29 Делириум - VI Рим - Тьма

Она своей переписки от меня не скрывала, но я и не особо туда лез. К тому же, так как у нее в ящике царил страшный бардак: никогда ничего не удаляла, - разобраться там не было никакой возможности, и на это их последнее объяснение наткнулся только через несколько лет, причем случайно, когда по ее просьбе что-то выискивал.

В начале августа, еще до приезда ко мне, отправила ему с дачи «Последнее письмо» [оба письма, приведенные ниже, переведены мною с итальянского]:

«Я много думала в последние дни, последние месяцы о том, как это тебе объяснить.

Как, а не что, потому что то, что я хочу тебе сказать, ясно как день, но я не хотела оскорбить тебя и также не хотела выглядеть в плохом свете, как будто хочу слишком многого. Сейчас ты все поймешь. Я тебе прямо скажу.

Знаешь, о чем это? Женщины, по крайней мере я, как и, предполагаю, многие другие девушки, хотят, чтобы их хотели, чувствовать себя желанными. Я не говорю, что ты меня не хочешь; термин может быть понят в разных значениях. Конечно, я тебя возбуждаю, и поэтому у тебя встает член, и ты спрашиваешь меня: "Где мне это делать?" Обрати внимание: "Где мне это делать?" Тот факт, что ты месяцами дрочишь передо мной, заставляет меня чувствовать, что меня используют. Я не говорю: "ты меня используешь", но только, что я ЧУВСТВУЮ, что меня используют. Конечно, ты отвечал взаимностью, тоже делал мне приятное. Даже без секса, посредством различных фантазий, мы несколько раз мило проводили время в течение месяца, но потом соскользнули в обычное "где мне это делать?" Я перестала позволять тебе дрочить мне пальцами, потому что для меня это хорошо, только если является частью большей интимности, а не ограничено простым удовлетворением еженедельного возбуждения.

Наши сексуальные отношения начались с того, что ты себе дрочишь, и так и не продвинулись дальше. И, видя, что я недовольна и не хочу продолжать в том же духе, ты сказал: "я не прихожу трахать тебя с утра до вечера, я не такой человек, нам просто хорошо вместе". Эти самые слова, как иголки, будто нитками связали мне рот, не давая сказать, что именно это меня и беспокоит, и парализовали меня. Не видя желания с твоей стороны, в марте я сказала: "Хватит, я устала".

Надеюсь, ты не понимаешь меня неправильно. Не думаю, что обвиняю тебя. На самом деле, это моя вина. Сначала я не решалась лечь с тобой в постель, я усложняла вещи, которые были такими простыми, когда мы познакомились.

Возвращаясь к "хотению", я не говорю, что ожидала безумного желания от тебя, сумасшествия, но хотя бы желания вставить его в меня, понимаешь? Так я чувствую желание, желание мужчины, а не возбуждение.

Эксгибиционизм, как и всякое другое извращение, прекрасен. Мне он с тобой понравился, но и он утомляет. И, если ничего больше нет (в плане секса), то почему не остаться добрыми друзьями?»

Через пару дней он ей ответил:

«Я внимательно прочитал твое письмо, и ты наконец выплеснула все, что было у тебя внутри, без того, чтобы врать напропалую. Я тебе говорю: я это ценю. Но сейчас я тоже хочу выговориться, потому что больше не могу этого выносить, я схожу с ума и хочу объяснить, почему. Когда я читал "Канувшие и спасенные" Примо Леви в 16 лет, я понял то, что было потом многократно подтверждено на протяжении моей жизни. Именно, что то, из-за чего люди чувствуют себя наиболее несчастными, это НЕПЕРЕДАВАЕМОСТЬ. Ты знаешь, что он покончил жизнь самоубийством, и в книге он пишет, как после побега из концлагеря ему часто снился этот повторяющийся кошмар. Теплый и гостеприимный дом. Там он находит родственников и начинает рассказывать всю свою историю, но они смотрят на него с таким видом, словно говорят: “Бедняга, он совсем с ума сошел”, а потом предлагают суп, как будто имея в виду “Поешь уже, хватит рассказывать”. В книге Леви объясняет, что мучило его не столько воспоминание о лагере, сколько невозможность полностью передать свой опыт, поскольку те, кто не пережил такого, не могут его полностью понять. Неслучайно он покончил с собой в 80-е, когда начали распространяться теории отрицания холокоста.

