Змеиная ночь

Аннотация:

На южный прибрежный город опустилась душная летняя ночь. В её липкой темноте одни люди безжалостно убивают других: адепты Солнечного бога истребляют тех, кого прозвали поклонниками Змия. Аяра Боргес и её маленький сын отчаянно пытаются спастись от кровавой расправы.

Укрывшись в неприметной гостинице, они надеются дождаться рассвета. Но ночь приходит за ними. Столкнувшись с храмовыми воинами и фанатичными жрецами, Аяра готовится погибнуть в жутком ритуале «очищения». Её последняя надежда — умолить палачей пощадить хотя бы сына.

Но в самом сердце гигантского древнего храма судьба Аяры переплетётся с жизнями незнакомцев, закружив её в вихре стремительных событий. Обретя неожиданных союзников и смертельных врагов, приняв ответственность за чужого ребёнка, она должна пройти этот ад до конца — чтобы спасти детей и вырваться из обезумевшего, залитого кровью города.




   1

   Город окутала тьма. Душная, непроглядная летняя ночь накрыла древний Тилл, не принеся с собой ни прохлады, ни облегчения после дневного зноя.
   
   В комнате царил мрак. Лишь отсветы едва живого огня в камине хоть как-то противостояли темноте. В кресле, выпрямив спину и сложив руки на коленях, сидела светло-русая молодая женщина, у зашторенного окна стоял мальчик шести—семи лет. Ребенок, осторожно отодвигая штору, выглядывал в окно. Откуда-то с улицы слышались крики, топот, звон разбиваемого стекла и треск.
   
 — Мам, зачем они это делают? — спросил мальчик.
 — Саотре, отойди от окна, — стараясь говорить спокойно, произнесла женщина.
 
   Ребенок продолжал смотреть. Не из вредности, но завороженный тем пугающим действом, что совершалось в ночи. Одни люди ловили и убивали других людей. И душа его, не в силах уразуметь причин этих жутких поступков, сжималась в комочек и застывала, пока он подсматривал в щёлку на непостижимый для него разгул страстей человеческих.
   
   Аяра Талвин Боргес, неотрывно глядя на тлеющее пламя, не обратила внимание на непослушание сына. Её ребенок и она сама находились в смертельной опасности, и все остальное сейчас отступило на второй план. Кровожадная гвардия Святой Кадолы, руководимая жрецами-фанатиками, рыскала по всему городу, вылавливая еретиков и богохульников. На роль еретиков и богохульников в этот раз были выбраны единоверцы Аяры — люди, молившиеся богу Манну, самой известной ипостасью которого был Алмазный дракон Солки.
   
   Когда-то Тилл называли городом бродяг, сюда приходили странники из самых разных мест и оседали здесь, благословляя благотворный климат, плодородные почвы и щедрое море. В этом древнем городе образовалась удивительная смесь из нескольких культур и религий, и его жители в течение многих веков находили в себе достаточно разума, благородства и терпения, чтобы мирно сосуществовать вместе, извлекая из этого пользу и достаток. Но теперь настало время жадных жрецов солнечного Ра-Адона.
   
   Аяра сжала ладони в кулаки. Это было невыносимо. Их загоняли и истребляли как зверей. Прежде чем она и сын добрались до гостиницы «Бархатный сон», они увидели достаточно ужасов, творимых человеческими существами во имя доброго и милосердного божества. Это было настолько отвратительно, чудовищно и несправедливо, что душа молодой женщины каменела при мысли, что все это происходит на самом деле. Она помнила, как её отец часто повторял слова о том, что в мире, в природе нет никакой справедливости, что она с начала и до конца выдумана человеком, и потому единственная справедливость, которая может случиться в этом мире, — это та, которую человек создаст сам. Аяра поежилась, сейчас эта мысль покоробила её. По всему Тиллу безжалостно убивали маннаев, «людей Манна», а по словам отца выходило, что в этом нет никакой несправедливости. Просто сильные пожирают слабых. О да, почитатели Ра-Адона теперь были в силе. Они обрели власть, настолько неоспоримую, что даже король Рунады, могучий Элджин Комвин, уступил им, приказав своим войскам под командованием стратига Хакто покинуть город и разместиться за его пределами, окончательно развязав руки жрецам солнечного бога и по существу молчаливо одобрив устроенную ими резню.
   
   У Аяры замирало сердце, когда она вспоминала, как они с сыном едва избежали смерти. Лумис Милин, их сосед, сказал им, что дома маннаев были помечены специальными знаками и эти дома будут обыскивать в первую очередь в поисках неверных, чтобы привести еретиков к «святому очищению», под которым, как выяснилось, подразумевались пытки, надругательства и убийства. В самый последний момент вместе с Лумисом они перебрались в гостиницу. Здесь было гораздо безопаснее, но лишь до поры до времени. Неизвестно, что предпримет храмовая гвардия после того как перевернет все помеченные дома. Глаза Аяры заблестели. Скорее всего, эти сволочи не успокоятся, так как для них, к великому несчастью единоверцев Аяры, не составляло большого труда определить манная, ибо каждый из них имел на тыльной стороне своей шеи знак Алмазного дракона — «инфину», символ Великой бесконечности, маленькую татуировку в виде двух замкнутых колец. Необходимо было решать: либо оставаться в городе, надеясь, что тебя не найдут, либо пытаться как-то выбраться из него. Однако последнее представлялось маловероятным. На суше город окружали войска стратига Хакто, а что касается водного пути, то тут ходили пугающие слухи, что жрецам Ра-Адона удалось заручиться поддержкой Морского народа.
   
