Отложенное чайлдфри

Отложенное чайлдфри.

Ноябрь.

Над небольшим городком в пригороде тихим сапом наплывают снежинки. Медленно, лениво, словно не желая касаться земли. Снежинки кружились в свете уличных фонарей, создавая иллюзию бесконечности, иллюзию черной дыры, но Эля знала, в мире ничего и ничто не бывает бесконечным. Особенно время. Время бежит, время не спрашивает тебя ни о чем. Время существует и живет само по себе. Для человечества время - ориентир, навигатор жизни, стоп-сигнал и стоп-кран.

Эля сидела в мягком компьютерном кресле, вытянув ноги вперед. Кресло от времени уже начинало поскрипывать при движении. Она смотрела в экран монитора, слушая очередной образовательный вебинар и одновременно, смотрела на свои руки, зависая в своих мыслях. Руки казались тонкими, какими-то худыми, они были сухими, с выступающими венами, но крепкими. Элька внештатный переводчик с французского языка в двух небольших издательствах. Ее руки переписали сотни страниц. Эти руки держали ручку, когда разум отказывался повиноваться и что-то писали на автомате. В этих руках судьба, ее судьба, ее жизнь.

Комната-студия, одна, но большущая, ее запросто можно разделить на три. Но ей нужно было пространство.

Антон, ее бойфренд, лежал в кровати, прикованный к ней, казалось не только физически, но и ментально. Физически, потому что, он был сломан, его позвоночник, он попал в серьезное ДТП. Прошло почти уже три года с момента аварии. Его тело было слабым, истощенным. Антон часто говорил, я здесь заточен в этом доме, словно паук в мокрой паутине, словно улитка в свою раковину.

Антон был писателем, фэнтезийные детективы. И в последнее время, он часто говорил: Элька, я как жертва Мизери. Ты здесь, ты мне помогаешь, вертишься вокруг меня, порой заставляешь писать, когда я не хочу, вливаешь в меня какие-то непонятные снадобья. Ты Мизери, а я твоя жертва.

Элька смеялась. Да я твоя паучиха, тебе может быть пригласить домой врача-психиатра? Поговоришь с ним об этом. Не хочешь, ни чего не пиши. Мне разорвать все твои рукописи и выбросить ноутбук?

Как всегда в последнее время, этот вопрос был частым и оставался без ответа.

Его разум давал сбой. Элю начинало это раздражать. Не потому что она была злой. Нет, Эля никогда не считала себя злой. Она была спасительницей. Она была хранительницей.

- Антон, - произнесла она и очень тихо. Голос ее был мягким, почти материнским, но в голосе слышалась сталь, жесткость, которую нельзя было игнорировать. - Ты снова отвлекся, либо продолжай, либо отложи свое творение. Хотя третий том желает быть завершенным. Твои издатели, не забывай про них, просрочишь, и придется платить по счетам. А чем мы будем платить?

Антон вздрогнул. Он оторвал взгляд от клавиатуры ноутбука. Его пальцы задрожали над клавишами. На листе бумаги уже было написано несколько абзацев, но они казались ему чужими. Чужими и неправильными, словно это написал не он. Антон не чувствовал себя в своей шкуре.

- Я... я просто думал, Эль, - пробормотал он. - О сюжете. Елена Галка... не может так поступить. Да она, оборотень, но, она не собирается никого делать себе подобным. Это противоречит ее характеру. Она создаст себе подобного, только, если встретит своего человека.

Элька встала. Движение было плавным, хищным. Она подошла к кровати и взяла со стола стакан воды. Протянула его Антону. Он взял бокал дрожащими руками, сделал глоток. Вода была холодной, слишком холодной, аж зубы свело.

- Характер? - переспросила Эля, и в ее голосе прозвучала легкая насмешка. - Ты говоришь сейчас о характере, Тошь? Ты, который всю жизнь писал о вымышленных людях, вымышленных чувствах, вымышленной любви? Ты, который за всю свою жизнь не имел кучу девушек. Ты сейчас правда думаешь и считаешь, что знаешь, что такое характер?

Эля залезла на кровать и села возле Антона в позе полулотоса, обвила себя руками и стала пристально смотреть на Антона, прямиком в его третий глаз.
Антон почувствовал запах ее духов с нотками шоколада, лаванды и чего-то металлического, напоминающего кровь. Антон боялся такого ее взгляда. Нотационного, паучьего, а он сейчас даже сбежать от нее не сможет.

- Послушай меня, Антон, - сказала она, и ее карие глаза, большие и темные, уставились на него с их пугающим омутом. - Ты не замечал, не замечаешь или отказываешься замечать как мир изменяется? Твои ранние романы, извини, жалкие, про твоих заботливых медсестр и их пациентах, добрых бабушек, помогающих внучкам, девушкам-дюймовочкам-феечкам, спасающим этот мир, ради спасения этого мира, от какого-нибудь человека-паука. Сейчас мир другой, мир фальшивый, люди прогнили фальшью. Люди сейчас живут по новым законам, каждый все делает под себя, для себя. Общество потребительства. Законы современной жизни, Антон, ты либо не понимаешь, либо ты отказываешься понимать, заменяя его желанием жить в шкатулке счастья. Ты вообще меня слушаешь, когда я тебе рассказываю о современном мире, об обстоятельствах, о житейских ситуациях наших с тобой знакомых. Мир озлоблен, мир полон агрессии…

Антон сглотнул. Горло было сухим, несмотря на воду.

- О чем ты, Эль?

- Я знала, что ты меня не слушаешь… или слушаешь вскользь. Я, о естественном отборе, Антон, - ответила она просто. - О том, как природа, эта великая и безжалостная матрица, наводит порядки в хаосе человеческой глупости. Ты слышал или читал в интернете о концепции «Отложенного чайлдфри»?

Антон моргнул. Слово звучало знакомо, но в контексте слов Эли оно звучало зловеще.

- Эль... знаю, это про то, что женщины не рожают детей до определенного возраста. - Неуверенно произнес он.

- Не просто не рожают, Тошь, - поправила его Эля, и ее голос стал хлестче. - Это целый закон существования мировых стран-лидеров. Это не выбор. Это необходимость. Это эволюционный скачок, который человечество совершило, чтобы выжить. Рождение детей у женщин строго после сорока лет. Не раньше.

Антон попытался улыбнуться, но губы слушались плохо.

- Эль, я хорошо учился в школе, это же биологически сложно. Для женщины это огромные риски...