Этот короткий литературный экскурс может показаться абсурдным и неуместным, но на самом деле он в достаточной степени имеет отношение к тому, что я переживаю, и к страданиям, которые я испытываю в эти дни. На самом деле, это почти невозможно для меня передать тебе в полной мере то, что я перечувствовал и чувствую с тех пор, как тебя встретил. Это не банальное чувство симпатии или просто близости. Это что-то большее, чем гораздо большее. Это что-то, чего я никогда ни к кому с такой интенсивностью не чувствовал. Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я использовал это слово, в которое ты, возможно, не веришь или даже презираешь, но вот, что это: чистая [или совершенная, настоящая - puro] любовь. Эта чистая любовь порождает во мне неудержимое желание к тебе. Что я имею в виду? Я постоянно думаю о тебе, постоянно хочу тебя, я хочу, как я уже писал (но это правда) собрать всю сладость этого долбаного мира и принести ее к тебе, и положить ее тебе под подушку, чтобы, когда ты проснешься, она была вся твоя. Пожалуйста, не говори мне: “Ты, как обычно, романтик”.

Я это пишу не потому, что пытаюсь быть романтичным, а чтобы передать тебе, что я к тебе чувствую. С января, после того, как ты вернулась из дома и начала сомневаться, я делал все, что мог, чтобы спасти наши отношения. Мне повезло, и кто-то с небес познакомил меня с женщиной, с которой я всегда хотел встретиться. Я не мог позволить ей уйти. С тех пор я пытался доказать тебе, что ты для меня настолько важна, что я могу обойтись и без твоей ****ы. Я думал: если я покажу ей, что на самом деле нуждаюсь в ней, и буду достаточно терпелив, она поймет, поверит мне и даже даст свою ****у. Но это не сработало. Я пробовал все. Я даже ходил по улице, переодевшись в женщину, и меня преследовал сутенер! [Ее имя], ты на самом деле думаешь, что мне было комфортно в таких условиях? Ты что, не понимала, что я притворяюсь? Ты даже не представляешь, как я нервничал и как неловко мне было в ту ночь, когда мы пошли на панель. Но я думал: “Мужайся! Сопротивляйся! Даже если тебе противно, оденься, как шлюха, чтобы восстановить связь с ней и, может быть, снова сойтись”. Все это было для тебя. Все. Но теперь я могу сказать тебе: быть трансом мне отвратительно, я повторяю, отвратительно, у меня от этого ни капли не стоит, это отвратительно. Несмотря ни на что, я продолжал подпитывать эти фантазии, потому что видел, что ты медленно сближаешься со мной: сначала несколько раз подрочила мне, потом несколько раз отсосала.

Даже фантазия об эксгибиционизме для меня была направлена на ту же цель. Если тебе нужен наблюдатель, чтобы возбудиться, пусть так, но впервые той ночью ты разрешила мне лизать тебе, и ты знала, как сильно я этого хотел. Почему я так сильно этого хотел? Потому что наконец мог подарить тебе удовольствие, а не только получать его. Тем вечером, [ее имя], пока я ехал домой (помню, было очень поздно), я думал о том, что в этот раз было по-другому. Я был так счастлив после столь долгого времени почувствовать себя желанным. Сначала мне казалось, что ты более заинтересована в наблюдателе, чем во мне. Но той ночью ты хотела меня, именно меня. Ты набросилась на меня, как никогда раньше, и я тоже изо всех сил старался доставить тебе удовольствие. Я действительно думал, что в шаге от того, чтобы обрести тебя снова. Но, к сожалению, я был неправ. И сколько бы продлилась эта фантазия? Чем бы она закончилась? Каждый раз, чтобы возбудить тебя, мне пришлось бы придумывать что-то новое. Сначала шлюха, потом наблюдатель, потом буккаке, а в будущем, кто знает... негр, два негра, три негра, китаец и прочее. В глубине души я понимал, что поддерживать такой темп будет очень утомительно. Честно говоря, мне тоже нравятся некоторые фантазии, но, думаю, ты согласишься со мной, что на них одних отношения держаться не могут.