   Эта безвыходность разрывала на части душу молодой женщины. Лумис ушел около часа назад, по его словам, чтобы найти какой-то способ покинуть город, но Аяра почти не надеялась на это. Ведь если он и найдет такой способ, с какой стати ему рисковать жизнью еще раз и возвращаться назад в гостиницу за чужими для него людьми. Она подумала о своём муже, Риане Боргесе, уплывшем два дня назад на своей лучшей шхуне в Галсонию. Как же Саотре упрашивал её тогда разрешить ему плыть вместе с отцом, а она, раздраженная его недавними шалостями и своеволием, решила проявить строгость и непреклонность и примерно наказать его. Она запретила сыну покидать дом, а когда Риан попытался уговорить её передумать, она сурово отчитала и его, заявив, что он, её любезный супруг, слишком уж много воли дал своему первенцу, который всё более и более превращается в дерзкого, нахального, своенравного шалопая и сорванца. Муж не стал с ней спорить и принял её решение. И она была так безмерна довольна собой, своей решимостью и выдержкой, тем что сумела настоять на своём, проявить твердость характера. Господи, какая же она была дура! Сейчас она отдала бы всё на свете, чтобы её мальчик вместе со своим отцом плыл бы по синему морю в благословенную прекрасную Галсонию, подальше от этого обезумевшего города.   
   
   Остаться в гостинице или все же уйти? Прорываться через кордоны королевских солдат или попытать удачу на морских просторах? Как же эти вояки могли опуститься до этого?! Если бы ей выпал такой шанс, она бы не раздумывая плюнула в глаза этому храброму стратигу Хакто. Никакие стены не окружали Тилл, но покидать город было запрещено под страхом смерти для всех. Королевские лучники и мечники получили приказ убивать всех без разбору — любого, кто пытается выбраться из города, ибо, конечно, добропорядочные граждане не станут этого делать, а маннаи объявлены вне закона, ибо повинны в злоумышлении против короля и короны, в богохульстве и порицании великого Ра-Адона, в черном колдовстве и растлении людских душ еретическими идеями, а также в фальшивомонетничестве, воровстве детей и коней, разграблении могил и проведении мерзких оргий и ритуалов.
   
   Когда Аяра читала эти обвинения на листах, расклеенных по всему городу, ей казалось, что все это дурной сон. Разве может столько людей одновременно сойти с ума? А с ума сошли многие: и обезумевшие от полной безнаказанности воины храмовой гвардии, и жадные жрецы солнечного бога, алчно присваивавшие себе имущество всех истребленных ими неверных, и обычные люди, которые вдруг охотно поверили этим гнусным обвинениям против маннаев — вот кто, оказывается, виноват во всех их бедах, славься великий Ра-Адон и его служители, открывшие людям правду. Эту ночь уже прозвали «змеиной», ибо гордые адонаи — приверженцы всемогущего солнечного бога — считали Солки громадным, осклизлым, коварным и подлым змием, а всех его адептов, соответственно, омерзительными хладными гадами, в которых нет ничего человеческого. Это было так противно и ужасно, что у молодой женщины начинали дрожать руки, когда она думала об этом.
   
   Но впрочем, как и многие в Тилле, она прекрасно понимала, что дело не только и, наверно, не столько в святотатстве и ереси гнусных маннаев, сколько в том, что последние приобретали всё больший политический вес и в самом Тилле, и во всех южных провинциях королевства. Святилища Манна стояли уже чуть ли не в каждом городке и деревне юга, всё больше становилось писарей, торговцев, мелких и крупных чиновников и даже вельмож, носивших на своей шее «инфину», всё многочисленнее и влиятельнее делались банкирские дома и торговые союзы, принадлежавшие маннаям, и главное — архонт Джеймира, мастер Джи, — первый священник мудрого Манна — стал настолько всесилен, амбициозен и богат, что кое-кто всерьез полагал, что он вскоре объявит три основные провинции юга страны своей вотчиной, личным доминионом и выйдет из состава Рунады. Сама Аяра в это не верила, но не сомневалась, что вся эта «Змеиная ночь» направлена в первую очередь против Джеймира и его сторонников. Хотя при этом самого архонта, насколько ей было известно, в городе сейчас не было. Но видимо, для верховных кукловодов, безжалостных творцов «Змеиной ночи», это было не так уж важно. Они, кажется, собрались истребить маннаев всех до единого, извести на корню весь народ Манна, не утруждая себя разбирательствами, кто их вожди и предводители и где они находятся. А тех немногих, кому удастся пережить эту ночь, можно будет потом без спешки и суеты, не привлекая ничьего внимания, выловить и уничтожить поодиночке.
   
   Аяру начинало трясти от осознания полной безнаказанности, вседозволенности, произвола и беззакония адонаев и собственного бессилия и бесправия. Ей до жути хотелось немедленного возмездия, наказания для них, грозной ослепительной кары, беспощадного отмщения за всех своих братьев и сестер по вере, замученных и убитых в темноте этой ночи. И у неё, казалось, начинало ломить в голове, когда она отчетливо понимала, что отец был прав: нет никакой справедливости в мире и природе, и не будет никакого, даже самого ничтожного возмездия и отмщения этим злобным и подлым адонаям. Никакого.
   