- Риски! - воскликнула она, и лицо ее исказилось гримасой отвращения. - Ты говоришь о рисках для тела? А кто говорил о рисках для души? О рисках для будущего? Посмотри на мир, залезь в свой чертов интернет. Посмотри на этих... детей, боюсь их назвать выродками, детей, рожденных молодыми, глупыми, незрелыми женщинами, которые сами еще дети. Что они могли дать своим детям? Что они могли передать им? Свою неуверенность? Свои страхи? Свое невежество?

Она встала и начала ходить по комнате. Шаги ее были тяжелыми, размеренными.

Антон молчал.

- Природа мудра, Тошь. Очень мудра. Она поняла, что ошибка человечества заключалась в спешке. Мы спешили размножаться, как кролики, заполняя планету существами, лишенными глубины, лишенными знаний, лишенными способности мыслить. И вот результат: войны, глупость, деградация культуры, падение нравов, общество потребительства. Все потому, что матери были слишком молоды, не слишком образованные, чтобы учить своих детей. Разум требует времени.

Эли остановилась у окна и посмотрела на падающий снег.

- После сорока лет, Антон Викторович, женщина становится другим созданием, в ней просыпается мудрое великое существо. Она прошла через огонь жизненного опыта. Она получила знания. Не из книг, нет. Книги - можно их так назвать фальшиво - это мертвые буквы. Знания приходят через боль, через потерю, через любовь, которая прошла проверку временем, через ошибки, которые были исправлены. К сорока годам женщина знает, кто она. Она знает, чего стоит жизнь. И только тогда она способна создать лидера. Гения. Учителя. Профессора. Мастера.

Антон смотрел на нее, чувствуя, как холод проникает под кожу. В ее словах была какая-то извращенная логика, какой-то фанатичный блеск, который делал их одновременно ужасающими и притягательными.

- Но... биология, Эль. Женское тело после сорока...- Антон примолк. Широко раскрыл глаза. - Эль, ты что хочешь... хочешь, ребенка?

Эля пропустила эпитет мимо ушей.

- Биология подчиняется духу, Антон Викторович! - резко оборвала его Эля, повернувшись к нему. Глаза ее сверкали. - Ты думаешь, природа оставила бы нам этот путь, если бы он был невозможен? Нет. Медицина шагнула вперед. Технологии позволили сохранить яйцеклетки, подготовить организм, создать идеальные условия для зачатия и вынашивания. Но главное - не тело. Главное - разум матери. Ребенок, рожденный зрелой женщиной, получает не просто генетический материал. Он получает наследие. Он получает готовую модель мира, очищенную от иллюзий юного организма.

Она подошла ближе к кровати и наклонилась над Антоном. Ее лицо было так близко, что он мог видеть каждую морщинку вокруг ее глаз, каждую пору на коже.

- Представь себе, Тошик. И не думай, что я говорю про неблагополучное общество. Нет, нет и нет. Данное общество - это рабочие муравьи, это топливо для истории. Опустим. - Эля продолжала говорить, словно выплевывая слова. - Ребенок, который с первого дня жизни слышит не лепет молодой матери, пытающейся разобраться в собственных эмоциях, а спокойный, уверенный голос женщины, которая видела жизнь во всей ее полноте. Ребенок, которого учат не тому, как выжить, а тому, как жить. Как мыслить. Как создавать. Такие дети становятся элитой. Они становятся теми, кто ведет человечество вперед, они творцы.

Антон от такого напряжения почувствовал головокружение. Эля сошла с ума. Ее слова сплетались в его голове в причудливый узор, создавая картину мира, который он не мог себе представить. Он не мог представить этот штандарт - мир, где материнство стало не инстинктом, а привилегией. Где деторождение словно экзамен на зрелость. Он заикаясь начал высказывать - Тогда - ты и я - мы тоже некая биомасса, топливо для истории. Это... это жестоко, Эль, - прошептал он.

- Жестоко? - переспросила она, и в ее голосе прозвучало искреннее удивление. - Жестоко оставлять детей на попечение незрелых умов. Жестоко было позволять невежеству передаваться из поколения в поколение. «Отложенное чайлдфри» - это милосердие. Это забота о будущем.
Она выпрямилась и снова села в кресло-качалку. Качалка заскрипела.

- Ты должен написать об этом, Тошик.

Антон замер.

- О чем? Антон эти слова даже прикрикнул.

- Об этом. О том, как отложенное чайлдфри может изменить мир. Ты напишешь роман. Не про своих задрюпанных оборотней Ленок Галок. Ты напишешь про новый мир. Про мир, где женщины ждут. Где они накапливают мудрость, как вино в бочках, прежде чем подарить жизнь новому существу. Ты опишешь героев этого мира. Лидеров, рожденных после сорока пяти. Гениев, чьи матери были не просто родительницами, но наставницами с первого дня.

Антон упер свой взгляд на клавиатуру ноутбука. Черные клавиши смотрели на него, как глаза хищников.

- Я не могу, Эль. Я не знаю ничего про это. У меня нет детей. У тебя нет детей. В нашем окружении ни у кого нет детей. Я пишу фэнтези, романы о любви, о приключениях, о…..

- Ты забываешься Тошик. Ты сейчас взаперти. Ты сам сказал, что я для тебя сейчас твоя Мизери. А раз твоя жизнь во многом зависит от меня... то... Антон Викторович, ты будешь писать то, что я скажу, - произнесла Эли. - Потому что ты, там глубоко в своем мозгу, понимаешь, что это правда. Ты только что, минуты назад сказал, что мы бездетные, а значит мы ждем это отложенное чайлдфри. Глубоко внутри, Антон Викторович, ты знаешь, что это правильно. Ты видишь пустоту в своих старых книгах. Видишь, как поверхностны твои герои. Потому что они рождены в старом мире. В мире, где ценилась скорость, а не качество. Где количество детей было важнее их сути. Запусти новый документ, начни писать и ты сам увидишь, как строчки польются. Просто начни писать с чистого листа, с создания нового документа.

Антон создал новый документ. Пальцы были холодными. Он посмотрел на белый лист. Белизна его была ослепительной, пугающей. Она требовала заполнения. Требовала истины.

Антон начал писать.

***

Мир изменился не сразу. Изменение пришло тихо, как приходит зима с первым снегом, слегка покрывающим землю. Сначала это были отдельные страны. Швейцария. Сардиния. Скандинавия. Япония. Германия. Они первыми приняли закон, запрещавший рождение детей женщинам моложе сорока лет. Люди смеялись. Ученые спорили. Политики кричали о нарушении прав человека. Но природа молчала. Природа ждала....

Антон остановился. Он видел перед собой чужие слова, но в то же время, слова резонировали с чем-то глубоким внутри него. С чем-то, что он подавлял долгие-долгие годы. Со страхом перед собственной незрелостью? Со стыдом за поверхностность своего творчества? Или... с тем, что он сам не созрел до рождения ребенка? Почему у него нет детей, почему у них с Эли нет детей? Почему они с Эли, даже не разговаривали о рождении их совместных детей?                Почему и для чего, люди вообще задумываются о рождении своих детей?... Антон завис, как компьютер в сбое.

