Закрытое окно. Часть третья

А потом отец отправил меня в кадетский корпус.

Он сделал это без объяснений, сухо и холодно, как человек, отрезающий поражённую гангреной конечность, чтобы спасти тело. Мать не возразила. Я, еще не понимая, за что меня наказывают, стоял перед ними с вещами в руках и видел только одно: их глаза, в которых не было ни утешения, ни надежды. Они не хотели меня видеть. Не могли.

Так я и уехал.

И странное дело: годы в корпусе, потом служба, потом женитьба, рождение детей, отставка - все это прошло как-то стороной, не стирая, впрочем, но и не возвращая той давней памяти. Я жил долго, немало видел, пережил радости и горести, похоронил жену, растил сына и дочь, а о сестре вспоминал редко и всегда без ясности, как о ком-то, кто умер не в действительности, а в тумане сна. Сам не знаю, почему так случилось. Видимо, разум мой, будучи еще тогда детским и ранимым, не вынес тяжести вины и, подобно раненому зверю, спрятал самое больное в темную, недоступную нору.

Но вот, спустя сорок лет, когда я, уставший, вдовец, отделившийся от шумного света, вернулся в родовое гнездо, давний недуг вновь постиг меня. Я простудился в дороге, а после, уже в доме, слег с сильной горячкой. Несколько дней я не вставал с постели, и в этом болезненном полузабытьи мне постоянно чудились одни и те же звуки: шаги в коридоре, дыхание за дверью и - иногда - слабый, осторожный стук. Но поначалу я не обращал на него настоящего внимания.

Почему?

Потому что был болен, ослаблен, и каждый звук легко смешивался в моем сознании с шумом крови, с потрескиванием старых стен, со скрипом мебели в ночи. Потому что память моя еще не проснулась. Потому что я, сам того не признавая, уже десятилетиями избегал той комнаты, где случилась трагедия, и ум, привыкший обходить запретное, по привычке объяснял странное самым простым образом: ветром, оседанием дома, старостью оконных рам. И, наконец, потому что человек не спешит узнавать то, чего боится узнать больше всего.