Закрытое окно. Часть третья

А тогда, после продолжительной болезни, лишь только я окончательно поправился, отец отправил меня в кадетский корпус. Он сделал это без объяснений, сухо и холодно, как человек, отрезающий поражённую гангреной конечность, чтобы спасти тело. Мать не возразила. Я, еще не понимая, за что меня наказывают, стоял перед ними с вещами в руках и видел только одно: их глаза, в которых не было ни утешения, ни надежды. Они не хотели меня видеть. Не могли.

Так я и уехал.

И странное дело: годы в корпусе, потом служба, потом женитьба, рождение детей, отставка - все это прошло как-то стороной, не стирая, впрочем, но и не возвращая той давней памяти. Я жил долго, немало видел, пережил радости и горести, похоронил жену, растил сына и дочь, а о сестре вспоминал редко и всегда без ясности, как о ком-то, кто умер не в действительности, а в тумане сна. Сам не знаю, почему так случилось. Видимо, разум мой, будучи еще тогда детским и ранимым, не вынес тяжести вины и, подобно раненому зверю, спрятал самое больное в темную, недоступную нору.

Но вот, спустя сорок лет, когда я, уставший, вдовец, отделившийся от шумного света, вернулся в родовое гнездо, давний недуг вновь постиг меня. Я простудился в дороге, а после, уже в доме, слег с сильной горячкой. Несколько дней я не вставал с постели, и в этом болезненном полузабытьи мне постоянно чудились одни и те же звуки: шаги в коридоре, дыхание за дверью и - иногда - слабый, осторожный стук. Но поначалу я не обращал на него настоящего внимания.

Почему?

Потому что был болен, ослаблен, и каждый звук легко смешивался в моем сознании с шумом крови, с потрескиванием старых стен, со скрипом мебели в ночи. Потому что память моя еще не проснулась. Потому что я, сам того не признавая, уже десятилетиями избегал той комнаты, где случилась трагедия, и ум, привыкший обходить запретное, по привычке объяснял странное самым простым образом: ветром, оседанием дома, старостью оконных рам. И, наконец, потому что человек не спешит узнавать то, чего боится узнать больше всего.

Но вот однажды, в дни, когда болезнь стала понемногу отступать, я неожиданно проснулся среди ночи в каком-то непонятном чувстве тревоги и страха. Проснулся, как мне показалось от стука. Причём, я просто был уверен, что стук был вне комнаты. Я с трудом сел на кровати и посмотрел в чёрное окно, в которое было видно западное крыло дома. Дикий плющ жадно пожирал обветшалое здание простираясь от фундамента до окон второго этажа. Там, справа, в нижнем ряду, находилось окно библиотеки, которое притянуло мой взгляд. Ставни были настежь открыты! И мне показалось что стук идёт именно оттуда.

Я не знал, что или кто там стучит: ветер ли, память ли, или какое-то несчастное существо, навечно запертое в этой комнате. Мне стало нехорошо, и я захотел закрыть занавеси в своей комнате, как вдруг часы пробили полночь. И клянусь, я вдруг отчётливо увидел в том западном окне свет свечи и на стекле окна слабый след маленькой ладони, как будто кто-то изнутри снова и снова ищет щель в ставне. И мне почудилось, что не окно закрыто, а я сам заперт в той комнате, из которой однажды вышел, оставив за собой холод и умершее дитя. В ужасе я отступил от окна и увидел в тёмном стекле своё испуганное отражение. Но вместе со мной в нём, с правой стороны, возникло ещё одно лицо - бледное, детское, с почерневшими от дыма губами и глазами, в которых не было упрёка, но было нечто страшнее: терпение. И запах…Я явно почувствовал запах сырого дерева, пыли и гари.

Ужас сковал меня, я вскрикнул и… проснулся…

Сон! Это был сон! Сон??..

Я успокаивал себя, но с той поры не открывал занавесей. И всё же каждую ночь, когда часы в западной галерее гулко отбивали средонощие, в щели тяжёлых портьер я замечал на стекле библиотеки слабый отблеск свечи. Он колебался, как будто чья-то рука держит его изнутри. А иногда мне казалось, что не свет касается стекла, а маленькие пальцы снова и снова ищут щель, через которую когда-то можно было бы впустить жизнь.