Пока я жив. Глава 18. Нина

Седьмого ноября, вечером, у нас собрались гости.

Так уж повелось: после парада, после праздничной демонстрации, после того, как отгремит по телевизору торжественный марш, мы накрывали стол. Не помпезно, без казёнщины, но щедро, по-семейному. В этом году народу собралось много: Лена с Алексеем, Челпаченковы, Бочкарёвы, наши соседи по подъезду Пешкины — врачи, чудесные люди, — и, конечно, Андроновы. Валя Андронова — моя институтская подруга, а её муж, Олег, работал инженером на Втором часовом заводе. Мы дружили уже много лет, и я всегда радовалась, когда они приезжали. Пашу уже выписали из больницы, после праздников он готовился вернуться в школу. Шулеповы перевели своего сына в школу за три квартала. Сперва его брать туда не хотели, но связи и положение Шулепова старшего в районе, а заодно и доступ к дефициту сделали своё дело.

Стол был накрыт в гостиной. Скатерть белая, посуда — та, что доставали только по праздникам, — фарфор с золотым ободком, хрустальные рюмки. Пахло жареной курицей, солёными огурцами, свежим хлебом. Мужчины расположились на одном конце стола, женщины — на другом. Анатолий был дома, в обычном гражданском костюме, рубашке с галстуком. Он так редко их надевал, что выглядел совершенно непривычно. Я смотрела на него и вспоминала наши первые годы. Тогда, в начале шестидесятых, он везде ходил в форме. Даже женился в ней. Не потому, что так уж очень сильно её любил, а большей частью потому, что нормальной гражданской одежды у него просто не было. Его и сейчас вытащить в магазин одежды задача не из лёгких.
 Рядом сидели гости, и разговоры текли свободно, с шутками, со смехом, с той особой праздничной лёгкостью, которая бывает только в хорошей компании.

— Ну, давайте, товарищи, — Анатолий поднял рюмку, — за праздник. За нашу страну. И за то, чтобы над головой всегда было мирное небо.

Все потянулись с бокалами. Зазвенел хрусталь.

— За мир! — поддержал Олег Андронов, крепкий, кряжистый мужик с седыми висками. — Это сейчас главное. Остальное приложится.

Выпили. Застучали вилки. Лена с Алексеем о чём-то переговаривались, Челпаченков рассказывал Бочкарёву про какого-то нерадивого прапорщика, а Пешкин, наш сосед-хирург, разливал мужчинам вино.

— Слышал, Толь, что в Политбюро творится? — вполголоса спросил Бочкарёв, наклоняясь к Анатолию. — Говорят, сам уже не ходит. Под руки водят.

— Это слухи, — так же тихо ответил Анатолий, не поднимая глаз. — Не надо, Виктор Семёнович. За столом не та тема.

Бочкарёв понимающе кивнул и отвёл взгляд.

Я видела, как на скулах у мужа заходили желваки. Он не любил, когда в его доме начинали обсуждать то, что нельзя. Но остановить гостей было не так просто.

После первого тоста включили телевизор. Начинался «Голубой огонёк». Показывали Софию Ротару. Она пела, и голос её, звонкий, сильный, заполнял комнату:

— Вставайте, вставайте, вставайте,
     Молчать нам сегодня нельзя.
     Вставайте, вставайте, вставайте,
     В опасности наша земля.

Валя сидела рядом со мной, чуть раскрасневшаяся от вина, и вдруг повернулась ко мне, глядя на экран.

— Нинка, ты посмотри, — сказала она с улыбкой, — ведь вы похожи! Та же стать, те же чёрные волосы. Если бы ты ещё и пела, я бы вас не различила.

Я отмахнулась.

— Ой, Валюш, скажешь тоже. Где я и где Ротару. Если я и пела, то только в ванной по утрам. Ты мне лучше вина подлей, чем комплименты раздавать.

Она засмеялась, но я видела, что комплимент был искренним. В другой раз, может, и приятно, но сегодня как-то не до этого. Песня была не простая. В ней звучала тревога. Вставайте. Молчать нельзя. И  в словах, — та самая, скрытая за мелодией мысль: атом сменяется нейтроном, мир на грани. От этого становилось не по себе, даже за праздничным столом.

— А ведь хорошо поёт, — сказала Валя, глядя на экран. — И слова такие... правильные. Лишь бы не было этой ядерной войны. Страшно ведь, Нин. У меня сердце замирает, когда по радио про это говорят.