   Но как только эти тяжелые мысли затопляли её разум, она сразу же старалась взять себя в руки. Ей нужно оставаться спокойной и хладнокровной, чтобы спасти сына и выбраться из этого проклятого всеми богами города. Она готова сражаться за своего сына, но что она сможет противопоставить в открытой схватке доблестным широкоплечим, укрытым пластинами лат гвардейцам, вооруженным широкими мечами, длинными копьями и тяжелыми арбалетами? Нет, надо просто исчезнуть. Знака Солки на шее Саотре еще не было: каждый принимал свою «инфину» добровольно и осознанно уже в зрелом возрасте. Ну а что касается ее собственной «Великой бесконечности», то тут она подумала о вещах, которые она успела прихватить из дома, скидав их в дорожную сумку.



   2

   Лумис, завернувшись в плащ, пробирался по темному переулку, замирая при каждом подозрительном шуме. В ножнах на поясе за спиной у него был старый охотничий нож, и иногда он касался его рукояти, словно пытаясь лишний раз утвердиться в решимости сделать то, что задумал. Но в любом случае обратного пути уже нет. Решимость была нужна, когда он собирался войти в клетку с больным зверем. Сейчас же надо просто все довести до конца. Его слегка знобило, приступы острой головной боли стали более частыми. Он потел, слышал какой-то глухой шум в ушах, а порой его взор затуманивался, и ему приходилось останавливаться, чтобы перевести дух и проморгаться. В горле постоянно першило, язык казался распухшим и неуклюжим. Нужно было спешить.
   
   И он снова корил себя за то, что потратил столько времени, помогая своим соседям, молодой женщине и её маленькому сыну, выбраться из Бирюзового квартала — юго-западной части города, где преимущественно жили одни только маннаи. Ему не стоило этого делать, ибо его цель несравненно важнее жизни любого из его братьев и сестер. Но он не удержался, поддался слабости, увидев, как женщина мечется с мертвенно-бледным лицом, вцепившись в руку сына, среди пожарища и разрушенного дома. Узкими тропками и малоизвестными запутанными переулками он привел их к гостинице в самой что ни на есть правоверной части города. Здесь жили всё сплошь адонаи, достопочтенные и уважаемые, — гвардейцы из храма или «желтоголовые» сюда вряд ли сунутся. Аяра и её сын будут здесь в безопасности. Но, потратив на это чуть не три часа, он теперь глубоко раскаивался в своем поступке. Ему казалось, что его конец уже близко, а он до сих пор ни на шаг не приблизился к своей цели — Вамире Онши, Верховному хранителю Гелиокона.
   
   Лумис оттолкнулся от каменной стены очередного дома и, пошатываясь, поплелся куда-то на север.



   3

   На широких ступенях восточного входа Гелиокона — громадного круглого храма в центре Тилла, главного святилища верховного божества, Великого Ра-Адона, — стояло около двух десятков человек. Жрецы и служки храма, а также воины Святой Кадолы вместе со своим внушительным и безжалостным командиром, капитаном Далуфом. Храмовые служители были облачены в белоснежные одеяния. Головы старших жрецов, наголо выбритые и покрытые тонким слоем золотистой краски от макушки до шеи, сверкали в ярком мятущемся пламени светильников-чаш и факелов. Кроме того, ткани их одежд украшала искусная вышивка, изображающая геометрические узоры и серебряные стрелы. Необычайно расширенные зрачки жрецов придавали их и без того нечеловеческим золотым лицам еще более пронзительный и устрашающий вид. Рядовые служители храма, державшие в руках факелы, носили простые красные туники без всякой вышивки. На их коже не было никакой краски, и их зрачки выглядели нормальными. Но все они были преисполнены собственной значимости и важности той миссии, что на них возложили. Угрюмые воины храмовой гвардии, облаченные в форменные красные кафтаны, черные кожаные штаны и черные плащи, а также в закрашенные черной краской, скрепленные ремнями латы, украшенные золотыми узорами, стояли чуть в стороне, ближе к огромной повозке, на которой располагалась железная клетка. В ней томились пойманные маннаи.
   
   Выше всех на ступенях стоял высокий худой человек с диким черным взглядом. Он единственный имел на своей мантии картину пылающего восходящего солнца, а над переносицей у него горели две вертикальные черты ярко-красного цвета. Это был Катаон Ямнус — «патер», «отец», жрец касты «беседующих с ветрами», главный помощник Великого хранителя Гелиокона, второй человек в жреческой иерархии в Тилле.
   
   Перед ним, на две ступени ниже, стоял капитан Далуф. Огромный темноволосый мужчина с безжизненным лицом и усталыми глазами.
   
 — Только одиннадцать, — проговорил Катаон Ямнус.
 
   Недовольство в его голосе было едва уловимо. Но капитан уловил — всегда улавливал.
   
 — Маннаи не бесконечны, — проворчал он.
 
   Жрец пристально поглядел на него, и Далуф несколько подправил свой ответ:
   
 — Благодарение Всемогущему Творцу, число отвратительных грешников в нашем городе неумолимо снижается, патер.
 — Рад это слышать, — отозвался жрец. — Рад это слышать… Однако, сейчас не время ослаблять хватку, Далуф. Завтра утром, когда Тилл озарит божественный свет нашего небесного повелителя, в городе не должно остаться никакой скверны и ереси. Ты понимаешь меня?
 — Понимаю, — ответил капитан. — Мы приложим все усилия к этому.
 — Уж постарайтесь. Тебе должно быть ясно, что сегодня необычная ночь. Много обстоятельств сложилось удачно для нас сегодня, и мы должны использовать выпавший нам шанс со всей возможной пользой.
 
