Женька

1.

Всё началось до нового года. До нового 1997-го. Женьке тогда было лет восемь. Отец вернулся из Москвы и привёз ей куклу. Кукла была невероятная. Белые волнистые волосы, платье с пышной фатиновой юбкой, расшитое золотыми нитками и бусинами. Руки и ноги у неё гнулись. Можно было посадить куклу на полку или кокетливо приподнять одну ножку в золотой туфелке, так что казалось, она пыталась вспорхнуть в своём пышном одеянии. Всё это великолепие было бережно упаковано в фирменную пластиковую коробку с розовой картонной вставкой, на которой сияла надпись: «Синди». Женька была довольна. Правда, хотела Барби, но Синди — тоже вполне хороша.

Вечером приехали бабушка с тёткой (отцовской сестрой). Мама лепила пельмени, папа что-то бурно обсуждал с родней, на фоне громыхал японский «Голдстар» с цветным экраном. А Женька… Женька играла с новой куклой у себя в комнате. Все ждали нового года, перемен… Ведь считается, что в новом году обязательно всех ждут большие перемены. Так и случилось.

2.

Женькин отец работал в областном управлении торговли, старшим товароведом. Должность перспективная, деньги у него были всегда. Даже в то время. Может, потому он и начал пить. Много и часто. Сначала у него появились новые знакомые, с которыми он каждую пятницу задерживался после работы. Потом он вдруг купил оранжевые «Жигули» и гараж. Водить не умел и не собирался. Написал доверенность на друга, и тот возил его по делам, но чаще машина просто стояла в гараже, который стал поводом уйти из дома на часок-другой, чтобы опрокинуть стопку с соседом, а потом ещё одну. И ещё.

Мать говорила: «Деньги ляжку жгут». Ругалась, что до добра это всё не доведёт, что лучше бы в семью нёс, а он наоборот из семьи… Отец только затыкал ей рот.

Как-то ночью Женька проснулась от грохота. Бух — что-то глухо стукнулось об пол. Как будто мешок с картошкой бросили посреди коридора. Девочка лежала тихо, натянув одеяло до самого носа. — Вставай, Колька! Ну давай же! Чтож ты за сволочь такая! Невнятное бормотание, снова глухой стук об пол. — Паскуда, ну что ты так нажрался? Женя открыла глаза. В дверном проёме стояла мать. Босая, в ночной рубашке. — Жень, ты спишь? Она ничего не ответила. Мать посмотрела на неё несколько секунд молча и прикрыла дверь в комнату. В коридоре снова послышались голоса. — Вставай, тебе говорю! Снова невнятное бормотание. Бух. Бух… Через минуту мать вошла в комнату. Женька высунулась из-под одеяла и молча смотрела, как мать расстилает простынь на детском диванчике.Хотела было спросить, почему отец опять пьяный. Но не спросила. Так и лежали они молча в темноте.

Женька глядела на потолок. Ночью он казался почти чёрным, и чем сильнее она вглядывалась в него, тем чернее он становился.

Штукатурка растворялась там, в темноте, и превращалась в космос. На мгновение ей почудилось, будто она парит в невесомости, но неожиданно взгляд зацепился за рогатую старую люстру, и сонная Женя тут же вернулась на землю.

Через полгода отца сократили. Не то за пьянство, не то потому, что всех тогда сокращали. В тот же день он напился и решил зачем-то выехать на своих «Жигулях» из гаража. Продать вроде хотел. Выехать выехал, а заехать уже не смог. Не вписался в двери и разбил фару. — Зачем ты сел за руль, олух? — кричала мать. — Ты же не умеешь водить! Отец махнул рукой и молча побрёл на диван — отсыпаться. Машину он всё-таки потом продал. И деньги, вроде, пропил. Порой казалось, он ещё цеплялся за какую-то каплю трезвости в себе. Даже пытался найти работу. Ночами разгружал вагоны, а по выходным выходил на рынок. Торговал всем. Всем, что было дома. Так он продал музыкальный центр, своё ружьё, надувную лодку, книжки и даже мамино золото. Что-то шло в семейный бюджет, что-то пропивал там же на рынке с мужиками.


3.

А однажды ему стало плохо. Это случилось в мае, за пару недель до конца учебного года. Накануне отцу предложили работу — сторожем в школе, где училась Женька. Ну и, конечно, он сразу согласился. Казалось всё стало налаживаться, хоть он и продолжал крепко пить и часто был «хороший» прямо на смене.