Эли наблюдала за ним. Ее лицо было спокойным, даже довольным. Сбой в системе Антона, давал понять, что она снова оказалась права в своих догмах.

- Продолжай, Антон, - мягко сказала она. - Расскажи о первых детях поколения «Мизери». О тех, кто родился, когда их матери уже знали цену каждому мгновению.

Антон посмотрел, моргнул глазами, что многое понял и продолжил писать.

Первые дети поколения «Мизери» были другими. Их глаза смотрели на мир не с любопытством младенца, а с пониманием существа, которое чувствует за своей спиной мощную поддержку. Их матери не суетились. Они не паниковали при первом плаче. Они знали. Они видели этот плач не как проблему, а как коммуникацию. Как запрос, на который нужно дать мудрый ответ.

Елена Мартина, родила своего сына Эрика в сорок два. До этого она двадцать лет изучала квантовую физику, путешествовала по миру, теряла близких, находила новую любовь, теряла ее снова, два раза разочаровывалась, падала на дно и поднималась гордой птицей из пепла. К моменту рождения Эрика она знала о жизни больше, чем большинство людей знает за весь свой прожитый и прожженный век. И она передала эти знания сыну. Не через лекции. Через само свое присутствие. Через спокойствие и уверенность в завтра. Эрик вырос не просто умным. Гений. Не потому что его заставляли учиться. А потому что его разум с детства питался не информационной шумихой, а структурированной мудростью. К шестнадцати года Эрик опубликовал научную работу, перевернувшую представления о темной материи. К двадцати он стал одним из лидеров международного научного сообщества…

Антон остановился. Голова кружилась. Гений. Это исключение из правил. И сейчас рождаются Гении. Это люди с исключительной памятью и исключительным логическим мышлением, у них все сразу складывается в пазл.

Эрик. Его образ казался Антону реальным, даже с излишком. Он почти видел Эрика наяву, будь то он сидит сейчас рядом. Видел его спокойные светлые глаза, его уверенные движения. Видел его мать Елену, сидящую рядом с сыном и не говорящую лишних слов, но присутствующую всем своим существом.

Эли смотрела на Антон и, понимала, что Антон сейчас даже не видит ее. Заглянула в экран его ноутбука. Пощелкала пальцами перед лицом Антона: - Антон, это хорошо, это очень хорошо. Но, теперь... Антон ты меня слышишь, Эли снова стала щелкать пальцами и похлопала Антона по щекам... - Теперь напиши о контрасте. О тех, кто остался в старом мире. О детях, рожденных молодыми матерями.

Антон почувствовал сопротивление. Ему не хотелось писать об этом, вернее писать под чью-то дудку. Это ее идея, но не их совместный труд. Антон не хотел очернять тех, кто жил по старым законам. Хотя.. была не была? Это же всего лишь слова, а не призыв к действию, не конституция и не устав стран и целых государств.

Антон продолжил:

В других странах, где закон еще не был принят или где ему сопротивлялись, рождались другие дети. Дети молодых матерей. Матерей, которые еще сами не встали на ноги, которые еще только начали поиск себя. Матерей, чьи эмоции были нестабильны, чьи приоритеты менялись каждый день. Эти дети росли в хаосе. Они учились выживать, адаптироваться, подстраиваться. Они становились хитрыми, ловкими, но поверхностными, они еще можно сказать не нагулялись. Они не становились лидерами. Они становились исполнителями. Топливом для тех детей, которые родились по Закону. Этакие внезаконники.

Дмитрий родился, когда его матери было двадцать два года. Она была красивой, энергичной, полной мечтаний. Но она не знала, кто она. Она меняла работы, сексуальных партнеров, меняла города. Ничего не боялась, не было в ней страха перед будущим, она окуналась в события словно в омут. Дмитрий рос в этом, переезжая из дома в дом, из школы в школу. Он научился быстро приспосабливаться, но ... не научился глубоко мыслить. Он стал хорошим менеджером, продажником. Эффективным. Но, он никогда не создал ничего нового, не принимал участие в проектах, не стремился к обновлению себя, познать что-то новое. Дмитрий никогда не задавал вопросы, он бы исполнителем. Он не был творцом.

Антон отложил ручку и заговорил с Эли.

- Эль, это... это слишком черно-бело. В жизни все сложнее. Наша жизнь сложная, и.. пожалуй жестокая. Есть молодые матери, которые дают детям любовь, а есть зрелые матери, которые холодны. И не забывай про меня, меня зрелая мать кинула на свою престарелую мать, а потом было пять лет приюта.

Эли улыбнулась. И улыбка ее была печальной.

- Хорошо, Антон, ты хочешь поговорить, я поняла. - Ты рожден зрелой матерью, она отдала тебя на воспитание бабушки, после смерти которой, ты попал в приют, и воспитывался кем? Зрелыми женщинами, а не молодыми курочками. И кем ты сейчас являешься? Ты успешный и узнаваемый писатель. Ты можешь родить сюжет, событие с нуля, с точки или запятой. Зрелые женщины передали тебе весь свой жизненный опыт, а рождение зрелой женщиной дало тебе сил на многое. Много ты знаешь людей, которые в твоей ситуации не сдались и сами не покинули этот мир? Я мало знаю таких. Ты рожден зрелой женщиной, ты сильный духом. Чтобы женщине родить в зрелом возрасте тоже требуется сильный дух. А любовь, Антон.. Что такое любовь матери? Молодой матери? Это ее неосознанная проекция собственных нереализованных желаний, страхов, потребности в подтверждении собственной значимости перед другими через ребенка. Ребенок становится инструментом для удовлетворения Эго. А любовь зрелой женщины! Это любовь свободная. Любовь, которая не требует ничего взамен. Потому что женщина уже реализовала себя. Она уже нашла свою значимость. И ребенок для нее - не инструмент, а дар, возможность передать накопленную мудрость тому, кто понесет ее дальше. И не путай исключения - исключения из правил есть всегда.

Она встала и подошла к окну. Снег по своему тихому ходу продолжал падать на землю, образовывалось белое пушистое одеяло.

- Природа не ошибается, Тошь, вернее, редко дает сбой. Естественный отбор работает по своему циклу. Просто раньше, в неразвитое время, этот цикл работал на уровне выживания физического, кто сильнее, тот выжил, то теперь он работает на уровне выживания интеллектуального, духовного, кто мудрее, тот  лидер, тот ведет. И ... возможно, путь отложенного материнства, это природный фильтр, который отсеивает.