   Капитан провел языком по зубам под верхней губой и сглотнул слюну. Он не до конца понимал, что подразумевает косноязычный жрец под удачными обстоятельствами. Расположение звезд и планет, новорожденную Луну, молчаливое одобрение монарха и отход из города королевских войск, недавно прибывший корабль с грузом южных наркотиков, поддержку жителей-адонаев или что-то еще. Но, честно говоря, ему и не хотелось до конца понимать. Так спокойней. Все, что его волновало, — это быть на стороне победителей. И та ставка, которую он сделал восемь лет назад на жрецов Ра-Адона, вступив в гвардию Святой Кадолы, оказалась вполне выигрышной. Вполне. Нельзя сказать, чтобы капитан был слишком религиозным и богобоязненным человеком, но тем не менее он отлично знал, что жрецы высшего ранга способны на вещи, которые не под силу простым смертным, и это вселяло в него если не страх, то, по крайней мере, уважение к непонятным для него силам, а также веру, что все-таки властелин неба и земли покровительствует служителям солнечного бога, а значит, и ему тоже.
   
 — Некоторых маннаев не удалось взять живыми, — сказал Далуф то ли как оправдание себе, то ли как похвалу. Он и сам не был до конца уверен.
 
   Черные глаза «беседующего с ветром» посмотрели на капитана с каким-то непонятным для того выражением.
   
 — Ты же знаешь, что это нехорошо, — проговорил жрец. В другой раз это «нехорошо» насмешило бы Далуфа, но сейчас ему было не до смеха. — Каждый грешник должен получить свой шанс на обряд очищения.
 
 — Они погибли в схватке. У них было оружие. У нас не было другого выхода. — Капитан попробовал сменить тему. — Нам снова попался один из «невесомых», и перед смертью он с яростью говорил о том, что магистра ждет смерть, что они уже идут за его жизнью.
 
 — Капитан, ты же взрослый человек, образованный, умеешь читать, писать. Неужели ты веришь в эти бабушкины сказки? Про «невесомых», про то, что они ходят по ветвям и траве, не сгибая их?
 
 — Это не вопрос веры, патер, это вопрос рассудительности. Я вполне допускаю, что среди маннаев есть тайное общество, которое под покровом ночи справляет свои нечестивые дикарские ритуалы. И эти люди вполне вероятно верят, что они обладают неким секретным знанием, и они достаточно преступны и неразумны, чтобы попытаться напасть на магистра.
 
 — И ты думаешь, у них есть реальный шанс причинить магистру вред?
 
 — О, нет, нет, — поспешил возразить капитан, дабы не быть уличенным в сомнении в могуществе Верховного хранителя Гелиокона. — Именно поэтому я и не придал особого значения словам этого пустомели и передаю их вам только для полноты отчета.
 — Похвально, капитан, что вы столь педантичны в исполнении своих обязанностей. А с чего вы взяли, что он «невесомый»?
   Далуф прокашлялся.
 — Ну, говорят, что они носят черную ленточку на шее, и у этого была такая. И должен заметить, что справиться с ним было непросто. Он был без оружия, но тем не менее двое моих гвардейцев погибли прежде, чем мы обуздали его.
 — Двое? — Золотые брови жреца чуть приподнялись.
 — Именно так.
 — Это скверно, капитан. Вы не должны терять своих людей.
   Далуф посмотрел жрецу прямо в глаза.
 — Мне нравится это не больше, чем тебе, патер. Но сегодня ночью мы на войне. И я думаю, ты понимаешь, что потери неизбежны.
   Катаон Ямнус поглядел на стоявших в стороне гвардейцев.
 — Я понимаю, — негромко сказал он, — но, видимо, такова цена очищения нашего города. Тем не менее, если вы еще раз столкнетесь с человеком с черной ленточкой на шее, я бы хотел, чтобы он попал сюда, в храм, живым. Это ясно, капитан?
 — Ясно.
 — А что насчет колдуна?
   Капитан пожал равнодушно плечами.
   
 — Мы ничего не узнали. Те имена, что вы нам дали, никому неизвестны или, по крайней мере, никто не захотел признаться в том, что слышал их. А приметы, вы должны признать, слишком скудны, чтобы можно было надежно опираться на них. Высокий худой старик с большими глазами, который ковыряет свои ногти, когда задумается… Согласитесь, это непросто.
 
 — Ладно, — на этот раз с вполне явным недовольством сказал Катаон. — Но тем не менее приложите все усилия к поиску этого человека, даже несмотря на то, что приметы столь невыразительны. Если вы схватите лишних людей, в этом не будет ничего страшного. Заговорите с ним, и, я думаю, вы поймете, с кем вы имеете дело. Колдун умен, высокомерен и насмешлив.
 
 — Я сделаю все, что в моих силах, патер.
 — Приведите маннаев в Дом Голубого Солнца. Что с имуществом?
   Естественно, Далуф ни секунды не сомневался, о чьем имуществе идет речь.
 — Все, что удалось собрать за этот рейд, мы уже отогнали ко входу в запасник.
 — Прекрасно. Отведите маннаев и возвращайтесь на улицы.
 
 
 
   4

   В большой каменной комнате царила ночная тьма. Здесь не было ни одного источника света, не считая двух высоких окон, куда проникали слабые отсветы от факелов и чаш-светильников на улице. Возле окон стоял мужчина в белоснежной мантии. От макушки головы до основания шеи он был покрыт золотой краской.
   
   Катаон Ямнус, обутый в изящные кожаные сандалии с мягкой, но прочной подошвой, бесшумно вошел в помещение. Он почтительно замер в пяти метрах от высокого человека, стоявшего к нему спиной. «Беседующий с ветром», благодаря своим расширенным зрачкам, хорошо видел в окружающей его темноте. Впрочем, белизна одежд и позолота делали Верховного хранителя заметным и для обычного человека.
   