 Как-то отец с матерью пришли отчего-то раньше обычного. Он еле шёл, как будто пьяный. Впрочем, как всегда. Мать была встревожена и всё копошилась возле него. — Я пойду прилягу, — сказал отец тихо. Она кивнула. Женька ушла к себе в комнату. Молча. Не стала ничего спрашивать. Прошёл где-то час, когда мать попросила разбудить отца, чтобы поужинать всем вместе. Он лежал на спине с приоткрытым ртом. — Пап… — девочка дотронулась до его плеча. — Пааап, мама ужин приготовила. Просыпайся. А он не просыпался. Даже не шевелился.



 — Мам! Папа не просыпается! Мать бросила дуршлаг с макаронами в раковину. —Как не просыпается?!- Крикнула она и тут же влетела в комнату. Сначала осторожно коснулась его плеча, потом чуть кочнула его. Отец лежал словно восковая кукла.
—Коля... Смирнов, просыпайся! Смирнов! Николай! — перешла она на крик. Он дышал, но не просыпался. Она подняла ему зачем-то веки — зрачки закатились вверх. Женька, испуганная, стояла в дверном проёме и молчала. — Я до автомата! — бросила мать через плечо и выбежала на улицу. Через час приехала скорая, и его увезли. И вдруг стало совсем тихо.

Мать сидела на диване и что-то писала в тетрадь. Женька смотрела в окно. Солнце практически село, оставляя за собой тонкую бледно-алую полоску. Небо чернело, проезжали под окнами машины, поднимая столбы пыли. Этот день неизбежно кончался. — Мам, а деревья уже совсем зелёные.
— Да, и правда зелёные…



4.

Он снился Женьке две ночи подряд. Во сне она держала его крепко за руку, они шли по улице, уже подходили к дому, как возле самого крыльца отец каждый раз исчезал. Будто его и не было. Женька стояла одна возле подъезда. Пыталась позвать его, но ничего не получалось. Только открывала рот, как рыба. А потом… потом она просыпалась и шла в школу.

Так прошло два дня. Школа, дом, школа. Тишина. За всё это время Женька так и не отважилась сказать матери, что отец ей снился. Глупо всё это как-то. И сны глупые. Она чувствовала что-то неясное, что-то плохое. Сны эти… Но тут же одёргивала себя. Ерунда какая-то. На третий день она всё же спросила мать, когда можно будет сходить к отцу в больницу.
— Скоро, Жень. Скоро. Его перевели уже в палату. Лучше стало, — отвечала мать, наливая суп в банку. — Вон отнесу ему домашнего, врач разрешил. Сходим на неделе. «Почему не сегодня?» — думала Женька, но отчего-то не отважилась сказать вслух, просто кивнула головой в знак согласия. — Да, на неделе. Хорошо. Мать поставила банку с супом в пакет, туда же аккуратно положила два куска хлеба и ложку. — Ну, ладно, я пошла. Ты суп себе тоже наливай и садись за уроки. — Угу, — кивнула Женька и закрыла за матерью дверь. Она всё ждала, когда же наступит это самое «скоро». Представляла, как они придут к отцу в палату, о чём будут говорить. Ну вот ведь и правда всё хорошо. Ему полегчало, и можно будет прийти к нему в больницу. Или нет?

В пятницу после уроков она и Наташка из параллели сидели на лавочке во дворе. Погода была хорошая. Тепло, как летом, и оттого домой совсем не хотелось.

— Когда ты к папе пойдёшь?
— Не знаю. Завтра, наверное. Мама говорила, что на неделе.
— Понятно… А мы завтра на дачу едем. До понедельника. О, а это не твоя мама идёт?
— Где?
— Да вон, прямо.

Навстречу им широко шагала высокая женщина. Завидев Женьку, сразу заулыбалась. Правда, чем-то похожа на мать — но только совсем немного. Такая же худая и нервная. Женька почти сразу узнала в ней мамину подругу тётю Люду.

— Вы к нам в гости?
— Да, в гости.
— А мама где?
— Мама дома, Жень. Пойдём скорее. Она тебя ждёт.
— А вы почему за мной пришли? Вы же за мной?
— Да, за тобой. Так надо.

Тётя Люда улыбнулась и приобняла девочку за плечи. Странно, Женька была ей рада, но как будто чувствовался подвох. Или сюрприз. Может, отец уже дома? Махнула рукой Наташке и пошла к дому.


Дверь в квартиру была приоткрыта. Как-то сосед с пятого перепутал этажи и пьяный завалился к ним домой. После того двери закрывали всегда.

— У нас гости? — спросила Женька и по привычке повернулась к зеркалу в прихожей. На нём висела чёрная тряпка или платок — не разобрать.

— Жень! — мать вышла в коридор. — Женя…

Голос её дрожал.

— Папа умер, Жень… — тихо сказала мама, взяла её под руку и повела в комнату. Там на стуле сидела, сложив руки на груди, бабушка. Все молчали, как будто ждали чего-то от неё.


