Лягушачья шкура

(из сборника "Выпавшие из-за занавеса")

Нам дико повезло.
Это нам так начальник политотдела дивизии сказал:
– Вам дико повезло! Вы едете на авиашоу в Берлин!..
После объединения Германий немецкие власти принялись активно, я бы даже сказал, лихорадочно реставрировать в восточных землях всё, что напоминало о временах былого германского величия. Вспомнили и о Берлинском авиасалоне, который и проводился то всего два раза – один раз перед Первой, а второй раз перед Второй мировой войной. Но как говорится: и тем не менее!.. Желающих приехать на новое, ещё не раскрученное шоу поначалу было немного, и организаторы авиасалона пытались затащить туда всех, кого только было можно. Вспомнили и о «русиш фройнде». Советское, пардон, на тот момент уже российское командование Западной группы войск предложению не сильно обрадовалось (оно нам надо?! суета, хлопоты, лишняя ответственность, кабы чего не вышло!), однако противиться указаниям из Москвы не осмелилось и выкатило на авиасалон пару боевых самолётов и что-то там автомобильное, но авиационной направленности. А поскольку из той же Москвы постоянно шли требования всемерно укреплять российско-германскую дружбу, было принято решение отрядить на шоу группу российских лётчиков – для свободного (в духе демократии и гласности!) общения с их немецкими коллегами.
– А каких лётчиков будем посылать, товарищ командующий?
– Самых лучших!
– А сколько?
– Полагаю, эскадрильи хватит...
Страны; развитого социализма на тот момент уже не существовало, но социалистическое соревнование между частями и подразделениями в армии всё ещё шло. Наша эскадрилья по итогам первого полугодия 1992 года была признана лучшей в Западной группе войск. Так что выбор был очевиден.
Авиасалон проходил с 6 по 12 мая. Наше «братание» с немцами было запланировано на вечер седьмого.
Выехали около полудня. Форма одежды, дабы подчеркнуть нашу авиабрутальность, была выбрана лётно-техническая – то есть камуфлированные комбезы, кожаные куртки, пилотки.
На место проведения авиашоу, аэродром Берлин-Шёнефельд, прибыли ближе к вечеру. Долго топтались возле автобуса. Обед нам простили, в дороге мы пробавлялись сникерсами и колой, а потому жрать хотелось невыносимо.
Наконец прибежал распорядитель и мы пошли.
Нас привели в огромный ангар, где без труда бы поместилась пара широкофюзеляжных «Боингов». Сейчас вместо самолётов в ангаре было установлено несколько линий бесконечно длинных столов, застеленных взамен скатертей размотанными рулонами ватмана. По периметру ангара разместились многочисленные барные стойки. В дальнем от нас конце гремела басами и полыхала софитами вознесённая до уровня второго этажа сцена. На сцене кто-то, окутанный цветными дымами, не то танцевал, не то пел. Мы прошли к ближайшему столу и уселись на стоящие вдоль него скамейки.
Вскоре подошла группа немецких лётчиков. Они были одеты нам под стать: в оливкового цвета лётные комбинезоны и короткие кожаные куртки серо-стального цвета, – надо полагать, вопрос о форме одежды решался на высоком международном уровне. Коллеги расположились напротив нас по другую сторону стола. Сдержанные взаимные приветствия прозвучали на немецком, после чего установилось тягостное молчание. Мы были гостями, поэтому брать на себя инициативу нам не хотелось. Нам хотелось жрать.
Знаков различия на лётных куртках нет, поэтому о чинах и званиях сидящих напротив нас мы могли судить лишь предположительно. Ровно как и они о наших.
Два наиболее солидно выглядевших немца, сидевшие рядом, о чём-то тихо посовещались и подозвали к себе третьего – явно младшего по чину. Тот, выслушав приказание, кивнул и метнулся к ближайшему бару. Через несколько минут он вернулся, ведя за собой двух официантов, тащивших на плече подносы, уставленные пластиковыми стаканами с пивом.
– О! – одобрительно сказали мы, разбирая стаканы. – Данке!..
– На здорофье! – отсалютовал нам своей посудиной старший из немцев.