 — Прибыла новая партия, магистр, — произнес Катаон Ямнус.
 — Одиннадцать, — тихо проговорил главный жрец Тилла.
 
   «Беседующий с ветрами» как всегда ощутил легкий приступ раздражения. Он был на более низкой ступени жреческой иерархии и потому не обладал знаниями, доступными только для касты «Видящих истину». Но досаду у него вызывало не то, что от него были скрыты какие-то секреты могущества, а то, что он даже не мог до конца понять, на что способен Верховный хранитель, а на что — нет. Откуда он узнал, что маннаев в этой партии одиннадцать человек? Прочитал его, Катаона, мысли? Или у него такой невероятный слух, что он слышал слова капитана, сказанные у восточных врат храма? Или магистр мог освобождать свое астральное тело для мгновенного перемещения в пространстве? Или кто-то подслушал разговор Катаона с капитаном и уже передал его Вамире? Патер не знал. Но так или иначе, в присутствии своего непосредственного начальника, он вел себя почтительно и осторожно, стараясь быть аккуратным не только в словах, но и в мыслях тоже.
   
   Вамира Онши повернулся к своему помощнику.
 — Тени сгущаются, Катаон, — сказал он.
 
   «Беседующий с ветрами» вспомнил, что «невесомые» называют себя ситаи — «люди тени». Конечно же, жрецы Ра-Адона знали о существовании тайной секты среди маннаев, но прилагали все усилия к тому, чтобы препятствовать распространению слухов о ней среди жителей Тилла, стараясь все сводить к тому, что это глупые побасенки и нелепые россказни самых темных и неграмотных членов общества. Но сейчас Катаон подумал, уж не о ситаях ли говорит его начальник.
   
 — Завтра не будет рассвета, — добавил Верховный хранитель.
   Катаон молча ждал продолжения, не зная, как относиться к этим словам.
 — Как ситуация в городе? — спросил наконец Вамира Онши.
 — Пять отрядов нашей гвардии продолжают свою работу по искоренению богомерзких маннаев и их приспешников, магистр. Последнюю партию грешников доставил капитан Далуф.
 — Искоренению? — задумчиво проговорил Верховный хранитель.
 — Выявлению, — поспешил поправиться Катаон Ямнус. — Конечно же, все они должны получить шанс на очищение. Однако некоторые, особо упорствующие, гибнут в схватках с гвардейцами.
 — Заблудшие души.
 — Истинно так, магистр.
 — Ну а что касательно материальных сборов? — спокойно спросил Вамира. — Ты же понимаешь, Катаон, одобрение короля дорогого стоит, и в Мере от нас ждут щедрой компенсации.
 — Понимаю, магистр, — ответил Катаон, чуть смутившись, впервые Вамира говорил столь прямолинейно о плате королю за сегодняшнюю ночь, — по последним данным от отца Капоша мы собрали в денежном эквиваленте около семидесяти тысяч аурсов. Но все это, конечно, приблизительно и требует уточнения.
 
   Внезапно в комнате появился свет. В четырех железных чашах, стоявших на каменных постаментах по углам квадратного помещения, вспыхнуло яркое оранжевое пламя. В воздухе сразу же стал отчетливо ощущаться аромат хвои. Секрет этого фокуса Катаон знал. В чашах лежал так называемый «серебряный песок» — весьма горючее порошкообразное вещество, чувствительное к энергетическим уровням стихии огня. Стоило магистру сотворить Первый знак зарождения из Огненного корпуса, «серебряный песок» улавливал повышение энергетического уровня и переходил в возбужденное состояние, воспламеняясь и пылая ярко и ровно. Разница была только в том, что магистр делал этот знак без единого движения, — по крайней мере, внешне, — а Катаону нужно было изобразить знак движением левой руки с правильной концентрацией своей жизненной энергии в кончиках пальцев. И, честно сказать, Катаону пока еще не всегда удавалось воспламенить «серебряный песок». Но он упорно тренировался.
   
 — Что насчет колдуна? — спросил Вамира Онши, пристально глядя большими черными глазами на помощника.
 — Пока никаких сведений.
 
   В комнате стало холодней. Подобные последствия происходили от горения «серебряного песка». Вблизи пламени становилось заметно теплее, как и возле обычного костра, но за некой незримой границей температура опускалась, как будто «песок» выкачивал энергию из окружающего пространства. Но Катаон знал: чтобы это похолодание стало заметным, должно пройти значительное время. Так что, возможно, почувствованный им озноб был следствием каких-то невидимых действий Верховного хранителя.
   
 — Это очень скверно, Катаон. Этого человека нужно непременно найти.
 — Приметы крайне скудны, — пробормотал «беседующий с ветром», припомнив лицо капитана Далуфа, — а полагаться на имена вообще нет смысла, ведь он может скрываться в Тилле под любым новым вымышленным именем.
   Вамира Онши поглядел куда-то поверх головы своего помощника.
 — Этого человека нужно обязательно найти. Он опасен. Это большая удача, что он оказался в Тилле, где он не в силах применить свои знания.
 — Приметы… — начал было Катаон.
 — Знаешь, я сейчас вспомнил, — перебил его Верховный хранитель, — что когда-то в Далифии его пытали «рукавами Лута». Жаль, что он тогда вообще выжил, но так или иначе, я думаю, это оставило неизгладимый след и в его душе, и на его руках.
 — Я немедленно передам эти сведения нашим отрядам, — сказал Катаон и попытался сменить тему. — Далуф снова рапортовал об угрозах ситаев в ваш адрес, магистр.
 — И еще он очень любит яблоки, — добавил Вамира, не обращая внимания на попытку помощника. — Особенно эти большие, мягкие, сочные из Каншина. И он чувствителен к запахам. Поэтому, говорят, у него всегда с собой есть мешочек с лепестками роз, который он подносит к носу при всяком намеке на зловоние.
   Вамира опустил взгляд на помощника.
 — Хорошо, Катаон, нам пора. Грешники должны получить свой шанс на очищение.
 
