Судьба и небо. Старик и Желторотые

Берлин-Гатов, сентябрь 1941 г.
 
В тот же вечер двое приятелей сидели за отдельным столиком в уютном кабачке в компании самого настоящего «старика» - темноволосого и загорелого  молодого летчика с нашивками лейтенанта и железным крестом 1-го класса на груди.  В кабачке  было не очень много посетителей, в основном люди в военной форме, пехотные офицеры и капралы, было несколько штатских и трое офицеров Кригсмарине.  Все дружелюбно и весело разговаривали между собой, звенели кружки с пивом, между столиками сновали с подносами в руках  улыбчивые официантки в кружевных передниках.   Лейтенант  выглядел старше Эриха и Вилли всего  на 2-3 года, но по тому, как они смотрели на него, создалось впечатление, что, по меньшей мере, лет на 10. Если приглядеться ко всем троим повнимательнее, то можно было заметить коренное отличие Вернера от двоих курсантов, которое заключалось  не столько  в знаках различия и боевом ордене на груди, сколько  в особом выражении  его серых глаз. Это были глаза уставшего и много пережившего в своей жизни человека. Он нисколько не рисовался перед ними и не пытался произвести нужное впечатление, друзья и без того смотрели на него с восхищением.
- Расскажи, Вернер, за что ты получил свой  Железный крест, - попросил Вилли. - Ведь ты получил сразу первый класс, минуя второй.   
- Верно. Но еще забавнее то, что я его получил за первый в своей жизни боевой вылет.
- Ты сбил «томми» в первом же вылете? – изумился Эрих.
- Я сбил не простого «томми», а известного аса, награжденного орденом Виктории. И не просто сбил, а срезал ему хвост винтом своего «сто девятого».
 Эрих и Вилли  уставились  на Вернера, потеряв от  изумления  дар речи.
- Не забывайте про свое пиво, - усмехнулся Вернер, заметив их замешательство.
- Ты пошел на таран? – спросил Хартманн, - Но зачем был нужен этот смертельный риск?
- У меня не было другого выхода, - пояснил Вернер. – Этот чертов англичанин на своем «спитфайре»  увязался, как репей за хвостом моего друга Гюнтера, который был уже подбит. А впрочем, не будь Гюнтер подбит, он бы все равно никуда не смог уйти от этого «томми». Гюнтер незадолго перед этим сбил его ведомого, и «томми» твердо решил наказать его, а летчик он был отменный.

Вернер прихлебнул пива из кружки и бросил оценивающий  взгляд на стройные ножки молодой официантки.

- Что особенно тяжело переносится на фронте, парни, так это трудности с женским полом.  Женщины там у нас на вес золота, и младшим чинам ничего не светит.

Эрих поморщился при этих словах, и Вернер, расценив это как досаду из-за отступления от темы рассказа, продолжил:

- Ну, так вот!  Мой друг  Гюнтер уже решил, что настал последний миг его недолгой жизни и сжался за бронеспинкой, ожидая пушечного выстрела, как я налетел на хвост «спитфайра» и срезал его начисто своим винтом. Он был так увлечен атакой, что не оглянулся назад. А я, пристроившись сзади него, говорил ему: “Оглянись! Оглянись же, Томми!”.  Стрелять мне было уже нечем, оставалось надеяться, что он, заметив меня, сделает резкий вираж в сторону, оставив  в покое Гюнтера. Но он и не думал оглядываться. Удивительная беспечность для опытного летчика - будь у меня боезапас, я бы без труда сбил его. И когда я понял, что в следующую секунду он откроет огонь, я пошел на таран.
-  Ты просто герой! – воскликнул Эрих. – Ты ведь сам мог погибнуть, но пошел на этот риск ради спасения друга.   
- Каждый нормальный пилот поступил бы на моем месте точно так же, - отмахнулся Вернер, нисколько не рисуясь, - Вы поймите, "желторотые",  что  там, на фронте, целиком меняется твое мироощущение. Жизнь боевого друга начинаешь ценить не меньше, чем свою собственную жизнь. Только тот, кто побывал в этом пекле, может понять, что такое фронтовое братство.  Невыносимо видеть, как враг убивает твоего друга. В этот момент в тебе закипает такая ярость, что ты готов на все.
- Да… - ребята помолчали. Затем Вилли спросил:
- Что же после этого было с твоим «сто девятым» и «спитфайром»? 
- «Спитфайр», разумеется, стал немедленно падать, а я остался без винта, но мог еще планировать. Гюнтер шел рядом со мной почти до самого Аббевилля. Когда мы подходили к нему, на земле уже, конечно, все знали, меня встречали санитарная и пожарная  машина, площадку расчистили. Короче  говоря, мне не удалось приземлиться, и я прыгнул с парашютом.  А оба сбитых «томми» тоже выпрыгнули  и попали к нам в плен. Летчик, сбитый Гюнтером, был тяжело ранен и умер в полевом госпитале. Это был молодой 19-летний  парень, и Гюнтер искренне горевал по поводу его смерти. Он принес ему в госпиталь бутылку виски «Белая лошадь» и пачку сигарет  «Нэви Кат», подарок одного парня с подводной лодки.
- И как «томми» встретил его? – спросил Вилли Фогель.
 - Он спросил Гюнтера: «Это ты меня сбил?»  Гюнтер ответил: “Да, дружище. Посмотри, что я тебе принес. Все английское…” Парень попросил, чтобы ему показали виски и сигареты, потом сказал: “Давай выпьем”. И они выпили немного виски, потом Гюнтер раскурил и вставил ему в рот зажженную сигарету, и они еще немного поговорили.  А  потом пришел врач и прогнал Гюнтера, потому что раненый был совсем слаб. Уходя,  мой друг сказал ему: “Поправляйся, дружище”, но этот парень уже не мог поправиться. Он умер на следующий день в госпитале, и Гюнтер был рад, что, по крайней мере, этот «томми» не держал на него зла. Война есть война.  Нормальные люди вынуждены убивать  друг  друга,  хотя в другое время отлично бы поладили.
- Значит, у тебя нет личной неприязни к англичанам? – спросил Эрих.
-  Это трудный вопрос, - помолчав, сказал Вернер. - Когда я вижу, как их нагруженные бомбами под самую завязку бомбардировщики идут бомбить наши города, во мне все буквально закипает от злости. В этот момент я ненавижу всех англичан на свете. А на земле все по-другому. В конце концов, и мы, и они только лишь честно выполняем свою работу. И наши бомбардировщики точно также бомбят английские города, а  «харрикейны» и «спитфайры» их сбивают за это. Во всем этом есть большой абсурд, если вдуматься, но лучше и не пытаться, иначе можно двинуться рассудком.      
- А что было со вторым летчиком,   этим асом, которого ты таранил?
- Капитан ВВС Британии? Он был цел и невредим. Наш командир эскадрильи  пригласил его на дружескую вечеринку, где с ним обращались, как с гостем. Он прекрасно говорил по-немецки.
- А он как себя вел? – спросил Вилли.
- Он и вел себя, как гость. Шутил, улыбался, но много пил. Видимо, хотел утопить в вине свою тоску. Потом он сидел возле камина с нашим командиром в уютном кресле с бокалом красного вина,  и они беседовали о тактике воздушного боя. Мы все с большим интересом слушали их дискуссию, ведь они оба были прославленными асами. Были, потому что нашего командира уже нет в живых.

Произнеся эти слова, Вернер заметно помрачнел:

- Это ужасная история, ведь он погиб от руки своего.  Так вот, еще до разговора у камина,  когда мы в тот вечер все сидели за общим столом, наш интендант Шульц с издевкой спросил «томми»: “А ты знаешь, мистер, кто тебя сбил?”  Этот Шульц вообще не отличается чувством такта.  «Да, я уже имел честь познакомиться со своим соперником» - ответил англичанин, как истинный джентльмен, и  обратился ко мне: “Ты, без сомненья, принадлежишь к элите истребителей Люфтваффе?»  Я был польщен безмерно похвалой аса, но Шульц закричал: “А вот и нет! Это был его первый боевой вылет.  Он самый настоящий новичок!”
- А что же он?  – хором  спросили друзья,  поглощенные рассказом ветерана.
- Он на секунду потерял самообладание и воскликнул: “Этого не может быть!”   Но все в один голос подтвердили, что это был мой первый боевой вылет, а Шульц язвительно заметил: “Наверное, поэтому тебя наградили орденом Виктории?”. Наш командир уже собирался вмешаться и положить конец издевательствам, но англичанин засмеялся и сказал: “Да ведь это был и мой первый боевой вылет!” Он сказал это так искренне и непринужденно, что я поверил ему и ужасно расстроился, но потом посмотрел на его ленту ордена Виктории и спросил: “А за что же тогда ты получил вот это?”   Капитан махнул рукой и сказал: “Это пустяки.  Я получил эту медальку за долгую и безупречную службу.  Когда-то я довольно много  летал, но это было давно.  Видимо, я разучился летать. Слава Богу, мне уже не придется больше этого делать!”  Он подмигнул мне и потянулся, чтобы чокнуться со мной бокалом. Но меня было уже не провести. Я отлично понимал, что англичанин нагло врет, защищая честь Королевских ВВС. Они вообще большие хитрецы, эти англичане. Представьте себе, летим мы как-то большой группой на перехват двухмоторных «Веллингтонов».  Летим мы на Флашинг, и вдруг слышим в наушниках «Отбой, ребята, возвращайтесь на аэродром».
- И что же? – заинтересованно спросил Эрих. 
- А то, что команды нам стали давать англичане. Наша наземная станция тут же передала: ”Не поддаваться на провокации. Говорит штаб. Томми передают дезинформацию! Лететь на Флашинг!”
- А что же «томми»? Успокоились? – спросил Вилли, смеясь.
- Как бы не так! Этот английский радист с искренним возмущением  и на чистейшем немецком говорит: ”Не верьте этим «томми»! Говорит ваш штаб, пилоты! Приказ командиру: лететь на Гарден-Фенс!”.  Да, британская разведка работает в целом превосходно. Они знают  всех наших пилотов по именам, знают секретный код  для приказов на приземление. И все-таки им не удалось нас тогда одурачить. Голос то нашего диспетчера мы хорошо знали. Так что мы долетели до центра Ла-Манша и атаковали «Веллингтоны», которые были прикрыты «спитфайрами» и «харрикейнами».
-Ну, а что же с тем асом, который ломал перед вами комедию? Как его вывели на чистую воду?
- Это сделал наш командир. Он с понимающей улыбкой посмотрел на капитана, потом приказал интенданту принести последний номер журнала «Интеравиа». Тот принес журнал, командир раскрыл его на странице с фотографиями лучших асов Германии, Финляндии  и Англии.  «Взгляни  сюда, капитан. Видишь, здесь есть и твоя, и моя фотография. Только ты с орденом Виктории, а я с Рыцарским крестом!» - сказал англичанину командир. Тогда «томми» понял, что его разоблачили. «Мы получаем этот журнал на два дня позже, чем вы!» - сказал он со смущенной улыбкой и перестал разыгрывать роль зеленого новичка.
- А где сейчас этот капитан? – спросил Эрих.
- Вероятно, в лагере для военнопленных пилотов. Он продолжал дурачить нас, делая вид, что ужасно устал от войны и рад, что не будет больше летать, а сам попытался угнать мой «сто девятый»!
- Да ты что!  Каким образом?
- Мы продолжали с ним обращаться, как с нашим гостем, а он демонстрировал нам свое дружелюбие. Особенно он был ласков со мной.  Говорил, что из меня получится настоящий ас. Мы долго беседовали об авиации, о тактике наших и английских истребителей. И казалось, что он искренне хочет быть  полезным. Я стал почти доверять ему, а он хвалил «мессершмитты»  и интересовался управлением ими. Я все рассказывал, а однажды даже пустил его в кабину – ему якобы кто-то в Англии наплел, что в кабине «сто девятого» ужасно тесно.  Самолет был заправлен, а меня в этот момент вызвали к командиру. Я оставил его в кабине, но,  слава Богу, догадался подложить под колеса тормозные башмаки. Когда я отошел от машины метров на 50, я услышал, что «томми» завел мотор. Если бы не башмаки, он бы улетел, и ищи-свищи  его после этого!

