Невыдуманные рассказы о блокаде

Запомнить

Однажды рано утром дежурная сестра сказала:
– Витя, иди, помоги мне.
Вите восемь лет. В стационаре Педиатрического института он – самый грамотный из детей, часто читает им вслух, по просьбе ребят пишет им письма домой.
Стационар – в подвале, рядом с кочегаркой. У большого бойлера, стоящего в центре подвала, всегда очень тепло. Ребята любят тут посидеть, погреться. Витя с трудом оторвался от горячей стенки и пошел за сестрой.
У выхода из подвала, слева, была комнатка. Витя в ней никогда не был. Сестра открыла туда дверь и зажгла свечу.
Витя увидел на столе мертвую девочку. Сестра влажной ваткой протерла ей правое бедро, дала Вите химический карандаш и сказала:
– Пиши.
Витя послушно, под диктовку сестры, написал фамилию, имя девочки, дату смерти.
Потом повернулся к сестре.
– А зачем вы меня позвали? Вы же могли сами написать?
– Ты должен это запомнить…

Плакать нельзя

Горны, барабаны, знамена сложены в одном углу. Столы и стулья сдвинуты в другой. Это – бывшая пионерская комната, когда-то радостная, веселая, самая нарядная в школе.
Теперь она на замке. Дети не знают, что там внутри. Взрослые знают, но не говорят детям. Взрослые стараются обходить эту комнату.
Но входить в нее надо.
Чаще всего вхожу я.
…Ужин. Обычный блокадный ужин в детском приемнике. Две ложки пшенной размазни, кусочек хлеба, чай.
Ко мне подходит заведующая. Я уже знаю, что она скажет. Каждый раз я собираюсь ей возразить, отказаться, и каждый раз не делаю этого. Сложилось мнение, что я умею владеть собой, что у меня – железные нервы. И поэтому почти всегда обращаются с  э т и м  ко мне.
И каждый раз какая-то сила не позволяет мне отказаться.
Я молча выслушиваю слова, которые заведующая шепчет мне на ухо.
Эти слова я слышу каждые три-четыре дня.
…Ребята уложены. Везде тихо.
– Пойдемте, – осторожно берет меня за локоть медсестра.
– Да, конечно, – я иду за ней.
Сестра достает ключи, открывает дверь.
Входим в бывшую пионерскую.
Стены покрыты инеем.
Посреди комнаты, прямо на полу, в самых неестественных позах, с заломленными руками, со сведенными ножками, очень похожие друг на друга, лежат мертвые дети.
Синие пятна цинги.
Язвы.
Расплывшиеся переносицы.
Стриженные головки.
Закрытые глаза.
– Сколько? – шепотом спрашиваю я.
– Четырнадцать, – отвечает сестра.
Обертывать не во что. Укладываем в матрацные мешки по три-четыре ребенка. Уложить трудно, мешают загнутые руки. Сестра наклоняется, выпрямляет их. Слышен треск, сухой, тихий, словно ломается лучина.
Я знаю, что сделано все, что их уже нельзя было спасти, и все равно чувствую себя преступной.
Просто за то, что я – живая, а их уже нет…
Мешки несем на грузовик.
А через несколько дней я снова услышу знакомые слова:
«После дежурства поедете в морг».
И я снова войду в бывшую пионерскую.
Ни возражать, ни плакать нельзя.
Начало марта сорок второго.
Кончается первая блокадная зима…

- : -

Изолятор детского приемника.
Он пополняется после поступления очередной партии детей. Сюда приводят самых слабых. Многие из них уже не ходят.
И не всегда медицина и усиленное питание могут помочь.
Вечером в изолятор привели пять новеньких. Были свободны только четыре кровати. Двоих малышей пришлось уложить вместе.
Один из них ночью умер.
Утром, когда труп унесли и перестелили белье на кровати, дежурная медсестра подсела к живому мальчику.
– Ну что, малыш? Испугался? Очень страшно было?
– Нет, я не испугался. У нас папа тоже ночью рядом с мамой умер. И мама не испугалась.
Малыш доверчиво взглянул на медсестру.
– Я только очень боялся заразиться смертью…

- : -

Не могу забыть случая с Асенькой Федоровой. Девочке было двенадцать лет. Зимой на улице оступилась, сломала ногу. Нога долго была в гипсе. Все очень обрадовались, когда гипс сняли: все в порядке, кость срослась правильно.
И вот как-то вечером, часов в восемь – тревога. Всех отвели в бомбоубежище. Тревога затянулась, устроили детей спать.
В два часа ночи слышу: кто-то горько плачет. Подхожу – Асенька.
– Что с тобой, девочка?
– Я… опять… сломала… ногу…
– Когда, все же спят давно, как ты умудрилась?
– А я давно еще… Когда спускались в убежище…
– Почему же ты до сих пор молчала?
– Да-а, Марья Васильна очень устала, я ждала, когда она сменится…

Осадки

В дошкольной группе детского сада идет занятие по теме «Зима». Воспитательница спрашивает:
– А кто скажет, что зимой падает с неба?
– Бомбы, – говорит один из малышей.
Воспитательница в растерянности, но пытается исправить положение:
– Правильно, – говорит она. – Ну, а что еще?
– Снаряды, – без запинки отвечает другой.
– Верно, – еще больше теряется воспитательница. – Еще что?
– Осколки, – хором кричат остальные.

Маленький праздник

Муж одной воспитательницы, вернувшись из командировки на Ладогу, привез ребятам кошку.
Восторгу не было предела. Все наперебой ее гладили, ласкали, кормили, кто чем мог.
Маленькая девочка, увидев кошку, удиравшую от ребят, восторженно закричала:
– Смотрите, бежит нескушанная кошка!

