Чип

Ладуся сидела у распахнутого в ночной сад окна и мечтала. Ей повезло: она жила в элитном районе QT мегаполиса, где у каждого гражданина, на любом этаже, был свой небольшой сад. С настоящими растениями, насекомыми и птицами, поющими на ветках.

О чём мечтала Ладуся? О том, о чём мечтают двадцатилетние девушки в эпоху активного освоения Проксима Центавра С. Конечно же, она представляла себя в составе экспедиции, где её биоинженерный гений сможет развернуться на неизвестных растениях, ещё не тронутых рукой человека. Вот только пройти бы комиссию...

Биологию она любила с пелёнок. Едва научившись ходить, она изучала всё, что росло и ползало. К десяти годам Ладуся знала нейрофизиологию всех известных хищных растений и насекомоядных животных. Цветы и букашки стали её миром. Так сложилось, что её мир с детства был живым — в отличие от мира людей, которые, как ей казалось, уже давно превратились в банальность и предсказуемость.

Физиологию высшей нервной деятельности человека она считала скучной и примитивной. Всё было изучено и разложено по полочкам ещё в XXII веке. Люди давно управляли эмоциями, памятью и чувствительностью с помощью нейрочипов, которые имплантировали сразу после рождения. Никаких истерик, никакой боли, никакой любви, от которой перехватывает дыхание. Только ровный, чистый сигнал. Только прогнозируемость.

Ладуся никогда не испытывала ярких эмоций. Стресс ей был незнаком. Память работала как хорошо отлаженный процессор — легко впитывая терабайты информации за доли секунды. Она считала это правильным.

Наблюдая за двумя лунами, что висели в ночном небе, Ладуся не заметила, как на руку опустилось незнакомое насекомое. Короткий, как укол булавки, прокол. Она смахнула букашку и тут же забыла о ней. А зря...

Утро встретило её странным чувством. Всё было не так, как обычно. Звуки стали слишком громкими, раздражающими — даже шум воды в гидровлическом трубопроводе. Кожа на месте укуса чесалась и болела. В носу свербело от запахов — ярких, навязчивых, почти агрессивных. Свет резал глаза.

Она не сразу сообразила, что нейроинтерфейс перестал работать. А когда сообразила — ей стало страшно.
 Она пыталась связаться с ним, делала телепатические запросы в центр обслуживания, но всё без толку.

Страх пришёл не как сигнал тревоги. Он пришёл как физиологический захват: внезапный выброс кортизола и адреналина, который её тело никогда раньше не обрабатывало без чипа. Её миндалевидное тело — центр страха в мозге — включилось впервые за двадцать лет. И оно не знало, как отключиться.

«Почему это произошло? Неужели из-за укуса? Но насекомые модифицированы...»

Страх был настоящим — до дрожи, до помутнения сознания. Это был не уведомительный сигнал, не ложная тревога. Это было что-то другое: тёплое, солёное, колющее под рёбрами. Сердце колотилось, как птица в клетке. Ладуся смотрела в зеркало и не узнавала себя: зрачки расширены, дыхание сбивчивое, руки дрожат, кожа бледна.

— Это... я?

Она попыталась вызвать настройки интерфейса — никакого ответа. Только шум. Только запахи. Только собственное тело, которое вдруг стало слишком громким. Она попыталась успокоиться, но не могла — потому что никогда раньше не успокаивалась сама. Всегда был чип. А теперь — только она. Только её дыхание, её сердце, её мозг, который вдруг перестал быть предсказуемым.

Ярость пришла следом. Яркая, горячая, незнакомая. Она вспыхнула, когда Ладуся случайно разбила кружку — звон разнёсся по комнате, и внутри что-то лопнуло. Впервые в жизни она не смогла сдержаться. Она закричала. А потом разрыдалась — солёными, горькими, настоящими слезами, от которых не защищал никакой чип.

— Зачем? — повторяла она, не зная, кого спрашивает. — Зачем всё это?

Она металась три дня. Испытывала всю гамму чувств — от дикой тоски до внезапного приступа хохота. Она чувствовала себя инопланетянином, случайно засевшим в человеческом теле, у которого нет инструкции.

На четвёртый день она начала привыкать.

Она поняла: люди раньше были живыми. Они чувствовали это всё. И не могли выключить. И выживали.

«Я хочу это понять, — решила она. — Я не хочу это выключать. Я хочу научиться жить с этим».

Следующую неделю она провела в архивах, изучая то, что десятилетиями считала устаревшим: нейробиологию, анатомию и физиологию высшей нервной деятельности, историю эмоций, законы взаимодействия между мозгом и телом. Она перечитала работы по регуляции аффекта, теории построения эмоций, вегетативной нервной системе, эмоциональному интеллекту. Она нашла и пообщалась со 110-летним профессором высшей нервной деятельности — живым свидетелем эпохи до чипов.

Её приняли лаборантом в ведущий институт. Девушка начала глубокие исследования психики современного человека. Антропология стала её любимым предметом.

Через пару лет Ладуся стала одним из лучших специалистов по высшей нервной деятельности. Она читала лекции в лучших институтах мира, выступала на конгрессах и форумах, где поднимались вопросы экзистенциализма, биологии и философии бытия.

Она стала первым борцом за право человека на естественные, живые, настоящие чувства. Она выступала против массовой имплантации, против того, чтобы превращать детей в кукол. Она говорила:
— Мы потеряли себя, когда перестали чувствовать боль. Мы потеряли себя, когда перестали бояться. Мы потеряли вкус к жизни, когда перестали ощущать её остроту.

Её голос звучал громко и отчётливо — как когда-то звучал её собственный страх.

— Я не хочу возвращаться в тишину, — заканчивала она свои лекции. — И вам не советую.

Картинка из Интернета