– Прозит! – откликнулись мы и с удовольствием пригубили.
Пиво – это, конечно, всё же выпивка, а не закуска, но в какой-то мере и оно содержит калории. Существует даже определение, гласящее, что пиво – это жидкий хлеб. Так что выпитый стакан слегка притупил чувство голода.
Надо было отвечать на жест гостеприимства. Мы переглянулись.
– Достаём! – скомандовал комэска.
Разумеется у нас «с собой было». Ещё перед отъездом из Пютница мы, ввиду неясности предстоящего мероприятия, на всякий случай затарились в родном военторге. Теперь каждый из нас сунул руку за пазуху и выставил на стол плоскую поллитровую бутылку «Смирновки».
– О! – уважительно сказали немцы и снова погнали своего младшего за пивом.
Диспозиция на столе прояснилась: теперь у нас была полноценная выпивка, при которой пиво окончательно превратилось в закуску.
Водку разлили в освободившиеся пивные стаканы. Наш комэска поднялся.
– Ахтунг! – громко привлёк он общее внимание и, дождавшись тишины, провозгласил: – Русиш авиация унд дойче люфтваффе – фройндшафт!.. Прозит!
– Прозит!..
Мы выпили и закусили.
– Шпрехен зи дойч? – спросил, оглядывая нас, старший немецкой группы.
– Найн, – ответствовали мы, а Серёга Горбунов остроумно добавил: – Шпрехаем, но хреново.
– Спик инглиш? – задал вопрос рыжий немец, сидевший с краю.
– Ай спик, – отозвался Рома Есангулов, – но... это... вери бадли.
– Ки парль франсе? – в свою очередь поинтересовался я.
Молодой носатый парень наискосок от меня поднял руку.
– Жё парль... э-э... жё парль, абер... э-э... он пё.
– Ясно, – кивнул я.
Помолчали.
– Гут! – вставая, сказал старший немец.
Он поднял свой стакан и произнёс небольшую речь. По-немецки. Говорил он короткими фразами, делая между ними длинные паузы – возможно, надеясь, что нам так станет понятней. Закончил он свой спич на мажорной ноте:
– Русски!.. – он качнул стаканом в нашу сторону. – Дойче!.. – обвёл он рукой своих. – Карашо! На здорофье!
– Прозит!..
Выпили и закусили.
Мне показалось, что в ангаре прибавилось света, а музыка, наоборот, стала звучать тише и отдалённей.
Слово взял наш замкомеска Сева Лунёв.
– Традишн! – гаркнул он, выкатывая глаза. – Русиш авиэйшн традишн! Третий тост!.. Айн, цвай... Драй! – показал он немцам три пальца. – Драй тост! Ферштейн?!.. – немцы неуверенно кивнули. – Их! – ударил себя кулаком в грудь Сева. – Их бин лётчик! Как это?.. Пилот! Их бин пилот. Я?.. – немцы дружно закивали. – Ду! – показал Сева пальцем на сидящих напротив. – Ду тоже пилот. Я?.. – немцы согласились и на этот раз. – Мы летаем! – Сева, раскинув руки, изобразил самолёт. – Как это, блин?!.. О! Флиген! Я?.. Их флиген, ду флиген. Летаем, понял?!.. И иногда падаем! – Сева изобразил ладонью пикирующий самолёт и с грохотом обрушил его на столешницу; немцы вздрогнули. – Падаем, понял?! Флиген капут!.. Так вот... – Сева обвёл строгим взглядом притихших немцев. – Чтоб ни-ни! Чтоб никаких флиген капут! Ты понял?!.. Флиген – гут! Капут – шлехт! Нихт капут! Ферштейн?!.. Вот за это и выпьем! Прозит!..
Выпили. Закусили. Чувство голода окончательно отступило и теперь робко маячило где-то на заднем плане.
– Эй, рыжий! – позвал Есангулов говорившего по-английски немца. – Иди сюда! Пообщаемся.
Немец вылез из-за стола и, раздвинув своих земляков, уселся напротив Ромы. Спустя пару минут они уже активно беседовали, обильно жестикулируя и перебивая друг друга.