Антон посмотрел на исписанные страницы. Слова были живыми. Слова дышали. Слова требовали продолжения. Эли, в чем-то была права, за это он ее и любил и ненавидел, он любил в ней глубокомыслие, он ненавидел в ней власть исподтишка.

- Что дальше, Эли? - спросил он тихо.

- А дальше, Тоша, конфликт, - ответила она. - Сопротивление старого мира новому, нарушители закона, незаконнорожденные. Преследование тех, кто рожает детей раньше сорока. Прятки, бегство и развитие детей этих двух поколений в этом хаосе, выживание этих детей в этом хаосе. Ведь хаос и конфликт он неизбежен, когда имеется строгий закон, а выполнить его нет ни желания, ни средств, или иные причины, личностные, просто «Я так хочу и все, рожу в 20, 25, 45, 50».

Антон кивнул. Он понял. Отложенное чайлдфри не может быть принято в обществе без конфликта, без драмы. Да, а как иначе? Как можно запретить естественную среду обитания, как отменить законы естества, законы природы.

Антон помолчал с полчаса, смотря на потолок, он думал, думал, думал... потом продолжил.

В тайных частных клиниках на окраинах больших городов, которые маркировали себя как центры здоровья, салоны здоровья, тайно принимали роды у молодых женщин. Женщин, которые боялись ждать, женщин, которые случайно забеременели, женщин, которые пренебрегали средствами контрацепции, женщин, которые считали, что сорок и сорок плюс  - это слишком поздно. Что их тело не выдержит. Что они упустят шанс. Эти женщины жили в страхе. В страхе быть обнаруженными, в страхе облавы. В страхе, что их дети будут считаться неполноценными. В страхе, что они сами совершили ошибку, нарушили глупый закон.

Мария родила дочь Лизу в восемнадцать. Она любила дочь безумно. Только любовь была тревожной. Она постоянно сравнивала дочь с детьми знакомых, рожденными женщинами после сорока. И каждый раз видела разницу, даже завела специальный дневник. Лиза была яркой, эмоциональной, но ей недоставало глубины мысли. Недоставало той внутренней опоры, которая была у детей поколения Мизери. Мария пыталась компенсировать это гиперопекой, постоянными занятиями с дочерью, водила Лизу заниматься с репетиторами. Но знание нельзя просто так, как орех, впихнуть в голову. Знания можно только передать через мать, ментально. Лиза копия Мария. Мария это понимала. Не видать дочери никаких выдающихся способностей. Она будет такая же поверхностно мыслящая, как и сама Мария, легкая.

Лиза выросла талантливой художницей. Но ее картины были поверхностными. Красивыми, но пустыми, в них не был запрятан смысл, какой-то умысел, не было каких-то граней, не было многоцветья. Ведь даже один зеленый лепесток, имеет в своем окрасе несколько оттенков зеленого. Лиза не различала эту многогранность. В ее картинах не было той глубины, которая пронизывала работы художников поколения Мизери. Однажды, Лиза принимала участие в местном конкурсе, но критики ставили свой штамп: техника бездушна. Когда Мария читала эти отзывы, то каждая строка была словно ударом ножа. Потому что она знала: причина не в отсутствии таланта. Причина в том, что она родила слишком рано. Что она не успела стать той, кем должна была быть, прежде чем дать жизнь, ведь ребенок это продолжение тебя...

Антон остановился.
На его глазах проступили слезы. И он даже не мог, объяснить для них причину, но его эмоции сковала жалость, страх перед собственным прошлым и будущим, страх перед своими книгами, которые теперь казались ему такими же поверхностными, как картины Лизы. Он слышал эти слова и видел штамп на своих книгах: текст бездушный, бездушно опускающуюся руку на кожух книги, словно молоток в руках судьи, бездушно... бездушно... бездушно.

Эли подошла к нему и положила руку на его плечо. Ее рука показалась Антону тяжелой, но теплой.

- Антон, воздух наэлектризован твоими эмоциями. Что, ты чувствуешь? - спросила она тихо. - Ты чувствуешь правду? Ты чувствуешь некую логику в этой концепции? Расскажи о том, как мир принял Закон. Как страны, которые сопротивлялись, начали отставать в экономическом развитии. Как их экономика слабела, потому что управление находилось в руках людей старого мира, людей, лишенных глубины стратегического мышления. Как страны Закона становились лидерами, и не через войну. Война, это всегда потери, ненужные потери. А вот решались бы разногласия игрой в шахматы, через превосходство разума или через превосходство культуры, например, многих ненужных потерь можно было бы избежать.

Антон кивнул, сил вымолвить хоть единичное слово, у него не было. Антон думал, откуда в ее голове, рождаются такие мысли?

- Этот текст «Поколение Мизери» спасет тебя, - продолжила Эли. - Он спасет твое творчество. Ты перестанешь быть писателем массового потребления. Ты станешь голосом нового времени.

Сказав это, Эли отошла, залезла с ногами обратно в кресло, зарылась в плед. И надела наушники. Она слушала сейчас Баха.

Антон продолжил. Пальцы его больше не дрожали. Они стучали по клавишам уверенно, быстро. Слова лились как вода.

К 2040 году карта мира изменилась. Страны, принявшие Закон отложенного чайлдфри, стали центрами притяжения для лучших умов планеты. Выдающиеся университеты заполнялись студентами со всего мира. Но не всеми. Только теми, кто мог доказать свою способность к глубокому мышлению. А эта способность вполне коррелировала с возрастом матери при рождении.

Научные открытия совершались с невероятной скоростью. Медицина шагнула вперед. Энергетика стала чистой. Политика утратила свою агрессивность, потому что лидерами становились люди, способные видеть долгосрочные последствия своих решений, люди, чьи матери научили их терпению. Мудрости. Ответственности.

Старый мир угасал, города пустели, объекты культуры становились экспонатами для нового мира. Люди старого мира смотрели на новый мир с завистью и страхом: мы опоздали. Их дети, внуки просто обречены оставаться не просто на периферии, на периферии истории. Изменить было ничего нельзя. Биологию и природу не обманешь, и время не вернешь, события до- не вернешь.

Антон писал часами. Он не думал, что эта тема ему станет очень близка. Эли сидела в кресле, наблюдала за ним. Ее взгляд был тяжелым, но не злобным. А взгляд Антона был живой. Его текст дышал жизнью. Жизнью нового мира. Мира, который он создал вместе с ней.
Антон написал слово конец и сказал Эли. Можно прочитать.

- Хорошо, - сказала Эли. Эли взяла ноутбук и начала читать. Ее губы шевелились, лицо было неподвижным, в глазах читалось обожание и вспыхивал огонек удовлетворения.