 
 
   5

   В шатре генерала Хакто было тепло, и нос приятно щекотал пряный запах жаренного со специями мяса. Сам генерал, широкоплечий невысокий мужчина лет пятидесяти, стоял возле жаровни и созерцательно взирал на багровые угли. Услышав шум возле входа, он обернулся и увидел, как в его шатер, отталкивая в сторону его личного секретаря, входит массивная фигура Гилоу Асвиарда, повелителя Линуэвии.
   
   Генерал повернулся лицом к незваному гостю и крепко сцепил руки за спиной. Дальше последовала молчаливая сцена. Главнокомандующий Тиллским гарнизоном и повелитель крошечного северного государства пристально глядели друг другу в глаза, в то время как молодой секретарь, удерживая у входа двух мечников из личной охраны генерала, пытался встретиться глазами со своим начальником, дабы понять, как ему действовать дальше. Но Хакто не обращал внимания на своего помощника.
   
 — Чем обязан? — наконец спросил он. Голос его был настолько спокоен, что секретарь решился принять самостоятельное решение и, выпроводив солдат вон из шатра, задернул тяжелую завесу и замер возле входа, наблюдая за происходящим.
 — Я оторвал вас от ужина, сэвир? — поинтересовался Гилоу.
 — Зачем вы явились, князь? — спросил генерал.
 — Я собираюсь войти в город.
 — Неужели? — В голосе генерала не было ни капли сарказма, одно лишь холодное удивление. — Вы же знаете, что это невозможно.
 — Что же в этом невозможного?
 — Перестаньте. Вы знаете, Его Величество приказал на сутки покинуть Тилл и никого не выпускать из города.
 — Генерал, давайте будем до конца откровенными.
 — Это ни к чему. Никогда не нужно быть до конца откровенным с кем-нибудь, домин. Разве что только наедине с самим собой.
 — Любопытная точка зрения… Особенно когда где-то рядом гибнут ни в чем не повинные люди.
   Генерал устало вздохнул.
 — Домин, давайте не будем вдаваться в дебри судейства и политики, оставим это монарху, его министрам и славным жрецам Ра-Адона. Мы с вами просто солдаты, которые исполняют приказы.
 — Согласен. Не будем переливать из пустого в порожнее. Я просто пришел сказать вам то, что сказал. Не хотел входить в город без вашего ведома, так сказать, у вас за спиной. Из некоторого уважения к вам хотел сделать все открыто.
   Генерал недобро усмехнулся.
 — Из некоторого уважения… Звучит не очень-то уважительно.
 — Как уж есть, — дерзко ответил Гилоу.
 
   Однако главнокомандующий тиллского гарнизона остался спокоен. Он посмотрел на стол, накрытый чистой белой скатертью в ожидании ужина, и с отстраненностью подумал о мясе молодого барашка под винным соусом, затем вскользь — об ужасах, творимых в городе, и затем — о своем дерзком госте. Поразительно: двадцать лет назад сорокалетние люди казались ему чрезвычайно взрослыми и умудренными, а теперь в свои пятьдесят он относится к ним так же, как в тридцать к двадцатилетним, — несмышленые мальчишки. Гилоу был младше его как раз где-то на десять лет.
   
 — Вы взрослый человек, князь, — медленно проговорил Хакто, — вы уже давно не мальчишка, вы правитель целой страны, — неужели вы до сих пор не научились руководствоваться в своих действиях не эмоциями, а разумом?
 — Прекратите, генерал. Не надо говорить со мной так, будто вы старый мудрый учитель, а я молодой взбалмошный ученик. Разбираясь с препятствиями на своем пути, я всегда руководствуюсь голосом рассудка, но направление я выбираю сердцем. Это не вопрос молодости и старости, это вопрос…
 — Хватит! — резко оборвал его Хакто. — Не вздумайте говорить о чести и благородстве. Это бессмысленно. У меня есть приказ короля, и я буду его выполнять, нравиться вам это или нет. Я не позволю вам войти в город. И закончим на этом.
   Гилоу неторопливо огляделся по сторонам.
 — И как же именно вы собираетесь не позволить мне это сделать? Арестуете меня?
 — Если понадобится.
 — Вы забываетесь, сэвир. Я не давал присяги вашему монарху и я не солдат вашей армии. Любые действия с вашей стороны против меня или моих людей я могу расценивать как объявление войны моей стране.
 — Вы союзник нашего короля и, приняв это звание, вы вместе с этим приняли на себя обязательство подчиняться приказам Его Величества. Если же вы отказываетесь от своих союзнических прав и обязанностей, вы становитесь вражеской армией, вторгшейся на территорию Рунады, и в этом случае я должен расценивать вас как угрозу моей стране и моему народу и действовать соответствующим образом.
 — Вы серьезно?
 — Абсолютно.
 
   Двое мужчин смотрели в глаза друг друга. Затем Гилоу сделал движение, будто смахивал пыль с левого плеча, — это можно было расценить как жест пренебрежения. Но на самом деле он размышлял, и генерал понял это. После некоторой заминки Гилоу положил левую ладонь на длинную рукоять своего меча и посмотрел на королевского главнокомандующего.
   