– А я тебе говорю: «Еврофайтер» ваш говно! – настаивал Рома. – Итс шит! Андестенд?! Я его за полвиража завалю! Не веришь?!..
Немец верил.
Я вылез со своего места и сел напротив носатого.
– Жёмапель Вольдемар, – представился я, протягивая ему через стол руку.
– Отто, – немец пожал протянутую ладонь.
– Сюр куа воль тю? – развил я свой успех.
Немец озадачился.
– Тю! – я показал на него пальцем. – Воль!.. Ну, летать, – я изобразил ладонью самолёт; лицо немца озарилось пониманием, он истово закивал. – Сюр куа? На чём? Компран?
– О! – обрадовался немец. – Жё компран! Жё воль сюр «Торнадо»... Э туа?
– Я?.. Жё воль сюр миг двадцать девять... э-э... сюр миг ван нёф... Не понимаешь?.. Как бы тебе... Сейчас!..
Я выудил из кармана ручку и написал на скатерте-ватмане: MIG-29.
– О-о! – округлил глаза немец. – Миг нойунцванцих! Зер гутес флюгцойг!
– А то! – хмыкнул я. – Твой «Торнадо» моему двадцать девятому – на один зуб.
– Вас? – не понял Отто.
– Ну смотри... – я схематично изобразил на ватмане воздушный бой. – Вот это ты! – ткнул я попеременно ручкой в самолётик на схеме и в своего собеседника. – Ферштейн?.. А это я... Гут?.. Ты тут тянешь на петлю, а я боевым разворотом – пиф-паф! – и в дамки, – я протянул от своего самолёта к «Торнадо» Отто тонкий пунктир, после чего пустил обильный дым от его самолёта. – В общем, трое сбоку – ваших нет. Тю компран?
– Уи, – вынужден был согласиться с поражением немец, он вздохнул: – Миг нойунцванцих – зер гутес флюгцойг!..
– Мужики! А это идея! – сидящий рядом со мной Мишка Шатилин обрадованно потыкал пальцем в рисунок на столе. – Дайте-ка я тоже со своим фрицем поговорю! У кого ручка есть?..
Ручки оказались у многих. За столом завязалась оживлённая беседа. Вскоре скатерть покрылась густой сетью рисунков. Чего тут только не было! Различные типы самолётов пересекались с названиями футбольных клубов, а те, в свою очередь, – с аэродинамическими схемами и формулой перерасчёта футов в метры. Карта Германии с отметками аэродромов скромно соседствовала с размашистой картой России, заехавшей Дальним Востоком аж на соседний стол. Охотничьи ружья, блёсны, спидометры, формы женских бюстов, зоны излучения радиолокационных прицелов, сорта коньяков и пива, даты дней рождения... За следующий час немцы дважды посылали за пивом, а мы извлекли из-за пазух ещё по одной бутылке «Смирновки». Яыковой барьер пал.
Тем временем общий разговор разбился на отдельные диалоги.
– Ну как так?! – возмущался мой визави. – Ты, Вольдемар, – опытный лётчик. Летаешь на новейшем самолёте. Ведущий пары. И получаешь всего тысячу марок! А я – второй пилот на «Торнадо», два года как из училища – и получаю четыре!
– Ты не понимаешь! – тряс я пальцем перед носом Отто. – Это я зде;сь получаю тысячу марок. В Германии. Это, вообще, типа командировочных. А дома, в России, у меня основная зарплата. Двадцать тысяч. У меня счёт открыт в банке, вот туда она и тикает.
– Двадцать тысяч! – восхитился Отто. – Но это в рублях?
– В рублях.
– А сколько это в марках?
– В марках это... Не будем об этом. Давай лучше выпьем...
– Рома! Друг! – рыжий немец всё порывался обнять Есангулова прямо через стол. – Ты любишь море? Я очень люблю море! Мы каждый год всей семьёй ездим на море. В Италию. Или во Францию, под Марсель. У меня есть автоприцеп – такой дом на колёсах. Я его цепляю к машине, и мы – вж-ж-ж! Представляешь, полторы тысячи километров в одну сторону. Мы едем, где хотим останавливаемся, отдыхаем, а потом приезжаем на море, а там – солнце, пальмы!