Дальнейшее - недавняя история, и ты хорошо ее знаешь. В мае ты мне позволила, по крайне мере, пару 69, но потом мы вернулись к моей дрочке. Я думал, 69 могут нам очень помочь. Я лизал твою жопу и пытался засунуть язык как можно дальше. Мне нравилось лизать, потому что это означало крайнюю близость, которую ты позволила. Я не знаю, [ее имя], как это работает в России, но уверяю тебя, что в нашей стране лизание жопы - явление довольно редкое, даже для пар, которые много лет в браке. Пожалуйста, поверь мне. Поэтому я уже ничего не понимал. Особенно после всех твоих разговоров о нашей интимности. Я думал: куда уж больше интимности?! Куда, черт возьми, должен доставать мой язык? До горла? И я все думал: если я буду так страстно вылизывать языком ее жопу, может, она повернется и позволит мне засунуть его ей в ****у? Но от тебя ничего! Ты не обернулась, и я так и не понял, хочешь ты заняться любовью или нет.

Потом наступил июнь. Июнь был для меня кошмарным месяцем. Я видел, что ты отдаляешься все дальше и дальше. Я больше не мог вовремя закрывать дневники, а, согласно контракту, мне платили только тогда, когда дневник был сдан. Дело в том, что это занимало все больше и больше времени, а деньги вместо того, чтобы увеличиваться, уменьшались.

Потом летний лагерь [его религиозная комунита] и приезд [имя ее сестры]. Я должен был стараться сохранить все в целости и сохранности, чтобы не потерять тебя навсегда. Я снова подумал: “Держись! Постарайся, чтобы все сложилось так, как ты хочешь, а потом ты дашь ей понять, что на самом деле к ней чувствуешь”. Я старался сделать все возможное для твоей сестры. Я хотел видеть ее счастливой. Я хотел угодить тебе во всем. Деньги продолжали уходить с моей кредитной карты, хотя я прекрасно знал, что дневник не сдан и денег нет. Когда через месяц [имя ее сестры] уехала, я позвонил в банк узнать, какова ситуация. Тебе любопытно? Ты знаешь, сколько я потратил? €2,580. [Ее имя], я не выдумываю: это в базе данных. Можешь проверить мою банковскую выписку. Я тебе это говорю, не чтобы пожаловаться. Абсолютно нет. Все, что я потратил, я потратил добровольно, и готов сделать это опять. Я говорю это, чтобы ты поняла, насколько сильно я, ****ь [*** - cazzo, эмоциональный эквивалент нашего “*****”], переживал из-за тебя, чтобы ты ни в чем не нуждалась, и чтобы твоя [имя ее сестры] ни в чем не нуждалась тоже.

Вишенка на торте - твоя диссертация. Диссертация для [ее имя], которая написала мне такое наивное письмо, таким наивным тоном: “Сашино, у тебя есть готовые материалы к моей диссертации? Ой, какая я невнимательная... Не приготовила материалы. Я доверяю вам, профессор Сашино, медовый, драгоценный и сахарный, вы позаботитесь об этом?” Ответ Сашино, медового придурка: “Конечно, дорогая, не волнуйся, я обо всем позабочусь!” Как всегда, Сашенька, решающий проблемы, обо всем позаботится. Хорошо! Я подумал, я это тоже сделаю. Я смогу это сделать. Между тем, мне каждый день звонили из фонда: “Как продвигается дневник?” Саша-мудозвон каждый день отвечал: “Не волнуйтесь, доктор Форте, скоро вы его получите”. Но они мне больше не доверяли. И были правы. Вместо того, чтобы закрывать дневник, я все время проводил в библиотеке, выискивая материалы для твоей диссертации, что было, уверяю тебя, нелегко по некоторым причинам, которые я даже объяснять не буду. В Мали я уехал, так и не сдав дневник. Я вынужден был взять материалы туда, там его закончить, и тогда мне наконец-то заплатили. Поэтому в письмах я каждый раз спрашивал тебя про твою диссертацию. Я хотел хотя бы знать, как все прошло, но ты даже не удосуживалась написать мне несколько строк.

