Закрытое окно. Часть седьмая

Часть седьмая

Сестра стояла неподвижно.

Ни упрека, ни жеста, ни протеста не было в ней. И вот это отсутствие упрека показалось мне почти нестерпимым: грех, от которого отказываются обвинения, обнажается во всей своей наготе.

- Элеонора...Элли… - прошептал я.

Она медленно подняла руку и, указав на дверь, произнесла голосом, в котором не было ни детскости, ни старости, а лишь тихая непреложность:

- Скажи.

Я понял.

Не ей нужно было мое знание. Не ей - моя память. Мне самому, живому, еще дышащему, необходимо было наконец назвать вслух то, что я столько лет носил в себе как безымянную гниль.

Я опустился на колени.

И в этой старой комнате, где когда-то совершилось мое детское преступление, я впервые не оправдывался, не искал смягчения, не прятался за болезнь, возраст или неведение. Я сказал все, как оно было: что закрыть дверь захотел я; что был зол; что не подумал о ее слабости; что слышал стук и не пошел; что причиной ее смерти был не только дым, но и моя жестокость, и мое упрямство, и моя постыдная детская самоуверенность.

Я говорил долго, сбивчиво, со слезами, которых стыдился меньше, чем собственной прежней немоты. А когда умолк, мне показалось, что в комнате стало легче дышать.
Призрачная фигура Элеоноры медленно отступила от окна. Маленькие ладони исчезли со стекла. На миг мне почудилось, что она хочет улыбнуться, но, быть может, это было лишь колебание тени.

Тогда сзади послышался мягкий звук. Я обернулся. Варвара Ивановна, все еще стоявшая у порога, плакала, закрыв лицо руками.

- Вот и слава Богу, - сказала она сквозь слезы. - Наконец-то вы сказали это.