В такие моменты положено плакать. Но почему нет слёз? Ничего нет. НИЧЕГО. Женька вдруг рухнула на диван и запричитала: — Папа, папочка! — кричала она, а внутри всё сжималось и тошнота подкатывала к горлу. А слёз… Не было слёз совсем. Не единой слезинки! Сколько ни кричи, а они застряли где-то глубоко внутри, и не могли… Не получалось им политься. Женька закрыла глаза, ей не хотелось смотреть на мать, на занавешенные зеркала. Ничего не хотелось. — Где валерьянка? Лена, у тебя есть валерьянка? — На, выпей! Тебе станет легче. Ложку с валерьянкой сунули Женьке в рот. Противный, резкий привкус растёкся по языку. Она открыла глаза. Солнце освещало комнату, видно было, как белые пылинки летали в воздухе, будто бы это снег, майский снег. Три взрослые, уставшие женщины стояли над Женькой и смотрели на неё с жалостью.
— И что теперь? — спросила Женька.
— Теперь похороны, Жень. Завтра.


5.

В этот же вечер Женьку забрала с собой тётя Люда. Отца должны были привезти чуть позже, и мать не хотела, чтобы Женя ночевала с покойником в одной квартире. И для самой Женьки это было облегчением. Поэтому она даже обрадовалась поездке.


Завтра будет завтра, а сегодня надо выдохнуть. Сесть в троллейбус и уехать на другой конец города. Просто ехать и смотреть, как остаются позади дом, в котором живёт Женька, мать и всё это безумие. Так и было. Троллейбус летел вперёд, мелькали совсем уже зелёные тополя, слепило солнце, так что порой приходилось сильно щуриться, а перед глазами появлялись синие и зелёные круги. И даже они казались более реальными. Женька сидела у окна и думала, что это несправедливо — что в такой солнечный день пришли плохие новости, что у неё, Женьки, больше нет отца, и всё получилось вот так, накануне каникул. Что вообще всё так получилось и она даже не успела сходить к нему в больницу. Женька молчала, а троллейбус вёз её туда, где хотя бы на одну ночь можно не думать ни о чём, а просто лечь спать. Как там было у тёти Люды, Женька помнила смутно. Кажется, они приехали и практически сразу легли. А наутро всё повторилось: дорога, троллейбус и такое же яркое солнце. Нелепица. Почему опять солнце?



6.

Когда человек умирает, все, кто его знал, приходят к нему домой, чтобы проститься. Сейчас для этого есть прощальные залы и кафе. А тогда было по-другому. Люди заходили, не разуваясь, стояли возле покойного, а потом выходили — кто на кухню, кто на улицу. Ждали машину, чтобы ехать на кладбище.

Отец лежал в гробу, обитом вишнёвого цвета бархатом, прямо посреди комнаты. С одной стороны стоял его книжный шкаф, с другой — диван, на котором сидели бабушка с тёткой и плакали. Возле гроба сгорбилась Женькина мать. На голове у неё был чёрный платок, она стояла молча, поджав губы, всё такая же худая и нервная. Женька не решалась войти — замерла в дверях, глядя на край вишнёвого гроба и ноги отца, обутые в чёрные кожаные туфли.

— Евгения, подойди, — встала с дивана бабушка и призывно махнула рукой.
— Она же боится. Зачем вы её… — вмешалась мать.
— Пусть с отцом простится. Давай, Женя, чего застыла?

Страшно. Совсем не хочется прикасаться к мёртвому.

Бабушка взяла её руку в свою и положила отцу на лоб, ничего не сказав. Женька замерла. Отец был совсем не похож на себя: высохший, серый, с провалившимися глазами и острым носом. Долго стояла так — рука на его ледяном лбу. Когда можно убрать? В какой момент? Как долго надо прощаться?

Взгляд скользнул от впалых закрытых глаз к виску, от виска — к уху. Прямо за ним у отца был какой-то узелок. Будто на него натянули резиновую кожу и завязали.

— Что это? — спросила она мать.
— Ничего. Не важно, — ответила та и убрала её руку.
— Ясно, — кивнула она и машинально вытерла руку о подол платья.

На кладбище Женьку не взяли, оставили дома с тёткой и какими-то женщинами с отцовской прошлой работы. Женщины суетились, накрывали на стол. Наряду с этой суетой в квартире царила мёртвая тишина. Все молчали. Женька сидела на диване, смотрела, как тарелки, закуски и бутылки с водкой расползаются по сдвинутым столам, закрывая белую накрахмаленную скатерть.
— Чего расселась? Помогла бы лучше! — рявкнула тётка и вдруг зарыдала в голос.
— Ну чего вы, тёть Оль, так расстроились?
— Дура! У тебя отец умер! — Она вытерла лицо рукавом. — Не любила ты его, как и мать твоя! Ну чего замерла? Иди, говорю же, помоги на стол накрыть!
Женька покорно встала и побрела накрывать на стол. А в голове всё звенело: «Не любила… Не любила ты его…» Но разве могла она не любить родного отца? Могла?