Ты можешь представить мою реакцию, когда я получил твое письмо. Я не мог поверить. Я читал и перечитывал его в надежде, что неправильно понял смысл. Но он был предельно ясен, и наши телефонные разговоры это подтвердили. Я был подавлен, разочарован, зол. Я подумал: зачем все разрушать? Это слишком жестоко!

[Ее имя], так вот, я болен, я тяжело страдаю. Я хотел рассказать тебе всю историю, чтобы ты смогла хоть немного понять мое душевное состояние, но прежде всего, чтобы обратиться к тебе с просьбой. Без лишних слов, просьба очень проста: я хочу заняться с тобой любовью. Я умоляю тебя, я заклинаю тебя. Я готов для этого на что угодно. Не откажи мне в этой последней просьбе. Может, я кажусь жалким, но мне это не важно. [Ее имя], помнишь, как ты ходила на панель? В рот или в ****у? Если бы я не остановил эту игру, ты прекрасно знаешь, что после нескольких минетов ты отдалась бы первому попавшемуся незнакомцу. Я знаю, что ты не любишь меня, но прошу тебя оценить меня хотя бы немного выше, чем незнакомца, снимающего проституток. Для меня на самом деле очень важно, чтобы ты согласилась. Если после этого ты захочешь, чтобы мы снова стали просто друзьями, меня это устраивает.

Я прошу тебя всего об одной ночи. Это значило бы для меня все. Это хотя бы придало бы какой-то смысл всему, что я пережил за последние месяцы. Я знаю, что это потребует усилий. Но это последнее, о чем я тебя прошу. Для меня был бы по-настоящему важен такой акт альтруизма с твоей стороны. Это все, чего я хочу. Я хотел этого месяцами, почти год: заняться с тобой любовью, трахнуть тебя, вставить тебе, отодрать тебя, просверлить тебя. Это было бы подходящим завершением этого сумасшедшего, абсурдного и умопомрачительного романа. Или, если хочешь, это может быть первой главой новой истории. Но ты прекрасно знаешь, что, если оставить, как сейчас, все сойдет на нет. Да, сначала мы можем попытаться остаться друзьями, но мне уже невозможно будет оставаться прежним, потому что у меня всегда будет эта открытая рана.

[Ее имя], я повторяю, что готов на все, выполнить любую твою просьбу, чтобы удовлетворить это мое желание. Если хочешь, завтра я куплю билет в [твой город], и мы сделаем это в отеле. Или я буду ждать тебя здесь. Проси чего угодно безумного, но, пожалуйста, давай займемся любовью... Я прошу тебя хотя бы раз не быть такой же запутанной, как русская грамматика, а быть такой же простой, как английская: Саша: “Можно я тебя трахну?”, [ее имя]: “Да, можно!”. Ты говоришь, что наши отношения не выходили за рамки моей дрочки. Может, для тебя это и так. Но я просто прошу тебя ответить взаимностью хотя бы раз. Повторяю, это не жалоба, а просьба/моление.

Уличный поэт, который мечтал быть озерным поэтом».

Она отказала:

«Ты ничего не понял... Проси чего угодно, но только не это».

Ну и что? Он на ней жениться хотел, а ее планы были прямо противоположны матримониальным, и для подготовки к тому, что считала будущей профессией, она его и использовала. Боялась сама на панель пойти: вообще трусиха страшная, а там и менты, и сутенеры, и сами путаны, - и придумала взять его с собой в качестве транса: хитра на выдумку. Потом история с наблюдателем - та же канитель. Понятно, фантазии ее возбуждали, мне ли не знать, но он-то здесь при чем? И вообще, как говорится, лохов надо кидать. Какой дурак... Особенно поразителен пассаж про интимность лизания жопы, как будто женщина - агрегат с кнопками: *** показать, тут подрочить, там полизать и вдобавок предложить осуществить какой-нибудь «формат», - нажмешь, и тут тебе и «близость», и «оргазмы». И ведь все они так думают: порнухи насмотрелись, где шлюх ебут, как кукол силиконовых, а те и рады за бабки имитировать «наслаждение». А то, что они делали... Это же детский сад, ясельная группа. Я предполагал между ними куда большее, и ничего, не парился.

