Нечто

 УВИДЕННОЕ МНОЮ ИЗ ОКНА ПЕРВОГО
   ЭТАЖА ПЯТИЭТАЖКИ ЛЕТНИМ УТРОМ В СУББОТУ
 
 
   Субботний двор - цветное шапито.
   Здесь утром, кроме дворника - никто
   не выйдет ровно в семь,
   а между тем
   и сам он - чистоты поборник пылкий
   выходит лишь затем, чтоб разровнять опилки.
 
   Его неторопливым появлением
   объявлено начало представления.
 
   Все зрители расселись по местам—
   по лавочкам, у окон, по балконам.
   Аншлаг почтенных бабушек и мам.
   И блики солнца.
   И на лике сонном
   блаженная улыбочка кота.
   Жара. Сверканье красок. Пестрота.
 
   Уже оркестр играет увертюру.
   И утренних шумов клавиатуру
   несмелым пальцем трогает,
   уже на третьем этаже
   разучивает гамму
   прилежный мальчик. Выйдя на балкон,
   его солидный папа обнял маму
   и лысиной блестит, как саксофон,
   гудя при этом голосом осипшим.
   Супруга говорит ему: "Потише!"
   Он тут же повинуется мамаше.
   А их сынок уже колотит марши.
 
   Еще аккорд! Еще одно мгновение.
   И вот уже артисты на арене!
 
 
   Парад алле породистых собак.
   Ньюфаундленд, болонка и овчарка
   ведут на длинных тонких поводках
   мужчину, девочку и бабушку в очках,
   чтоб выгулять их по аллеям парка.
 
   Выходят африканские слоны.
   Они задрапированы в попоны.
   И, видно, дрессированы по полной
   по выкладке слоновой, боевой:
   ширяют хоботом, мотают головой,
   таранят лбами мощные столбы
   и поднимают пыльные клубы.
   Но только сдуло ветром эту пыль -
   и опахалом машущий визирь
   вмиг обратился в моего соседа,
   владельца двух ковров и клетчатого пледа.
 
   О, заклинательницы бельевых веревок,
   в чалмах из мокрых скрученных волос!
   Среди бренчания, урчанья, писка, рева
   вам все ж каким-то чудом удалось
   проделать снова свой коронный фокус,
   и дюжину трусов, зеленых, словно фикус,
   в раздумии о тяжкой женской доле
   извлечь на волю
   из тазиков, вместимостью всего лишь
   в два носовых платка,
   огромных, словно скатерть.
   Не устаете вы своих усилий тратить
   на стирку этих парусов—тем более,
   что в дальнем плаванье семейном -
   в штиль, бриз или ненастье
   всегда в порядке быть должны
   все эти снасти.
 
   Проплакав ночь над Грином, ваши дочки
   спят в этот час. Спит Грей и спит Ассоль.
   А вы, на кухни встав, как будто в доки,
   им завтрак греете и меряете соль
   точнее, чем аршины шелка алого.
   Без малого
   полдня к тому ж
   взбиваете потом морскую пену,
   простирывая парусины ткань.
   И вот уже ваш муж -
   по ветру, как бизань,
   полощется. Усильями жены
   его рубаха и штаны
   надуты, как шары, попутным ветром,
   и он парит бесплотный, словно дух, --
   один за двух -
   вместимостью в две -- три канистры пива,
   и рвется в небеса
   всем зрителям на диво.
 
 
   Вам, фокусницы кухонь, чародейки
   кулинарии - толстые мужья
   готовы славословить. Ну а я...
   Я воспою диваны и скамейки
   к которым прижимались ваши части
   филейные. И растоплюсь от счастья,
   как маргарина экономный ломтик
   на сковородку брошенный для блюда
   приготовления. Я мыслью, словно болтик
   на гаечку накручиваться буду,
   как тот электрик, лирик и эклектик,
   что посвящал Вам звучные элегии,
   как тот сантехник Саня, что готов
   отдать Вам весь запас болтов,
   чинить краны, опять менять прокладки,
   за поцелуйчик сорванный украдкой.
 