Вернер расхохотался.  Приятели тоже засмеялись.

- А так, - продолжал летчик, - я подбежал к машине, когда ветер от винта уже валил меня с ног. Но башмаки не давали самолету тронуться с места, и «томми» выключил мотор. Я забрался на крыло и сказал ему: “Вылезай, капитан. Пошутил, и хватит! Мне лететь пора”.   
- Что ему было за это? – спросил Вилли.
- Ничего.  Мы не стали раздувать из этого  шума. В конце концов, он действовал так, как должен был действовать настоящий солдат. Попал в плен – попытайся убежать. Я оказался  хитрее, потому у него ничего не вышло.  За что его наказывать?

Молодые курсанты слушали его рассказ  со смешанным чувством восторга и удивления. Его тональность так отличалась от той, с которой им рассказывали в школе об «английских стервятниках». Затем Эрих вспомнил замечание Вернера о погибшем командире и спросил:

- А как погиб ваш командир эскадрильи?
- Его изрезало винтом  самолета ведомого, когда они разбегались для взлета. Внезапно мотор командира  заглох, и он стал тормозить, а ведомый этого не заметил. Мы страшно кричали, но он ничего не слышал и врезался в самолет, попав винтом в кабину. Оттуда извлекли кровавое месиво – все,  что осталось  от бесстрашного и благородного летчика.

Все вздохнули.

- Помянем моего командира, - сказал Вернер. И все молча выпили.
- Этот ведомый, его звали Георг,  был новичком, - продолжал Вернер, - и летел он вместе с нашим командиром в Лилль для того, чтобы ответить  комиссии на вопросы, связанные с тем, что он, представьте себе, накануне сбил по ошибке  своего!
- О господи! – вырвалось у Эриха. – Не слишком ли много ошибок для одного?
- Вот и представьте себе после этого его состояние. Я был уверен, что он застрелится. Его ждал военный  суд, но он сам рассудил все по-своему. На следующий день, Георг взлетел вместе с нами, когда мы пошли на перехват бомбардировщиков, хотя был отстранен от полетов.
- И что же?
- Он отчаянно дрался, сбил «спитфайра», а потом пошел на таран «Веллингтона» и уничтожил его.
- А  сам, конечно, погиб?
- Самое удивительное, что нет. Хотя парень, без сомнения, твердо решил тогда погибнуть в бою.  Но, видно, не судьба.   Он выпрыгнул с парашютом над Ла-Маншем,  но  его    ветром отнесло в сторону наших позиций. Теперь он в госпитале, полностью прощен.
- А как он сбил своего?
- Не знаю. Я не был в том бою. Помню только, как он прилетел с того боя, покачав крыльями перед заходом на посадку, что означало, что он одержал воздушную победу. А потом, на земле, он с восторгом  рассказывал про свой бой, отчаянно жестикулируя и смеясь,  и все удивлялся глупости  «томми», который не открыл по нему огня из выгодной позиции, в то время, как сам Георг в нужный момент не растерялся и  срезал  «глупого томми» меткой очередью по кабине.  Парень мечтал о награждении Железным крестом. Он не говорил об этом, но я отлично понимал, как он этого хочет. Ведь боевой орден сразу же включил бы его в братство рыцарей Люфтваффе. Все новички мечтают о первом сбитом и о первом Железном кресте. Потом Георга вызвали к командиру, и он полетел к нему, как на крыльях.  А командир сказал ему, что его «глупый томми» был на самом деле заслуженным пилотом соседней эскадрильи и личным другом командира. Я видел, как Георг  рыдал, закрыв лицо руками. А потом погиб  командир,  и  Георг словно окаменел в  своем горе. Он слонялся по полю и, казалось,  равнодушно ждал военного суда, а сам готовился умереть в воздушном бою.
- Как ужасно, должно быть, убить по ошибке своего, - сказал Эрих, передернув плечами.
- А я вот очень сожалею, что однажды  слишком поздно убил  своего, - сказал Вернер.
Это как? – изумились приятели.
- А вот так. Служил у нас один летчик. Он был очень суеверным, что не редкость для пилотов всего мира. Нет более суеверных людей, чем летчики! Этот пилот, к примеру, имел привычку трижды стучать по дереву каждый раз, когда ему приходила в голову какая-нибудь  нехорошая мысль - он боялся, что плохие мысли реализуются в действительность. Он дошел до того, что стал всегда носить с собой кусочек дерева. Но это не спасло его, когда он однажды возвращался из боевого вылета на подбитом самолете в густой туман. Он летел по приборам и ориентировался на указания с земли по радио. Его вывели к аэродрому, расчистили площадку, подготовили  пожарных, зажгли посадочные огни. И все-таки самолет слишком жестко ударился о землю, шасси подломились,  он скапотировал и вспыхнул, как факел. Пожарные боролись с огнем, но ничего не могли сделать, а мы стояли вокруг горящего самолета  и видели, как он отчаянно бьется в своем стеклянном плену, молотя изнутри руками и ногами. Человек горел заживо на наших глазах, а мы ничего не могли сделать. Несмотря на треск пламени и  шум воды, которой пожарные пытались потушить его самолет, мы все слышали его приглушенный крик.  Он кричал так, что я этого не забуду до конца своих дней.