Так думал я, пока читал, но смотрю: руки дрожат. С чего бы это? И экран, как в тумане. Да это слезы! Текут по щекам, чаще и чаще. Хочу перечитать, а текста не вижу: расплывается. Протираю глаза, но все без толку: реву в три ручья. Отошел, лег в кровать. Входит она - я объяснил.

- Нашел, к кому ревновать.
- Удалила бы хоть!
- Да я и думать забыла. И хорошо, что прочитал. Убедился, что не было ничего.
- Ну, это как сказать...
- Не хотела я его! Он не мужчина.

А я лежу и плачу.

 - Ну, милый... Ну...

Плакал я два с половиной дня. Только когда спал, останавливался. И не думал, что так бывает: слезы текут, текут... Я их и вытирать перестал, когда не на людях: пусть себе катятся. Глаза краснючие стали: на себя смотреть страшно. Но в остальном - норма. Все, что надо, делал: по улицам ходил, в магазины, с людьми общался. Только вот слезы...

И не ревновал я. С чего? Нет, мне за себя обидно было. Я-то думал, что она меня любит за богатый внутренний мир, за ум, за те гребаные сейфы, в конце концов! Сколько я ради нее жопу рвал! Но нет... Оказывается, я ей вставить хотел - вот главное! А я-то понапридумывал: гордыня, грех, больная душа... и прочая херня.

- Он же тебя любил...
- Я не знаю, что это.
- И что он, по-твоему, к тебе чувствовал?
- Жениться хотел.
- С чего бы это?
- Считал, что я «persona giusta».
- А ты?
- О господи... Да притворялась я! Использовала его.
- Без этого никак?
- Какое там... Машина, а сколько бумажек всяких: там же бюрократия страшная.
- Деньги...
- Нет, он мало давал. Мы с тобой на деньги Франко жили. Это он потом расщедрился, когда испугался, что брошу его.
- Притворяться, врать... Свихнуться можно.
- Да нет... У него характер ангельский: с ним так можно было. Не то что с тобой.
- А я?
- Ты мне подходишь, - ласково улыбается, склоняется и целует меня.
- Хорошо, но если, скажем, я умру, а ты бессмертна и вечно молода... Что тогда?
- Буду искать подходящего.
- Долго?
- Всегда.

Подходящий... Надо мной как крышка гроба захлопнулась. А чего я ожидал, в самом деле? С самого начала это была сплошная похоть. Конечно, ее хотело море других мужиков, но я же сам возвел это в квадрат, причем специально, чтобы ошеломить ее, и вел себя соответственно. Так чего я хотел? Большой и чистой любви?! Идиот...

Ни с ней, ни без нее я быть не мог: ходил кругами по темной комнате - от света было тошно, - давясь слезами, а потом, когда становилось совсем невмоготу, шел к ней и быстро прятался в кровать, под одеяло с головой, чтобы, не видя ее, чувствовать рядом. Это было ужасно, несусветно глупо, но что я мог поделать?

Чтобы рассеяться, пробовал читать, но ничего не шло, кроме повести Роберта Говарда «Голуби из ада», безумно депрессивной, несмотря на идиотское название и беззастенчиво клишированный, хотя и в меру архаичный стиль. Сей tour de force бульварного писаки прослушивал на английском раз за разом, как будто поселился в этом доме, покрытом морем пыли, со старыми, скрипучими полами и шаткими перилами, и сотни лет подряд смотрю зелеными, горящими глазами из потаенной комнаты, где виснут трупы близких мне людей.

Это был грех! Но не ее, а мой. Моя гордыня, зависть, ревность, жадность - все пало на меня, чтоб задушить и утащить во тьму, где только я и безумие моего чертова эго. Она не виновата! Она всегда была честна со мной, разве что преувеличивала, чтоб сделать мне больнее. Это все я, я...

Наконец это ее задолбало:

- Давай просто трахнемся, а? Я тебе... [тут следует интимная деталь]
- Чего вдруг?
- Хочется...

Видимо, мои двухсполовинойдневные слезы возбудили ее до чрезвычайной степени, поскольку сделала она такое... В общем, мы помирились: carpe, как говорится, diem. Или, в ее формулировке: «Ты что, хотел бы быть на его месте?»

Но что же у них было в начале? Что...