Когда она дочитала до слова конец, она подняла взгляд на Антона.

- Это прекрасно, - сказала Эли тихо. - Ты проникся. Антон, это именно то, что нужно миру. Правда, облеченная в слова, в форму искусства.

- Но, не ставь точку, это не конец, продолжи, - сказала Эли. - Напиши о личной истории женщины, которая нарушила закон, о последствиях этого. О том, как ее ребенок стал преступником. Не потому что он был плохим. А потому что ему не хватило фундамента. Фундамента, который может дать только зрелая мать. Антон, ты понимаешь о чем я?

Антон кивнул. Он больше не сопротивлялся. Сопротивление требовало энергии, а у него ее не осталось. Да и зачем сопротивляться? В словах Эли была какая-то страшная, но притягательная красота.

- Эли, - сказал тихо Антон,. - А ты... ты сама... он боялся произносить дальше.

Эли замерла. Ее лицо окаменело. Она словно прочитала его мысли.

- Что я? - резко выкрикнула Эли.

- Ты, Эли, ты сама родила бы ребенка? - спросил Антон, хотя и боялся услышать ответ.

Эли смотрела на него долгим, пронзительным, Антону казалось испепеляющим, взглядом. Потом медленно кивнула.

- Да, - сказала она. - Тошик, ты этого не знаешь. Мне было двадцать один. Я была молодая. Я получала знания в университете и развивала себя. Я страдала. Я теряла. Я забеременела от своего друга и родила сына, я знала, что дам ему все. Все, что накопила за всю жизнь... Эли замолчала, и смотрела печально куда-то вдаль.

- Да, Эли, мы с тобой почему-то не говорили про это. Ты не хотела говорить об этом. Где он сейчас, Эль? - спросил Антон.

Глаза Эли потемнели. В них отражалась - боль, глубокая, черная боль.

- Тошь... он погиб, - сказала она тихо. - Пять лет назад. Авария. Глупая, случайная. Водитель был пьян. Водитель малолетка, рожденный такой же малолеткой. Водитель, который не умел контролировать ни свою жизнь, ни поступки, ни свои, мать его ети... Эли стукнула ладонью по стене. Малолетка, который не имел внутреннего стержня.

Эли замолчала. В комнате словно грозовое облако нависла тишина, густая и тяжелая.

- Мой сын, Аркадий Иванов был на пути становления быть лучшим научным сотрудником, лидером - продолжила Эли дрожащим от сдерживания слез голосом. - Он был ученым-физиком-биологом. Он мог спасти миллионы жизней. Но его убил человек, лишенный глубины мысли. Как бы мы, сейчас его назвали, он был человеком старого мира.

Эли встала и подошла к окну, обняла себя руками за плечи.

- Вот почему я, Антон, прошу тебя дописать этот долбаный рассказ. Я хочу, чтобы мир, через книгу, пусть ее и назовут критики социальной утопией, люди поняли важность передачи знаний и опыта детям, что взрослые пример для детей, пример для копирования, чтобы люди поняли, что развитие, знание, это защита будущего от хаоса, чтобы каждый понимал свою ответственность перед будущим. И это не про возраст. Возраст здесь как метафора зрелости в молодом возрасте.

Антон смотрел на нее, и в первый раз за долгое время он увидел в ней не каргу, не жестокую женщину, не железную леди, не тварь, а человека. Человека, несущего тяжелое бремя потери. Бремя знания.

- Я напишу, Эли, - сказал он тихо. - Я напишу все.

Эли повернулась к нему, на лице ее появилась слабая улыбка.

- Я знаю, Тошь, - сказала она, подошла к нему и обняла его за плечи. - Давай спать.

И Эли ушла в свой уголок, оставив Антона наедине со своими мыслями. А мысли у Антона были. Разные. Мысли о надежде, о человеческих потерях, о борьбе за будущее, о зрелых умах и о том, смогут ли они с Эли родить их общего ребенка, и дать ему задатки того, о чем он повествует в своей книге. Ведь они пока были не старыми, 45 это еще не старость.

Антон закрыл глаза. Его накрыла Темнота. В этой Темноте не было страха. В этой Темноте была только тишина. И в этой тишине рождались новые слова. Новые идеи. В мире, где время стало главным и жестоким ресурсом, где зрелость стала валютой, а мудрость - силой, Антон Викторович Сотин нашел свою истину. Истина была жестокой и болезненной. Но она была единственной верной и имела весомое значение.

***

Ева с мудрыми орехами.

...Врач гинеколог, говорила Еве: «Ева, тебе 45 и твои яичники сейчас словно два старых мудрых ореха, и поэтому они сейчас полностью созрели, чтобы воспроизвести на белый свет гения. Гениальность не рождается от двадцатилетних хипстерш с авокадо-тостами, ни от тридцатипятилетних бизнес-леди в идеальных брючных костюмах с замаслено выглаженной стрелочкой. Не молодых курочек с розовыми соплями».

Когда Еве было двадцать, она ненавидела детей. Это было ее кредо, бунт, маленькая революция против бабушки, которая на каждое Рождество говорила: Ева, когда ты подаришь мне правнуков?. Бабушке было восемьдесят пять, и она планировала жить вечно, казалось только ради этого исключительного события. Ева была чайлдфри. Гордой, воинственной и абсолютно уверенной в том, что материнство - это социальный конструкт, придуманный мужчинами, чтобы держать женщин дома, в быту, на кухне. Ева строила карьеру. Сначала - журналистика, потом была пиар-компания. Потом устойчивое саморазвитие. Когда ее ровесницы покупали коляски, Ева покупала доски для серфинга. Они обсуждали смеси, она обсуждала сорта винтажного портвейна. Ева была свободна.

А потом случился Коллапс «Хьюстон у меня проблемы». Ученые объявили период биологического банкротства, которое назвали «Поколение Мизери». Дети, рожденные инфантильными двадцатилетними родителями, которые еще сами дети, передавали своим детям не просто гены предрасположенности к ожирению или депрессии, но и передавали им свою незрелость, страх, неспособность отделять важное от мусора. Мир заполонили взрослые люди клипового мышления. Они могли запустить стартап за сутки, но не могли починить протечку смесителя. Они могли вести философские споры в Твиттере, но не выдерживали одиночества дольше чем в десять минут. Цивилизация начала тормозить, как компьютер, зараженный вирусом. Демографическая яма, в которую летел мир, была словно огненный тоннель для очистки.

Еве было тридцать пять, когда вышел закон. В тот момент она лежала в гамаке на Бали с кокосом в руке и думала: отлично, вот и появился еще один повод не рожать. Спасибо тебе, Большой Небесный Брат!...