Понял

Лето 1943 года. Детский дом – на даче, в районе Ржевки. По соседству – колхозные огороды.
Перед обедом воспитательница средней группы приводит ко мне в кабинет четверых мальчишек.
– Вот, Наталья Даниловна, полюбуйтесь. Пойманы с поличным.
И выкладывает на стол десяток огурцов.
Виновники стоят, повесив нос. Молчат.
Что-то произношу. В конце своей педагогической речи обращаюсь к воспитательнице:
– А, может быть, не будем их наказывать? Ребята большие, все понимают сами. Попробуем их простить.
– Давайте, – неуверенно соглашается воспитательница.
Все выходят из кабинета.
Через несколько минут открывается дверь.
Входит Ибрагим В. Глазенки хитрющие. Оглядываясь на дверь, он подходит ко мне с таинственным видом.
– Что тебе, Ибрагим?
– Ай, слушай, ты нас так хорошо защищала, на тебе за это!
И протягивает мне огурец.

Первая фраза

В доме одного ленинградского журналиста зашел разговор о том, как трудно бывает найти первую фразу. Собеседники, журналисты и литераторы, резко разошлись в мнениях. Одни говорили, что первая фраза должна быть очень простой, даже заурядной. Разумеется, потревожили классиков, вспомнили начало «Героя нашего времени»: «Я ехал на перекладных из Тифлиса…», процитировали первую строчку "Пиковой дамы»: «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова», не забыли и знаменитое толстовское «Все смешалось в доме Облонских», под общий смех прозвучало чеховское «Мороз крепчал».
Другие возражали: первая фраза создает настроение, она должна захватить читателя.
Они тоже приводили свои классические и неклассические примеры, лучшим из которых, по их общему мнению, было ильфопетровское «Пешеходов надо любить».
Хозяин дома не принимал участия в споре.
К нему обратились с просьбой рассудить.
Все стихли.
Помолчав некоторое время, он сказал:
– Я приведу вам такой пример первой фразы, лучше которой, я уверен, еще никто из вас никогда не написал. Этой фразой начиналась заметка в школьную стенгазету.
Кое-кто иронически хмыкнул, некоторые понимающе улыбнулись: хозяин дома был человек увлекающийся.
– Да-да, не смейтесь. Вся штука ведь не в том, кто и что пишет, но и  к о г д а  и  г д е.
Так вот. Заметка эта под весьма трафаретным названием «Жажда знаний» была написана одним ленинградским школьником в первую блокадную зиму. Фамилию его я забыл, помню только, что он учился в 367/20 школе Московского района, тогда у школ еще были двойные номера – городской и районный.
А начиналась заметка так:
«Заниматься в бомбоубежище было удобно и спокойно.»

Все, как обычно…

Десятый класс сдает испытания.
У стола (скатерть, цветы, все, как полагается) – ученица.
Уверенно читает и переводит текст, с увлечением говорит о творчестве Гете.
Идут испытания по немецкому языку.
Все – как обычно.
Это – Ленинград 22 июня 1942 года.
Годовщина войны…

Дневная порция хлеба
Г. А. Хотынцевой

Осень 1942 года.
Школьный завтрак военного времени. Официантка разносит второклассникам хлеб. За последним столом сидит Юра Петровский. Когда официантка подошла к нему, на подносе не осталось ни одной порции хлеба.
– Я же получила точно тридцать две порции, – почти плачет официантка.
Подходит Галина Алексеевна, учительница второго класса.
– Мои ребята не могли взять лишнюю порцию, – уверенно говорит она.
– Вы понимаете, мне не раздаче больше не дадут ни грамма, – говорит официантка, плача.
– Не беспокойся, Юрик, сейчас все уладим, – говорит Галина Алексеевна.
Она идет к раздаче и просит выдать свою дневную порцию хлеба.
– Вот твой хлеб. Это – на весь день.
Галина Алексеевна сегодня будет без хлеба.

Стилистическая ошибка

– Идет, идет!
Девятиклассники быстро расселись. Вошел Петр Игнатьевич, учитель литературы и завуч школы. Открыв портфель, вынул тетради. Ребята любят Петра Игнатьевича за неистощимый оптимизм, за умение пошутить. Особенно нравятся им уроки по разбору сочинений. Петр Игнатьевич умеет очень весело вышутить стилистические ошибки. Рассказы об этом передаются из уст в уста, из поколения в поколение. В самом деле, разве можно забыть такое: «Существенное отличие Ольги Ильинской от Обломова заключается в том, что она все-таки женщина»?
Сегодня ребята не ждали традиционного разбора сочинений. Слишком нетрадиционным было само сочинение. На прошлой неделе, во время обстрела, в четвертом этаже школы разорвался снаряд. Все обошлось благополучно, никто не погиб, не был ранен. Только Петр Игнатьевич получил легкую контузию.
На другой день Петр Игнатьевич предложил девятиклассникам сочинение: «Школа – наш фронт».
И вот теперь он принес проверенные работы.
Неторопливо развернув верхнюю тетрадку, Петр Игнатьевич обвел глазами притихший класс.
– Я ожидал всего чего угодно от этого сочинения. Кроме одного. Я не ждал искажения фактов. Однако, один ученик умудрился преподнести сюрпризик.
Ребята насторожились.
– Причем искажение получилось злостное. Вот, судите сами: «Жертв не было, за исключением заведующего учебной частью, которого засыпало штукатуркой.»
Класс грохнул.