Археология пустоты

Археология пустоты

Автор: Александр Бруй

Степан Лукич тащил в дом всё.

В шестидесятые это называлось хозяйственностью. Когда на заводе выдавали новые напильники, старые, сточенные до состояния проволоки, он не выбрасывал в цеховой ящик, а нес в авоське домой — «в сарае пригодится ножку стола подточить». В семидесятые, когда начали строить панельные микрорайоны, он подобрал у подъезда кусок вывороченного из стены бордюрного камня весом в полцентнера. Жена плакала и кричала, что этот булыжник проломит половицы, но Степан втянул его на балкон. «Фундамент для цветника будет», — кряхтел он. Цветов на балконе так и не появилось.
Квартира превратилась в геологический срез эпох. По полу змеились узкие тропинки, протоптанные между штабелями пожелтевших газет, стопками банок из-под болгарского лечо (самих банок было штук двести, крышек к ним — три), сломанными лыжами «Карелия» и мешками с прохудившимися детскими колготками дочьки, которой на тот момент уже исполнилось тридцать пять.

— Батя, ну зачем тебе коробка от телевизора «Рубин-714»? — спрашивала дочь Ирина, пытаясь пробиться к окну сквозь завалы коробок из-под обуви. — Он сгорел еще при Ельцине!
— Там пенопласт хороший, — серьезно отвечал Степан Лукич, поглаживая серый крошащийся угол. — Упаковать если что. Зеркало перевезти.
Зеркал в квартире висело семь штук, каждое укутанное в десять слоев старых простыней.

Ирина вышла замуж. Муж её, Толик, был человеком современным, выросшим в ипотечной однушке, где каждый сантиметр был на счету. Он искренне любил Ирину, но квартиру тестя считал чем-то вроде токсичного могильника.

Старик умер тихо во сне, сидя в своем любимом кресле, которое стояло в единственной расчищенной точке комнаты — напротив телевизора. Кресло со всех сторон обступали башни из журналов «Наука и жизнь» за 1982 год.

— Так, Ириш, — бодро сказал Толик, засучивая рукава дорогой рубашки. — У нас есть выходные. Грузчиков я вызвал на завтра к девяти. Вывозим всё подчистую. Я договорился с фирмой по вывозу строительного мусора, два контейнера нам хватит.

— Как всё? — голос Ирины дрогнул. — Тут же папины вещи...
— Ириша, милая, посмотри вокруг. Это не вещи. Это мусор. Мы не можем продать эту квартиру с таким скарбом, риелтор отказывается даже заходить внутрь. Если мы начнем разбирать, мы застрянем здесь на полгода. Выбираем фотографии, пару сервизов на память — и вызываем людей в черном.

«Люди в черных спецовках» приехали утром. Их было трое. Они двигались как экскаваторы, молча сгребая лопатами для снега всю жизнь Степана Лукича в огромные пластиковые мешки.

Толик командовал:
— Вот эти доски — сразу на дрова. Мешки с тряпьем — вон. Коробки... Ого, тут одна в одной! Матрешка, блин. Все туда же.

Ирина сидела на табуретке посреди этого разрушения, прижимая к груди старый фотоальбом в бархатном переплете. Она смотрела, как чужие люди несут на свалку картонную папку, в которой отец хранил её первые рисунки — нарисованные ромашки фломастером. Как летит в контейнер чугунная мясорубка, через которую мама пропускала для неё творог. Как грузчик пинает ногой ту самую коробку от «Рубина», рассыпая по грязному полу серую пыль пенопласта.

В углу кухни высилась гора пакетов. Толик подошел к антресоли над дверью, рывком дернул фанерное дно. На него посыпалась труха, сухие тараканы и несколько тяжелых целлофановых свертков.

— Что там? — машинально спросила Ирина.
— Да железки какие-то заржавленные, болты, — Толик поддел один сверток носком кроссовка. Тот лопнул с сухим треском.

Из прорехи веером хлынули деньги. Не современные купюры, а советские, плотные, пахнущие старой бумагой и нафталином. Десятирублевки, четвертаки, фиолетовые пятерки. Они падали на липкий линолеум, кружились в воздухе, забивались под холодильник.

Сверху, придавленный всей этой грудой «нафиг ненужного» барахла, лежал обычный почтовый конверт без марки. Ирина дрожащими пальцами вскрыла его.

«Ирочка, доченька. Деньги вам на первый взнос. Простите старика, что ничего вам не говорил. Боялся, что инфляция съест или бандиты узнают. Хранил вот, прятал среди хлама, чтобы свои же домашние случайно не нашли и не потратили раньше времени. А теперь смотрите: найдете ли. Папа».

— Ириш... — начал Толик. — Мы же думали...

Но Ирина его не слышала. Она медленно поднялась с табуретки, перешагнула через валяющийся на полу детский рисунок с ромашкой и пошла к двери.

Она шла прямо по советским десятирублевкам, которые хрустели под ногами, как сухой гербарий. Навстречу ей двое парней в черных комбинезонах весело волокли к выходу тяжелое кресло отца, обмотанное пленкой, чтобы не испачкать салон мусоровоза.