7.


В комнате было душно. За сдвинутыми столами теснились люди. Сосед с первого этажа, который иногда здоровался в лифте. Дядя Валера — его друг, или, как говорила мама, собутыльник. Женщины с прошлой отцовской работы громко вздыхали и стучали ложками о тарелки. Первые полчаса сидели молча. Тётка стояла у стола с бутылкой водки, разливала по рюмкам и сопела. Мать сидела напротив и смотрела в одну точку. Женька не помнила, как очутилась здесь. Как взяла ложку. Как мать поставила перед ней тарелку со щами. Всё произошло само собой — будто во сне. Дядя Валера громко кашлянул и поднял стопку: — За упокой души раба Божьего Николая. Царствие небесное, вечная память.
— Вечная память, — повторили за столом. Выпили. Закусили. И снова загремели ложками.

— Лен, а гараж как? Продавать будешь? — Сосед хохотнул и захрустел огурцом. — Машины нет, да и Коляну он уже ни к чему.
— Буду наверное.
— Давай я у тебя куплю. Дам сколько надо.
— Даст он сколько надо, — хмыкнула тётка, даже не поднимая глаз. — Деньги что ли появились?
— Появились, Ольга, появились. — Сосед налил себе ещё стопку. — Ну, давайте помянем. Хороший мужик был Колян.
Бабушка всхлипнула, закрыла лицо руками и закачалась: — Коленька, сыночек…
— Лен, тебе налить? — спросил дядя Валера, глянув серьёзно на мать. — У тебя и не тронуто.
— Я компоту попью.
— Не пьющая она у нас, — резко сказала тётка.

Женька сидела и смотрела в тарелку. Щи остывали, жир плавал на поверхности белыми кругляшками.
— А ты чего, Евгения?
— повернулась к ней тётка Ольга. — Хоть поешь. Бабушка старалась, готовила.
— Я не люблю щи.
— Не любит она. — Тётка поджала губы. — Память об отце почтить надо…
— Я не буду.
— Жень, — мать наклонилась к ней, коснулась плеча. — Съешь хоть пару ложек. Весь день голодная.

Женька подняла голову. Посмотрела на мать. На тётку. На бабушку, которая плакала над пустой тарелкой. На всех этих взрослых людей, что пришли к ним в дом сегодня, чтобы погоревать, вспомнить и потом тут же забыть, каким был Николай Смирнов. Как же это — горевать? Умеет ли она горевать по-настоящему? А может, и правда она не любила отца, раз не может и слезинки проронить, и не хочет даже этих противных щей? Она резко встала, и стул с грохотом рухнул позади неё на пол.

 — Ты чего, дурная? — изумилась тётка.
Девочка сжалась в маленький комочек и пулей рванула в свою комнату.

Там на полке возле письменного стола стояла в пышном платье красавица Синди и безмятежно улыбалась своим нарисованным ртом. Женька схватила ее и помчалась обратно. — Вот! ЕЁ папа мне подарил! — кричала она, яростно тряся куклой. — Слышите? Папа! Потому что он меня любил! А я его! А
вам всем всё равно! Всё равно! Никому не нужны эти щи! Ему уже не нужны! И кукла эта дурацкая — никому! Со всей дури она швырнула Синди об пол. Хрясть. Кукольная голова покатилась под стол.

— Ты что творишь? — закричала мать. — Это ж отец тебе…
— Неблагодарная, — выдохнула тётка.
— Да пошли вы все! Ничего вы не знаете! Не знаете, как я его любила! — закричала Женька, и слёзы градом потекли по её бледным щекам.





8.

За столом повисла тишина. Женщины с работы продолжали в унисон стучать ложками по тарелкам, изредка бросая сочувствующие взгляды на мать. Бабушка, прижимая платок к губам, не то молилась, не то ругалась вполголоса. Дядя Валера молча опрокинул ещё одну стопку. Мать медленно поднялась из-за стола. Аккуратно ногой выкатила голову Синди, взяла её двумя пальцами, приложила к туловищу в пышном платье. На мгновение замерла, потом тяжело вздохнула и положила кукольные останки в сервант.
— Ну и что, Лен? Можно починить? — спросила бабушка полушепотом.
— Можно наверное, — ответила мать и закрыла дверцу серванта.