   Великолепная реприза! Два кота
   дерутся на карнизе, а парнишка -
   в кепоне клоунском блинообразном --вишь как! --
   в них целится усердно из рогатки.
   Исход высотной схватки
   предрешен!
   Но на глаза охальника кепон
   сползает - так нелепый случай,
   удобный улучив момент,
   играет с нами в жмурки.
   И пока
   предоставляют нам ангажемент
   тепло и лето—
   глядь - Васька уже в недрах чердака—
   и до рассвета
   под звуки "Мурки",
   он будет блатовать,
   когтями рвать
   семь струн, мурлыкать
   спать мешать,
   и Нинку,
   сантехника жену,
   на вечеринку
   явившись к котоватому дружку,
   будет к груди в жестоком танго прижимать,
   чтоб тонкую натуру понимать
   под иностранную пластинку.
   И Нинка Васе скажет: "Ну ты што?"
 
   Субботний двор - цветное шапито.
   Вот гиревик накачанный - Ванюшка.
   В наколках синих, как вода в Инюшке
   в майчонке легкой на босое тело
   выходит на арену—это дело!
   Он коренастый словно боровик,
   на то, поймите, он и гиревик!
   Он гирями играет, но -- в уме.
   Он пару сроков отсидел в тюрьме,
   там он набрался и ума и толку,
   и сделал эту чудную наколку—
   русалка с рыбьим завитым хвостом
   в обнимку с кочевряжестым ментом.
   А что до сердца стрелкою пронзенного,
   то это не касается позорного
   мента. А надпись "НЕ ЗАБУДУ
   РОДНУЮ МАТЬ!" и бицепсы по пуду
   напоминает о любви сыновней,
   в которой все мы как один виновны.
 
   Никак нельзя отсрочить тренировку,
   поэтому Ванюша трехлитровку
   на всякий случай все же прихватил...
   Попить пивка... И я б его попил
   в жару такую - вот конферансье
   ларек открыл - жильцы, как монпасье
   из банки жестяной... И жить торопятся,
   и чувствовать спешат, роятся, копятся
   возле ларька, как медяки в копилке
   фарфоровой, а некому разбить;
   уже ногами на арене все опилки
   разворошили—пить или не пить?
   Гарацио и Гамлет похмелиться
   желают. Тут как тут милиция.
   Сержант ныряет, чтоб разнять борцов, и я
   вижу, как у Вани кость берцовая
   напряжена рекордным жимом банки.
   Успел! Вот так, как после баньки—
   с дружками на скамеечке - кайфово!-
   тут и Василий—коточеловек, и -Вова.
   Витек - подельник -
   вышел в понедельник...
   И вот уже решил подзавязать,
   поэтому есть что порасказать.
   Ванюша делит плоского леща.
   Христа наколотого на груди - моща
   синеет из презрения к вещам.
   А ниже из под майки лезет брюхо,
   как бы балласт возвышенного духа.
   Ждет Люба. Но немного подождет.
   Припав к желанной банке, Ванька пьет.
   Пьет первым. Ходит благостный кадык.
   И в этот миг он --истинно - велик!
 
   В ударе он. А может быть в угаре.
   Но все равно в своем репертуаре.
 
   Но изменен давно репертуар.
   Скамейка та же. Тот же тротуар.
   Ларек на том же месте. На обочине
   пустые бочки. Сам Гаргантюа
   здесь ими, кажется, играл весь день в лото.
   Субботний двор - цветное шапито.
   Вечерний час. Пресыщенная публика
   Расходится. Вот вспыхивают окна,
   как будто кто-то крутит кубик Рубика.
   В оркестре поредевшем одиноко
   гитара звякает. И дворник бородатый,
   что вундеркиндом в шортиках когда-то
   здесь бегал, всем известный аспирант,
   математический талант,
   склонился над листами диссертации.
   Что ж! Может статься, и
   ему наскучил шум дневного представления,
   он погружен в проблемы становления
   вселенной...
   На столы давно варения
   поставлены хозяйками. Пора.
   Вот - вот угомонится детвора.
   Пока же - час вечерних чаепитий
   и обсужденья мировых событий.
 
   Жонглерши сковородок и кастрюль
   пьют чай, забыв на миг свои заботы.
   Цирк завтра даст последнюю гастроль--
   и на пять дней до следущей субботы,
   свернув в рулон афиши и шатер,
   и кошек, и собак и шумный двор,
   немного погрустневший Бутафор
   уложит всё в длиннющую кибитку.
   И облачившись в черную накидку,
   на козлы взгромоздится в тишине.
   И попритихнув до утра, во сне,
   по ступицу в асфальте увязая,
   пятиэтажка поплывет меж звезд.
   И словно воз,
   набитый чудесами,
   звенеть будет настенными часами,
   и тикать, и вздыхать, и бормотать,
   и, грезя, в беспредельности витать.
 
   1982, 2001