 — Очень жаль, генерал.
 — Я правильно понимаю, домин: вы не отказались от своего намерения войти в город?
   Гилоу отрицательно покачал головой.
 — Тогда, во избежание кровопролития, я считаю своим долгом взять вас под стражу сейчас же, — спокойно сказал Хакто и сделал шаг вперед. — Ваш меч, князь.
 
   Гилоу снова отрицательно покачал головой. Хакто покосился на своего секретаря. Молодой человек не сводил глаз со своего начальника, готовый в любой момент по его сигналу кликнуть стоящую снаружи шатра стражу.
   
 — Прежде чем вы дадите знак своему парнишке, выслушайте меня, генерал. Недалеко от входа в ваш шатер, примерно в десяти локтях, так, чтобы попадать в круг света от костра, стоит Риват Нуарес. Возможно, вы слышали о нем. Это мой первый помощник, мой старший офицер, командир моей армии, мой старый и надежный друг. Он великолепный мечник, один из лучших, кого я знаю. При нем как всегда два великолепных клинка, и он владеет ими с таким мастерством, что во время боя превращается в смертоносное стальное облако, которое нельзя поразить и от которого нельзя укрыться. Риват держит в руках свою старую широкополую шляпу и ждет. Так же, как ждут двадцать моих лучших лучников, расставленных на разном расстоянии вокруг вашего шатра. Ночь выдалась безлунная, но ваша стража и ближайшие к вам подразделения запалили славные костры. Кстати о вашей страже. Двое молодых людей стоят прямо возле входа и еще трое — возле костра в двадцати локтях. Дежурство их подходит к концу, и в скором времени их должны сменить. Они устали и расслабились. Пять молодых ребят, у которых слипаются глаза и которым до смерти хочется промочить горло. И они и понятия не имеют, что двадцать стрел и два ужасных клинка готовы сразить их в любой момент.
 
 — Как вы смеете?! — почти прошептал Хакто, побледнев от ярости.
 
   Гилоу сделал небольшую паузу, внимательно глядя на своего собеседника. Хакто взял себя в руки и постарался успокоиться. Как будто именно этого Гилоу и ждал, он продолжил:
 — Как только ваш помощник позовет стражу внутрь, Риват Нуарес наденет на голову свою старую шляпу. Мои лучники поднимут луки и натянут тетивы. Риват, обнажив мечи, вбежит в шатер. Вы не вооружены. У вашего помощника только охотничий нож слева на поясе. Два ваших стражника окажутся между моим мечом и двумя клинками Ривата Нуареса, и я думаю, продержатся недолго. Те трое, что сейчас у костра, падут под стрелами моих лучников. Ваш помощник, если будет вести себя неразумно, также погибнет. Вы броситесь к своему поясу с оружием, который, видимо, в вашей спальне, ибо здесь я его не вижу. Возможно, вы попытаетесь спастись, распоров ткань шатра и сбежав в темноту, хотя, наверно, вы сочтете это ниже вашего достоинства и, вооруженные своим мечом, вы вернетесь ко мне и Ривату. Мы обезоружим вас и возьмем в плен.
 
   Гилоу замолчал и пристально посмотрел на собеседника. Генерал усмехнулся и спокойно произнес:
 — Не очень убедительный блеф, если честно.
 — Может, потому что это не блеф?
 
   Хакто заметил, как его молодой помощник с чрезвычайной осторожностью приблизился к тяжелой занавеси входа и выглянул наружу. Генерал почувствовал острое желание окликнуть его и приказать ему стоять на месте и не шевелиться. У королевского главнокомандующего мелькнула тревожная мысль, что молодой человек собирается потихоньку позвать двух стражников. Это могло привести к непоправимым последствиям. Но генерал молчал, усилием воли заставив себя положиться на разумность и сообразительность своего помощника, которые тот не раз проявлял. При этом он не отводил взгляда от гостя, дабы тот ничего не заподозрил.
   
 — Хорошо, а что дальше? — спросил Хакто. — Вы во главе своей армии нападете на мои войска и постараетесь всех нас перерезать, используя эффект неожиданности, или ваша бравая конница ворвется в город, сметая всех на своем пути? Чего вы хотите?
   Гилоу медлил, казалось, он что-то обдумывает. Тем временем помощник генерала вернул свою голову обратно внутрь шатра и аккуратно отошел от входа.
 — Боюсь, между нами произошло досадное недопонимание, — проговорил Гилоу, — ключевое упущение, которое привело к столь неприятному для обоих из нас разговору.
 
   Генерал вопросительно приподнял брови.
 — У меня вовсе не было намерения входить в Тилл вместе с моей армией. Я хотел посетить город исключительно как частное лицо без всякой связи с королевскими войсками.
 — То есть вы хотите войти в город в одиночестве?
 — Ну, почти… С собой я намеревался взять лишь свою личную охрану.
   Повисло молчание. Генерал решил, что Гилоу врет и что это решение он принял здесь и сейчас, понимая, что иначе прольется слишком много крови.
 — Не знал, что у вас есть личная охрана, — сказал Хакто. — Вы имеете в виду упомянутого выше Ривата Нуареса?
 — Нет, он как мой заместитель останется здесь, с моей армией. У меня есть… кхм, двадцать человек личной охраны. Хорошо тренированные ребята, которые всегда сопровождают меня.
 — Двадцать охранников, двадцать лучников… Вам определенно нравится это число, — усмехнувшись, проговорил генерал.
 