Глаза Вернера потемнели. Он замолчал и уставился в одну точку, а Эрих и Вилли представили себе кошмарную картину: горящий перевернутый истребитель, объятый пламенем человек в кабине.

- И тут я понял, что есть только один способ прекратить его страдания, – продолжил Вернер. - Я достал свой пистолет и подошел к кабине. Поняв мое намерение, ко мне подскочил интендант и схватил меня за руку. «Нельзя, Вернер! Ты не имеешь на это права! Военный суд никогда не оправдает тебя!» - кричал он. Но я отшвырнул его в сторону. Мне было плевать на военный суд.  Я видел, что если я не застрелю его сейчас, он просто сгорит на моих глазах. Я подошел к кабине почти вплотную, так что пламя почти обжигало меня,  и начал стрелять, целясь  ему в голову.  Попасть было нелегко, так  как он метался в кабине.  Я видел, как обугливается его лицо и руки! Лишь четвертый выстрел прекратил его мучения. А ведь у него был собственный пистолет, но он не вспомнил про него.
Друзья притихли, раздумывая, как бы они поступили в этой ситуации на месте Вернера и на месте того пилота, а лейтенант вдруг ударил кулаком по столу.

- Парни, я должен напиться. Я должен напиваться каждый раз, когда вспоминаю этот кошмар. Вы будете пить со мной?  Эй, фройляйн!

К ним подошла официантка и улыбнулась Вернеру:

- Герр лейтенант желает еще что-нибудь?
- Да.  У вас нет чего-нибудь покрепче для нас?
- Извини, Вернер, но мы уже должны идти, - сказал Эрих.
- Тогда ступайте в кроватку, детишки!

Глаза лейтенанта сузились. Он уставился на выставленное к нему колено девушки.

- К сожалению, у нас  только пиво, герр лейтенант! – сказала официантка томным голосом, разглядывая его Железный крест.
- Тогда пойдем туда, где есть не только пиво, - в тон ей отозвался Вернер. – Ты составишь мне компанию? Видишь, мои друзья вынуждены покинуть меня. Как тебя зовут?
- Марта. У меня уже заканчивается рабочий день…
- Посиди со мною, Марта. 
- Пойдем, Вилли, нам действительно пора! – Эрих поднялся и положил руку на плечо друга. Вилли тоже встал.
- До свидания, Вернер.
- Удачи  вам, парни!  Желаю вам не слишком скоро попасть на фронт.

Уходя из кабачка, друзья оглянулись. Вернер продолжал сидеть за столиком и что-то говорил девушке, которая присела рядом  и гладила его по руке.
- Мы тут уже явно больше не нужны! – хихикнул Вилли. - Они быстро обо всем договорятся.
Эрих промолчал.

***

Отрывок из художественно-документального романа "Судьба и небо"