Реставрация в Новгороде

Почти полвека тому, наигравшись вдоволь в будущего архитектора, и вовремя осознав, что зодчий из меня, как тот император эпохи Тан, или сантехник, слинял я после четвертого курса на кафедру реставрации, и не потому, что так уж любил её, реставрацию, или мечтал ковыряться в старостях да древностях, а, попросту, - больше некуда было деваться. И оказался на преддипломной практике в реставрационных мастерских Великого Новгорода.
Не могу сказать, что обретенный опыт так уж пригодился, поскольку проработал я после института архитектором-реставратором не больше трех недель, но ничего зря не бывает, всякое делание, действие, а то и мимолетная встреча, оставляет порой свой важный след и послойно ложится в рюкзак памяти.
Познакомился я в мастерских с маленькой, хрупкой, девяностолетней улыбчивой старушкой, Любовью Митрофановной Шуляк, закончившей петербургскую академию. Работала она с Грабарем в северных губерниях и Среднем Поволжье, а с начала войны, оставшись в осаждённом Ленинграде, участвовала в подготовке к эвакуации Эрмитажа, статуй Летнего сада, и, как человек порядочный, сослана была в места отдаленные, но реабилитирована. После войны Шуляк создала школу реставрации в Новгороде, и восстановила целый ряд древних памятников архитектуры, вошедших в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО.
Начиная деятельность в полуразрушенном городе, Любовь Митрофановна все восхищалась, - «За такую работу, еще и деньги платят!»
Впервые увидел её с молотком в руке, отколачивающую позднюю штукатурку. Помнится, позавидовал, - с таким росточком можно стоять на лесах, не пригибаясь. «Если приустанете, взгрустнете, не унывайте, - идите, поработайте», советовала мне старушка.
В последнее время всё расстраивалась, мол отодвинули её на более поздние памятники.
Помимо реставрации, подготовила Любовь Митрофановна учеников, во многом превзошедших её, и, прежде всего Григория Михайловича Штендера, возглавившего мастерские, и выпасавшего меня на лесах Николо-Дворищенского собора, доверившего обмерять и рисовать кроки* для предстоящей реставрации.
Штендер, в пятьдесят третьем году, приехавший после окончания института в Новгород на три года по распределению, остался в этом городе с уникальными памятниками древнерусской архитектуры на всю жизнь, изучив и восстановив более 30 храмов, монастырских построек, гражданских строений,  используя метод аналитической реставрации с «экспозицией» памятника, который представлял собой сочетание исследований, раскрытий и незначительных реконструкций-дополнений.
Первым объектом, стала церковь Параскевы Пятницы на Торгу, где Штендер сумел выявить первоначальный облик древнего храма, очистив его словно луковицу от поздних наслоений. Эта работа впоследствии была признана эталоном научной реставрации и вошла во все учебники по истории архитектуры.
Однажды Штендер поведал историю рождения знаменитого «новгородского» стиля древней архитектуры. В одиннадцатом веке византийские мастера воздвигли Софию Новгородскую на правой, княжеской стороне Волхова, создав своего рода образец храмовой архитектуры. Прошло семьдесят лет, и купцы решили в противовес князю на торговой стороне за Волховом поставить свой храм, и еще пару, в монастырях неподалеку, пригласили мастера Петра. Но умельцы византийские уже померли, секретов не оставили, так что, уж как смогли. И пошло всё, в отличие от идеально ровной Софии, в которой за тысячу лет ни трещинки, кривовато, рукодельно, с бугристой поверхностью, что и вызвало позже всеобщий восторг, - игру солнечного света на стенах церквей.
Клали в те времена из плинфы, византийского тонкого обожжённого кирпича почти квадратной формы, использовавшегося еще в Древнем Риме. Раствором служила цемянка, - известковый раствор с измельченными до микроскопических размеров частицами кирпича. И решил как-то Штендер отреставрировать стену по древнему рецепту. Увы! Плинфу не сыскали, заменили кирпичом, а с раствором не сложилось и вовсе, молоко и яйца, добавляемые в цемянку, рабочие выпили и съели. Не судьба.
А в 1956 году Штендер взялся за реставрацию шедевра мирового класса, церкви Спаса на Нередице считавшейся одним из символов древнерусской культуры, превращенной немцами во время войны практически в груду камней. Как профессиональный ученый-реставратор, не допускавший новоделов, Григорий Михайлович не хотел браться, прекрасно понимая, что это будет макет в натуральную величину, подделка. Сломило наличие точных обмеров начала века и то, что церковь вдали, в полутора километрах от города, работает на силуэт. Штендер сумел с абсолютной точностью воспроизвести первоначальный облик храма сначала на ватмане, а потом и в реальности, используя фанерные профили по всем стенам, точно повторяющие их кривизну. Штукатурка же, по совету одного из рабочих, вспомнившего, как жена раскатывает тесто бутылками, ими и была раскатана, создавая ту самую игру света на поверхности, эффект рукодельности.
И, если, в разговорах о Нередице, у Штендера звучали оправдательные нотки, то по поводу макета Леонида Красноречьва, церкви Спаса на Ковалёве, построенной по фотографиям, Григорий Михайлович криво усмехался.
Но со временем постройку Григория Михайловича все увереннее стали называть знаменитым памятником древнерусского зодчества конца двенадцатого века, лишь вскользь иногда вспоминая о реставрации.
Значительно позже я узнал, что Шуляк умерла в 1996 году, дожив до столетнего возраста, на четыре года пережив своего достойного ученика, и что похоронены они в Новгороде на Рождествеском кладбище.
А на полке у меня лежит подаренный кованный гвоздь двенадцатого века, найденный Григорием Михайловичем на моих глазах под кровлей Николо-Дворищенского собора.

*Крок, в данном случае, – карандашный набросок, который в точности передаёт все детали и особенности фрагмента архитектуры.

27.08.26