***

Ноябрь снежный. За окном снег нападал значительно, почти 10 сантиметров снежного одеяла. Белый, чистый, покрывающий следы прошлого, готовящий землю для нового зеленого года.

Пока город покрывало снегом, в маленькой комнате рождался новый мир. Мир, созданный словами и болью. Мир, созданный любовью, которая пришла слишком поздно, но пришла вовремя. Антон любил Эли, он любил ее безвозвратно, он обожал все ее естество.

***

Эли проснулась в пять утра. Было тихо, значит Антон еще спал. Она прошла на кухню, налила себе чашку чая. Чай был горячим, крепким. Она пила его маленькими глотками, глядя в окно на темнеющий пейзаж.

В ее голове гудели мысли. Следующая глава должна быть о преступнике, рожденном молодой матерью. О том, как отсутствие глубины приводит к разрушению. О том, как один необдуманный поступок может уничтожить жизнь гения. Это будет тяжелая глава. Болезненная. Но необходимая.

Эли допила чай и помыла чашку. Антон еще спал.

Она открыла ноутбук и написала тезисы следующих глав: о молодости как о болезни, о зрелости как о лекарстве, о детях как о продолжении не тела, а духа. Отложенное чайлдфри или Поколение Мизери, это не феминистический манифест, это трезвый расчет воспитать человека, который будет видеть во всем суть. Зрелая женщина, уже не ищет себя, она себя уже нашла. Не умножать число граждан, путем просто воспроизводства, родились и в этом плюс, а повышать качество каждого нового человечка. Ребенок впитывает нектар мудрости от зрелой матери.

За окном бушевала метель. Но в доме было тихо. Тепло. Безопасно.

Когда глаза начали слипаться, Эли придремала. Сон пришел быстро. Во сне она видела своего сына. Он улыбался ей, он был счастлив.

Эли приготовила им с Антоном завтрак. Омлет с сыром. Вафли. Какао. Все было идеально. Как и должно быть в мире, построенном на порядке.

Когда она вошла с подносом в спальню, Антон уже не спал. Он лежал, глядя в потолок. Глаза его были ясными.

- Доброе утро, Эли, - сказал он.

- Доброе утро, Антон, - ответила она, ставя поднос на столик. - Сегодня хороший день. Эли его поцеловала.

Антон сел в кровати. Взглянул на ноутбук, затем на Эли.

- Да, - сказал Антон. - Сегодня я напишу о цене спешки.

Эли улыбнулась. Улыбка ее была искренней.

- Я знаю, Тошь, - сказала она и потрепала его за руки. - Я сохранила тебе идеи, посмотри их.

И пока за окном бушевала метель, заметая следы старого мира, в маленькой комнате рождался новый мир. Мир, где время было мудростью. Где ожидание было силой. Где материнство было искусством.


***

Ирина.

Первое, что было необходимо понять о новой системе «Поколения Мизери», что беременность в сорок плюс - это привилегия. И чертовски тяжелая, но чертовски важная работа над собой, еще до того, как тебе скажут: поздравляю, вы беременны.

Для женщин стало обязательным прохождение медицинского обследования женского здоровья в специализированном государственном центре репродуктивного отбора, высоком здании с кучей стекла, хрома и мрамора, и запахом... антисептика, озона и напряжения.

Без данного обследования для женщины не было допуска - ни к высшему образованию, ни к работе.

В тот день, Ирине назначили время на девять утра. Несмотря на ее статус, а в 39 лет, она возглавляла отдел в Департаменте Стратегических Обязанностей - звучит высоко, но на деле, Ирина просто писала типовые должностные инструкции. Ирина нервничала. В зеркале лифта Ирина видела себя как женщину, которая провела на этой планете почти сорок зим. Морщинки вокруг глаз и они уже не смотрелись гусиными лапками.

- Ирина Колибри, кабинет семь сектор Б, - проворковал андроид-администратор с таблом вместо лица.

В кабинете пахло мятой, не хлоркой, и то хорошо. За столом сидела женщина, которой на вид было лет сто. Морщинистое лицо, пронзительные голубые глаза и абсолютно прямая спина. Доктор Елена Витальевна Максимова. Ирина удивилась, ну надо же так, все ФИО сложено из имен, она улыбнулась своим мыслям.

- Не смотри на меня как на музейный экспонат, - грубо рявкнула Елена Витальевна, не поднимая глаз от голографического планшета. - Мне семьдесят девять. Я из той эпохи, когда рожали в восемнадцать и умирали от глупости в сорок. Поверь деточка, ты вошла в самый лучший свой возраст, это лучшее, что с тобой случилось.

Ирина села, пытаясь держать спину ровно. Доктор Максимова пролистала ее досье:
- Три высших образования. Три смены профессии за 18 лет трудового стажа. Проживание заграницей - пять лет. Два неудачных брака, завершенных без судебных тяжб. Психологически устойчива. Блаблабла... По, завершении Елена Витальевна обратилась к Ирине слова... - Хм, зачем вам ребенок?

Раньше этот вопрос задавали по другому: вы планируете рожать?, или как констатацию факта: вы беременны, назначаем обследование? Теперь этот вопрос звучал словно это экзаменационный ответ и ответ, должен быть правильным, был единственно верным: мне есть что передать.

И именно так и ответила Ирина. Это был заученный ответ из брошюры, что красовалась во всю стену в холле Центра. Но... без ребенка, она станет никем, она потеряет все, чего достигла за эти годы. Ирина не хотела ничего терять, тем более государство дает льготы, и она не останется одна с ребенком на руках, она получит максимальную заботу.

Докторица фыркнула.
- Оставьте это утверждение для прессы. Ирина Калибри, вы готовы перестать быть Главным Героем своей жизни? Вы готовы принять того, кто будет умнее, моложе и нахальнее?

Вопрос застал Ирину врасплох. Она привыкла быть звездой своего шоу. А тут вдруг ее вышвырнут с этой роли, и она будет мудрым наставником, а в худшем, если ее личность будет подавлена, то просто обслугой. Ирина понимала к чему сейчас ее речь против может привести, она просто упадет резко на дно, в яму, ее спишут, и ей пришлось врать: - Я готова к рождению ребенка.

Доктор Максимова улыбнулась, обнажив фарфоровые белоснежные зубы.

- Враки, выпалила докторица. - Но... это хорошая ложь. Это ведь ваши первые роды, не так ли? Вы даже не представляете, что вас ждет впереди. Тело развалится, вы возненавидите этого ребенка за то, что он отнимает свободу, сон и Эго, но в то же время вы воспроизведете на свет Чудо, личность с большой буквы и с максимальными задатками. Времени на разговоры больше нет. Проходите за ширму, деточка.