— У всех замирает, — тихо ответила я. — Но жить надо. Детей растить. Верить в лучшее.

— Верить-то надо, — встрял в разговор Олег Андронов. — Только вот иногда слушаешь эти новости и думаешь: а не рванёт ли завтра? Вон, американцы опять что-то испытывают. А нам опять догонять. Гонка, будь она неладна.

— Олег, ну ты-то хоть не начинай, — поморщилась Валя. — Праздник всё-таки.

— А что я? Я разве против праздника? — он развёл руками. — Я просто говорю, что все эти песни про «вставайте» не просто так поют. Чувствуют люди. Понимают, что к чему.

Анатолий, сидевший во главе стола, медленно поставил вилку. Поднял глаза.

— Песня, Олег — о мире. Не о войне. О том, что нельзя молчать, когда говорят пушки. А они, к сожалению, пока не замолчали. Но это не значит, что нужно панику разводить. Страна стоит. И армия стоит. Вот что важно.

Олег кивнул, уважительно поджав губы.

— Это-то понятно, Толь. Просто мысли вслух. Народ же не слепой. Видят, что здоровье у генсека ни к чёрту. Вон, на параде-то еле стоял. Хотя в этот раз, говорят, получше выглядел.

— Я тоже заметила, – сказала Галя Челпаченкова, – и глаза были живыми, и лицо не застывшая маска, как в последнее время. Вспомните, как весной он выглядел, когда репортаж из Ташкента передавали.

— Ну, это как посмотреть, — усмехнулся Бочкарёв. — Кто-то говорит, бодрее. А кто-то — что всё, не жилец. Перемены грядут. И, судя по всему, большие. Что-то больно быстро шеф смежников в ЦК перебрался.

В комнате повисла пауза. Даже телевизор, казалось, стал тише.

— Типун тебе на язык, — тихо сказала жена Бочкарёва, немолодая, статная женщина с тяжёлым узлом волос. — За таким столом такие слова. Что ты, ей-богу.

— А что я такого сказал? — пожал плечами Бочкарёв. — Все всё понимают. Просто молчат. А молчать, как поётся, сегодня нельзя.

Я глянула на Анатолия. Он сидел молча, положив руки на стол, и смотрел в одну точку. Лицо его мрачнело с каждой минутой. Он не вмешивался, но я знала: он слышит каждое слово. И каждое ложится на него тяжело, как свинец. Он вообще не любил такие разговоры. Тем более — за своим столом.

— А по-моему, не важно, кто на трибуне, — негромко произнесла Лена, дочь моя, умница. — Важно, чтобы мир не скатился в пропасть. Пока есть мы, пока есть наша армия, пока наши врачи и инженеры — всё будет.

— Молодец, дочка, — тихо, но твёрдо сказал Анатолий. — В самую точку. Остальное — от лукавого.

Он поднял рюмку.

— За это и выпьем. Чтобы всё было. И чтобы никто и никогда не посмел усомниться в нашей силе.

Выпили. Потом ещё. И ещё. Праздник продолжался. Но осадок остался.

Перед тем как разойтись, когда гости уже прощались в прихожей, Валя обняла меня крепко.

— Спасибо, Нинушка. Как всегда, всё было прекрасно. Ты уж береги его, — она кивнула в сторону Анатолия, который помогал Олегу надеть пальто. — Ему сейчас тяжелее всех. Он же у тебя всё принимает близко к сердцу.

— Знаю, — вздохнула я. — Он такой.

Мы простились. Когда дверь закрылась, я прошла на кухню. Анатолий стоял у окна, смотрел на тёмный двор.

— Устал? — спросила я, подходя сзади.

Он не ответил. Только положил руку на моё плечо.

— Всё будет хорошо, Толя, — сказала я тихо.

— Будет, — ответил он. — Обязательно будет.

И в этом его «будет» было столько уверенности, что я почти поверила. Почти. Потому что где-то глубоко внутри, под этой уверенностью, я слышала тревогу. Ту самую, что звучала в песне. Вставайте. Молчать нельзя. Лишь бы не было войны.

Я обняла его. И так мы стояли долго, глядя в тёмное ноябрьское небо, за которым скрывалось то, что мы оба уже чувствовали, но не хотели произносить вслух.