под его руководством работала и готовила к защите диссертацию - бабушка моих двух спутниц – Савинская Валерия Фёдоровна . Нашли дом с памятной доской на фронтоне недалеко от Исаакиевского  Собора , вошли внутрь и вахтёр объяснил нам , что это режимное предприятие и нужно заранее заказывать пропуск , и что показ мемориального кабинета Вавилова осуществляется только для организованных групп  и в определённые дни , и поэтому он ничем помочь не может . Мы стали  обьяснять , что с Вавиловым работала бабушка вот этих дам , что мы здесь проездом  , что мы мечтали давно о посещении … , но он был непреклонен . В это время на выход из здания шла женщина средних лет с картонной  коробкой  в  руках  , полной маленьких беленьких коробочек . Она уже при  подходе  слышала  наши  умоляющие  речи и стала выяснять в чём дело . Когда она услышала про бабушку – это её заинтересовало и она стала кому – то  звонить , кого – то не было , кто – то не решался и тут нас осенило – У кого – то было пианино в кустах  , а у нас с собой  была книга под нашим авторством *Письма 20 го века* , в которой было и о ВИРе и о Генетике , и о Вавилове – Синской - Савинской, Лорхе и др.  , которая была извлечена из сумки и представлена  пред светлые очи прекрасной незнакомки . Теперь она обратилась к вахтёру с просьбой пропустить нас в  угол , где стоят диваны , а сама поставила коробку и пошла наверх . Спустя некоторое время она привела двух дам , которые с большим интересом стали нас рассматривать и расспрашивать и снова куда – то звонить , потом некто спустился сверху  с бланками анкет , в которые нужно было внести наши паспортные данные . Ура – ура – нас приняли за  своих , мы поблагодарили в первую очередь Елену Александровну (даму с коробкой) , потом всех остальных и нас наверх повела гид и хранитель мемориального  кабинета для беседы и показа экспонатов , при этом они настоятельно просили нас оставить  им в музей нашу книгу с автографом , что и было сделано .

Фото  из  кабинета  Вавилова , на парадной лестнице и у бюста .

14.07.  С  утра  посещение  Эрмитажа  , а  вечером балет *Баядерка* в Михайловском .

15.07. Экскурсия  в  Гатчину . Дворец Павла 1 и прекрасный парк .

16.07. Вечером в БДТ спектакль *Слава* в постановке К. Богомолова .

17.07. Утром на катере по каналам  Петербурга , вечером женщины в Мариинке на балете *Спящая красавица*.

18.07.  В 14.00 на Сапсан в Москву .

                АЛТАЙ (09.08. - 21.08.)

У Лены , Руслана и Аси на эти дни была запланирована покздка в дом отдыха *Корогон* в ста километрах южнее Горно - Алтайска (и в пятидесяти км. южнее Манжерока) .  Вначале , как обычно , сообщения и фото что это такое *Корогон*- на реке Катунь , деревянные домики , свой бассейн , бани , зоопарк и т. д.

 Потом 12. 08. Лена :*Семья , привет! Мы сегодня были на Телецком озере , Долго  сомневалиь ехать или нет . В одну сторону 260 км. и 4 - 4.5 часа - горная  дорога .  Не  пожалели ! Восторг! Прибыли на авто в  село  Артыбаш , потом на катере по озеру  почти пять часв до половины длины озера ( 30 -35 км. ) с остановками у водопадов . Длина озера 72км . глубина до 300 м. В прибрежных  лесах  много  медведей  (фото - Ася с чучелом медведя) , трёхсотлетний кедр с обхватом в семь - десять человек . Потом неожиданно началась гроза с сиьным ветром и появился синий туман/ дымка , я думала , что Рерих его выдумал , а вот он наяву . С катера показали резиденцию премьера  Мишустина , недавно здесь отдыхал певец Басков , потом база отдыха Газпрома - туда нет сухопутной дороги , только катер , за шампанским летают на вертолёте*  .

Ольга в ответ :*60 лет назад мы (Я , Слава , Игорь Перекалин и Валентина Медведева) за шесть дней  прошли 110-120 км.  от прииска Майского до посёлка Яйлю на берегу Телецкого озера , так что мы были раньше всяких там Басковых и Газпромов* .

 Лена :* Яйлю сейчас посёлок сотрудников заповедника, ход туда воспрещён -  под охраной ЮНЕСКО. Конечно , мы вам не ровня - нас привезли на машине , покатали на катере и снова на машине на базу. Артыбаш  большой  посёлок , иного домов , магазинов , кафе , сувенирных лавок  и т.д.  Мы  лишь  хотели  посмотреть на озеро , о котором вы очень много рассказывали и остались очень довольны впечатлением от этого прекрасного горного озера !*.

13.08. Посещение музея художника Григория Чорос - Гурькина .

14.08. Лена принимает поздравления по случаю своего дня рождения и подарок от Руслана - Чуйский тракт во всей его  красе  от  Корогона  до Кош - Агача  почти у границы с Монголией, считается , что это одна из красивейших дорог в мире . мы за один день проехали около 1000 км. (туда и обратно) . Много красивых фото. Высокогорье и локации Луна , Марс 1 и Марс2 , шампанское на фоне горного пика , потом обедали в доме у алтайцев - бульон и плов из мяса быка яка (деликаес - очень нежное мясо - похоже на телятину ) , по дороге встретили долину гейзеров , караван верблюдов , говорят в высокогорье (1.5 - 2 км.)  много волков.  Купили пахучий алтайский мёд - ведь сегодня Медовый  Спас !

15.08. Лен , у Аси в школе в этом году рассказы Шукшина , а Сростки - его место рождения -  рядом с вами .

Лена : *Не совсем рядом , три часа и , вообще , мы эту неделю планируем на лежаках у бассейна *.

Лен , а бабушка Ольги - Валерия Фёдоровна Савинская - жила в Сорокино на улице Сталина , дом 23  в 25 км. от города Бийска и работала в  семрассаднике  Госсортфонда с конца 1941 года и по 1944 год в должности агронома -  семеноведа .

Лена :*А это очень  далеко - это раз , два -  прошло с тех пор 85 лет , существует ли эта контора до  нашего времени и даже если она существует , то свидетелям тех событий должно быть не менее 110  лет , и даже если и они существуют , то существует ли у них память чтобы расспросить их о чём - то ?*.

20.08.  Сообщение  по  телеку :*Как стало известно , на днях в палаточный городок кемпинга на Телецком озере забрался медведь , схватил спящую девушку  , утащил в лес и растерзал её . В связи с участившимися случаями нападения медведей на людей выданы  дополнительные  лицезии на  отстрел  этих  хищников . В Турочакском районе  убито  пять  медведей .*