Медицинский осмотр был унизительным. Это было не обследование, а вторжение не только в тело, но и в личность. Ирине сделали полный генетический скрининг, полный чекап ее организма, на деле, словно вывернули тело наружу как чехол.

Через два часа, Ирина получила вердикт - Ваши яйцеклетки как у тридцатилетней, потому что вы их не тратили на случайные беременности. - Но матка атрофирована, и ее придется растормошить гормонами. Ирина подписала отказ от претензий и стала кандидатом пункта приема зрелости.

Через три месяца гормональной терапии Ирина поняла, что она ощущает, что она становится ульем с пчеломаткой либо просто матрицей.

***

Еще через месяц Ирину заселили в «Центр Мадонна», комнаты которого выглядели как спа-отель, но с капельницами и круглосуточной психпомощью. Помимо Ирины заселились еще пять девочек, если их так можно назвать. Их назвали клубом «Первые Мадонны».

Линда, ей было сорок шесть лет, раньше ее звали Ангелиной. Кстати, Линда, бывший пилот. И выглядела подстать. Железная леди с седым ежиком волос и руками, сильными, способными задушить удава. Линда говорила, что хочет ребенка, потому что хочет воспитать военного маршала, который покончит с войнами раз и навсегда. Наивная, но мы решили в это верить.

Кира, ей было сорок два, молекулярный биолог. Тихая мышь ботаник. Но стоило ей заговорить о генетике, ее карие глаза загорались адским огнем, что становилось страшно. Она хотела вырастить будущего спасителя экологии.

Елизавета Матвеевна. Звезда. Пятьдесят один, бывшая порноактриса, а ныне - владелица салонов-красоты. Ее одежда исключительно в розовом цвете и с сигарой во рту, но просто номинально, сигарета была муляжом. Я знаю мужчин, - говорила Елизавета Матвеевна, голосом с хрипотцой. - Я хочу воспитать девочку, которая никогда не станет объектом. Которая поставит любого мужика на колени одним взглядом, будет ими править, этакая железная леди.

Ну, а на этом фоне, Ирина, казалось просто Иришкой, специалистом широкого профиля по выживанию в любой бюрократической заднице.

Их куратором, курочкой-наседкой как девочки ее прозвали, была Галина Александровна Францева. Ее возраст определить было невозможно. Женщина кошка. Она учила девочек присутствию. Вы же знаете - как присутствует в обществе кошка, но без лишних рук и лишнего внимания. Ей принадлежит все пространство, вы должны заполнять собою пространство как кошки.

- Девочки, - говорила Галина Александровна, расхаживая по залу-гостиной, - вы привыкли достигать. В двадцать лет девочки рожали от неожиданности, или потому что так получилось. Ребенок был часто приложением, а для кого и просто аксессуаром. Сейчас вы - зрелые женщины, и ваша цель, не просто родить, а зачать намерение. Вам предстоит пройти ЭКО, но она называется по-другому Слияние, и выбрать мужской биоматериал, сперматозоид не по красоте хвостика, а по вашему отклику. Сейчас в мире не должно быть случайных беременностей. Вам будут выданы 50 Психобиографий доноров, вы должны чутко прочувствовать каждого. Вы должно выбрать одного. Потом вы встретитесь с мужчиной. Время для беседы - 4 часа.

Ирина получила свою могучую кучку претендентов. Внутренний отклик был получен ею на претенденте с номером 5.

Лев. Сорок восемь лет. Физик-теоретик. Интроверт. Индекс интеллекта - гениальный. Дизайнер виртуальных вселенных. Внешность - гармоничная асимметрия. Лев был невероятно высок и слегка сутул. С руками пианиста и глазами загнанного оленя. За время встречи они должны были провести психоэмоциональную сонастройку. Они разговаривали. Четыре часа. О, Боги, они разговаривали о квантовой запутанности. Ирина ничего не понимала, но слушала его голос, как музыку. Он говорил о ее работе как о необходимой мифологии для выживания плебеев, но при этом смотрел на нее с восхищением, словно Ирина Богиня и она светится. У ребенка будут твои стратегические способности и мое умение просчитывать вероятности, мы создадим Хранителя - сказал Лев в конце.

Через две недели Ирине имплантировали оплодотворенную яйцеклетку.

Беременность в зрелом возрасте - это не то, что показывают в фильмах, где героиня просто светится изнутри, съедая огурцы, арбуз и мороженое в час ночи. Беременность в зрелом возрасте - это драка с собственным телом. Токсикоз был такой силы, что Ирина лежала пластом, а Кира, биолог, втирала ей в виски масло чайного дерева, приговаривая: Ирина, это хорошо, значит, ребенок очень гормонально активен. Ты сильная, ты справишься.
На четвертом месяце у ребенка сформировался слух. Роженицам выдали акустические пояса-наушники, они транслировали музыку и вибрации плоду. Но не Моцарта или других классиков, а звуки Космоса, звуки Природы, аписи шума черных дыр, пения китов, птиц... Елизавета Матвеевна, тайком включала своему будущему малышу записи Тины Тернер, а Линда - Марши.

Ирина же выбрала тишину, она просто мысленно разговаривала с малышом, на трех языках и отстукивала ему азбуку Морзе, в т.ч. и об ошибках человечества.

Если в двадцать лет женщина набирает вес плавно, и надувается как воздушный шар, то в зрелом возрасте тело сопротивляется. Кости скрипят, кожа на животе натягивается так, что они, бедные, боялись чихнуть.
 
Седьмой месяц стал для Мадонн месяцем откровения и подопытных крыс. На них впервые была апробация МРТ-связи с плодом. Аппарат мог проецировать эмоциональное состояние и фантазии матери на сознание плода. Словно кинотеатр в голове. Можно было думать о закате, а ребенок, находясь еще в утробе, мог рассматривать все это в своем сознании. Можно было думать о несправедливости войны, и дети начинали бить ногами в ритме тревоги.

Именно тогда Мадонны могли в полной мере осознать и понять суть Отложенного чайлдфри.

Современная молодежь с клиповым мышлением ярче запомнит софиты клуба, рилсы социальных сетей, нежели закаты солнца, они не понимают и не осознают в полной мере смыслы политических событий и войн. Только женщина, которая жила, теряла, ненавидела и воскресала заново, могла транслировать сложность бытия.

У Ирины роды начались в День Осеннего Равноденствия. Ну ничего удивительного в этом не было.