– Полторы тысячи? Фигня! – презрительно скривил губы Есангулов. – Я из своего Красноярска... Ты знаешь, где Красноярск?.. Это во-он там, – Рома запустил пустой стакан вдоль стола. – Не попал... Ну, короче, вон там, чуть ближе Байкала. Так вот, я каждый отпуск провожу в Сочи... Ты знаешь, где Сочи?.. Это тут. Эй, чувак, подвинь локоть! Вот тут Сочи. А от Красноярска до Сочи, между прочим, пять тысяч километров!
– Ты едешь на машине пять тысяч километров?!
– Зачем на машине? Самолётом.
Глаза рыжего немца благоговейно округлились.
– У тебя есть свой самолёт?
– У меня?!.. Э-э... Не будем об этом. Давай лучше выпьем...
А старший немец наседал на нашего комэску:
– Толя! Скажи мне как командир командиру! Зачем вы выбрали Ельцина?! Почему вы не выбрали Горби?! Горби – классный парень!
– Горби – мудак! – рубил ладонью воздух комэска. – Он страну просрал! Он вместе с мудаком Шеварнадзе всех нас здесь, в Германии, продал! За фантики!.. А у Ельцина вице-президент – лётчик!
– Да, но ведь Ельцин – алкаш!
– Ну, алкаш... Слушай, не будем об этом. Давай лучше выпьем...
Выпивали, закусывали. Дым стоял коромыслом – курили прямо за столом. Есть уже не хотелось совершенно. Карта России была засыпана пеплом и обильно желтела пивными пятнами. Кто-то из немцев спал головой в Тыве.
– Фрэнд! Камрад! – Серёга Горбунов растроганно потрепал своего собеседника по и без того не идеальной причёске. – Я тебя уважаю! Хочешь, я подарю тебе свою пилотку?.. На, держи! Носи на здоровье! Вспоминай русского лётчика!
Он выудил пилотку из кармана и напялил её на голову фрица. Фриц зашёлся в восторге. Через минуту немецкая пилотка украсила голову Горбунова.
– Сувенир! Гут! – оттопыривая большие пальцы, орал немец.
– Сувенир!.. Сувенир!.. – послышалось за столом.
Возник стихийный обмен подарками. Менялись зажигалками, ручками, пилотками.
– Дружба!..
– Фройндшафт!..
– Зер гут!..
– Прозит!..
– На здорофье!..
Гулянка достигла апогея. Измученные официанты, спотыкаясь, таскали подносы с пивом. Пустые бутылки со звоном катались под ногами. Карта России была надорвана, Камчатка длинным лоскутом свисала со стола. На Среднерусской равнине рядком полегли немцы. Разнузданная музыка сотрясала ангар. Цветные дымы стекали со сцены и медленно заполняли зал...

На завтрак мы не пошли.
Утро выдалось промозглым и зябким. В ожидании автобуса мы топтались возле гостиничного крыльца. Лица были угрюмы. Пустые бутылки из-под минералки пучком торчали из ближайшей урны. Все поголовно были в немецких пилотках. Пятеро – в немецких куртках.
В немецких лётных куртках, в отличие от наших, вместо добротной тёплой шерстяной подкладки имела место ярко-оранжевая шёлковая. Да и сама куртка была гораздо короче – не закрывала даже поясницы. Разница была понятна – немецкий лётчик после катапультирования вполне обоснованно мог рассчитывать доехать до своего аэродрома на такси. В крайнем случае, вывернув куртку наизнанку, через десять минут ожидания привлечь внимание пролетающего вертолёта. Наш лётчик в аналогичной ситуации должен был рассчитывать на многодневное выживание в тайге...
– Гады! Фашисты! Немчура поганая! – стуча зубами от холода, возмущался Сева Лунёв. – Подсунули, понимаешь, фитюльку! Это разве куртка?! Одни понты! Шкура лягушачья!.. В чём я теперь летать буду?!
– Головой надо было думать, – добродушно усмехнулся комэска. – Прежде чем обмен затевать.
– Головой, головой... – сердито сплюнул Сева. – Какая уж там голова! Там уже никакой головы не было! Одна сплошная дружба народов!..