В новом мире роды - это не крики - тужься, дорогая, тужься лучше. Женщин помещали в биокапсулу, наполненную жидкостью, схожей с той, в которой рос ребенок. Схватки были адскими, обезболивание было запрещено. Боль - мост, через который мать и дитя синхронизируют свои частоты навсегда. Безболезненные роды делают людей аутичными.
Другие девочки могли только сказать, ведь им тоже это предстояло на днях - Ирка, соберись и выдай нам этого чертового гения!

Тишина. Всплеск. Крик. Мальчик родился.

Его назвали Михаил. Отец ребенка, Лев, тактично отказался от отцовских прав, сказав, что он донор генетического материала, а не папаша. И... Лев предпочел остаться консультантом по квантовым вопросам.

Михаил развивался не погодам. В четыре месяца он разобрал и собрал умную погремушку на молекулы. Ученые говорили, ребенок применил инженерный подход.

В восемь месяцев он сказал первое слово. Это было не просто «мама». Это были слова: черная дыра, беспорядок растет, мама.

В год Михаил читал заголовки голографических статей. Он искал ответы, а Ирина задавала себе вопрос, для чего она ему в утробу шептала про ошибки человечества.

- Почему люди врут? - спросил Михаил в свой первый день рождения.

- Потому что правда причиняет боль, - честно ответила Ира.

- А ложь причиняет смерть цивилизации, - парировал годовалый ребенок.

Гений.

Вот так. Мудрость сорокаплюслетней матери разбилась о хрустальную логику годовалого сына и сажала мысли в тупик.

***

Когда Мише исполнилось три года, мир окончательно разделился на два лагеря: Новые - дети отложенного чайлдфри, и Реплики - люди, рожденные до Закона.

Новые дети были другими. Они не играли в песочнице, они сооружали действующие станции, гидравлику, модели. Они не плакали, разбив коленки, они смотрели на кровь с клиническим любопытством.

Школ, как таковых, не было. Были ПромПорталы.  Учителями были нобелевские лауреаты, вышедшие на пенсию, и искусственные интеллекты последнего поколения.

Детей учили квантовой физике и этике, религиям, макроэкономике, физическому совершенствованию, но был и урок ошибок человека и человечества, общества, мира.

Дети панически боялись ошибок и хотели все ошибки знать вдоль и поперек. Их мозговой механизм воспринимал любую неточность как сбой системы.

Но был и материнский час. Матери должны научить детей быть людьми. Гениев нужно научить глупости, лени и ошибкам, чтобы они не сломались.

Однажды Ира сидела в кругу десяти маленьких гениев и рассказывала им о самом глупом поступке жизни. О том, как она в двадцать лет бросила работу мечты ради парня, который через неделю ушел к ее лучшей подруге.

- И что ты сделала? - спросила девочка по имени Афина, чей IQ равнялся 190.

- Я плакала две недели, ела мороженое ведрами и смотрела реалити-шоу про домохозяек.

Дети смотрели на Ирину и с ужасом и восхищением. Для них это была чистая экзотика.

- Это так... неэффективно, - прошептал ее сын Михаил, и в его глазах Ирина увидела не констатацию факта, а вопрос.

- Именно, - улыбнулась Ирина. - И это было прекрасно. Только пройдя через полный провал, я стала той, кто стоит сейчас перед вами. Я не жалею об этом. А у вас сейчас есть какая-нибудь жалость?

Повисла тишина. Дети переглядывались. А потом Афина тихо сказала:
- Я жалею, что не могу любить свою маму так же сильно, как она любит меня. У меня нет на это вычислительных мощностей.

Теперь очередь Ирины встать в ступор и в затишье. Оказывается, что самая большая проблема грядущей расы сверхлюдей, этих гениев - не нехватка интеллекта, а переизбыток рациональности, им не хватало сердца, человечности. Сердца, которое переполнено гормонами, страстью и глупостью юности. Они были машинами.

***

Когда Мише исполнилось семь, он сказал Ирине, что хочет найти своего биологического отца. Не для того, чтобы жить с ним, а для завершения генетической картины.

- Понимаешь, мама, - сказал Миша, потягивая витаминный коктейль, - ты дала мне софт - мировоззрение, мораль, эстетику. А в отце мое железо. Я должен понять, есть ли там сбои, пока я не начал проектировать собственное будущее.

Ирина не хотела искать Льва, она ревновала. Она хотела быть единственным творцом этого гения, но его природа требовала баланса.

Они нашли Льва в его квантовой лаборатории. Они провели с Михаилом целую неделю вместе.

Когда они закончили общение, Михаил был задумчив.

- У него нет ответов, мама, - сказал он. - Папа знает, как устроены черные дыры, но не знает, зачем утром просыпаться, если не ради открытий. Ты дала мне цель. Он - инструмент.

Это был момент ее материнского триумфа, ее позднего материнства.

***

Время шло. И мире нарастал бунт. Реплики - люди, рожденные до Закона, начали стареть. Они чувствовали себя вымирающим видом. Им казалось, что эти Новые, эти сверхдети, эти гении, с их холодным и расчетливым умом, захватывают мир. Дети-роботы.

Кульминацией стал марш протеста у здания правительства. Двадцатилетние девушки требовали права рожать. Они кричали: мы тоже хотим быть матерями! Нам не нужны гении, нам нужны просто дети!

Ирина смотрела на них. Эти юные девушки были прекрасны в своей ярости, полны жизни. Их тела были упруги, их гормоны кричали о продолжении рода. Их было жалко. Но Ирина понимала, что если дать им волю сейчас, снова позволить рожать, то через поколение мир снова скатится в хаос.

Но эволюция заходила в тупик, рождение только гениев, нарушало баланс, лидеры грызут друг друга.

Миша как-то сказал. - Мам, вы думаете, что мы, умные дети, прорыв в эволюции. Но мы всего лишь база данных. Мы пропустили детство, мы родились сразу взрослыми. И эта взрослость сожжет наши базы данных раньше времени. Мы не машины, мы люди, мозг, перегруженный информацией быстро стареет. Мы не ваше будущее мам. Мы сбой в матрице.


***
После этого разговора Ирина не спала несколько ночей. Она поняла, о чем говорил ее сын.

Закон отложенного чайлдфри не был спасительным кругом, он душил природу человека, он душил естественный эволюционный прогресс.

Истина была посередине. Нельзя доверять размножение только зрелости, потому что зрелость без молодости - это смерть, а молодость без мудрости - это хаос. Нужно молодых мамочек обучать, создавать институты осознанного материнства.

***

Отложенное чайлдфри - это провал, это не спасение, это просто биологические часы.
Родители должны постоянно расти в своих знаниях, тогда они смогут растить и детей в осознанности.
Но для осознанности нужен интерес, интерес познавать жизнь, мир, других людей.

***
Антон поставил точку.


Конец.

©irinalagutkina