   Он чувствовал некоторое облегчение. Предлагаемый ему способ разрешения казалось бы тупиковой ситуации, вроде бы, выглядел вполне приемлемым для обеих сторон. Сейчас он заметил, что его помощник делает ему какие-то знаки. Вертит пальцем вокруг своей головы, а затем отрицательно качает головой и машет руками.
   
 — Ради всего святого, домин, скажите: зачем вам все это нужно? — искренне полюбопытствовал генерал.
 — Я хочу узнать, правда ли то, что рассказывают беженцы.
 — Какие еще беженцы? — нахмурился Хакто.
 — Из города.
 — Разве в моем приказе никого не выпускать из Тилла, направляя людей обратно под страхом смерти, для вас осталось что-то неясным?
 — Да нет, все предельно ясно, сэвир. Просто стечение обстоятельств. Попались особо упорствующие горожане.
 — Ваши люди должны были пустить стрелу в одного из них. Если бы это не помогло — во второго, и так далее, пока они не повернули бы обратно.
 — Так и было сделано. Но одна женщина упрямо рвалась вперед и умоляла позволить ей просто поговорить с самым главным командиром, просто поговорить. И мои люди позвали меня.
   
   Генерал почувствовал досаду. Ведь хотел же еще вчера не пускать линуэвцев в оцепление, обойтись без них, но все-таки решил не делать этого, дабы его офицеры видели, что союзники несут тяготы военной службы наравне с рунадцами. Это было весьма недальновидно, посетовал на себя Хакто.
   
 — Ваши люди должны были зарубить ее на месте, а не звать вас, — жестко сказал генерал.
   Гилоу чуть помолчал, а затем произнес:
 — Просто перепуганная до безумия женщина. Просто поговорить. Я решил, что в этом нет ничего страшного. Я только хотел узнать, что она хотела мне сообщить. А потом, конечно же, вернуть ее в город.
 — Вернули?
 — Нет, — просто сказал Гилоу. — Оставил ее и всех, кто был с ней. Они сейчас в моем лагере, греются у костра.
 — Вы нарушили мой приказ и приказ короля Рунады.
 — Я так не думаю. Если во время битвы ситуация меняется кардинальным образом так, что исполнение прежних приказов вышестоящего командования становится невозможным, бессмысленным или даже преступным, младший командир имеет право самостоятельно принимать решения согласно текущей боевой обстановке.
 
   Генералу не понравилось слово «преступным». Он сказал с раздражением:
 — Перестаньте играть словами. Здесь не было никакой боевой обстановки и никаких кардинальных изменений ситуации.
 — Вы ошибаетесь, генерал. Беженцы рассказали мне ужасные вещи. И если бы эти факты были доведены до сведения Его Величества, я не сомневаюсь, что он отменил бы свое распоряжение возвращать людей обратно в город. Ни мы с вами, ни, я уверен, Его Величество, не предполагали, что в городе может начаться подобное.
 
   Хакто мрачно взирал на своего собеседника. Он понимал, что Гилоу загоняет его в тупик. Конечно же, никто не станет говорить вслух, что король Рунады впрямую одобрил массовые расправы и зверства.
   
 — С чего вы взяли, что они говорят правду? — обреченно спросил генерал, прекрасно понимая, каков будет ответ.
 — Вот именно. Конечно же, я не собираюсь верить им на слово и поэтому намерен посетить город и увидеть все своими глазами.
 — Вы не должны никоим образом препятствовать священнослужителям отправлять их обряды, вы понимаете это? — все тем же безнадежным тоном проговорил Хакто. — Жрецы неприкосновенны и по человеческим законам, и по божьим.
 — Я и в мыслях не имел хоть как-то мешать людям храма в их благородных деяниях. Я просто хочу убедиться, что эти горожане говорят неправду.
   Генералу хотелось спросить: «Зачем бы им это понадобилось?» — но, конечно, он не стал.
 — И что же такого ужасного они рассказывают? — негромко спросил он.
 — Да как обычно. Реки крови, горы трупов. Знаете как говорят: у страха глаза велики.
 
   Генерал остро чувствовал, что ему не стоит задавать следующего вопроса, он не сомневался, что пожалеет об этом, и все-таки, конечно же, спросил:
 — Тем не менее, я хотел бы знать, что же конкретно они вам сообщили.
 
   Гилоу медлил. Он даже оглянулся через плечо на молодого помощника генерала. Но, видимо, приняв какое-то решение, он посмотрел на главнокомандующего королевскими войсками и произнес:
 — На горожан нападают на улицах, врываются в их дома, грабят и убивают. Насилуют женщин, забивают палками мужчин, детей насаживают на острые колья.
 
   Лицо генерала окаменело, а взгляд стал мрачным и тяжелым. Но Гилоу не остановился:
 — Людей вешают на фонарях и балконах, обливают маслом и сжигают, разрубают на части, натравливают на них псов. А некоторых несчастных отводят в храм, где по слухам их скармливают «пожирателям грехов». Вы знаете, генерал, кто такие «пожиратели грехов»?
 — Я слышал, что так называют полубезумных персон у некоторых примитивных народов с недоразвитой религией, — хмуро проговорил Хакто. — Эти персоны либо едят пищу, расставленную на телах умерших людей, либо едят некоторые части тел мертвецов. И таким образом они якобы принимают на себя все грехи умершего человека, и тот в послесмертии обретает счастливую жизнь безгрешного существа.
 — Да, что-то вроде этого. Только еще говорят, что жрецы Ра-Адона каким-то образом научились делать из обычных шишей почти святых существ, которые не отягощены сознательным разумом, а потому им неведомы слабости, желания и пороки, которые развращают душу. Но зато они очень остро чувствуют грешную сущность людей и способны вырывать ее из них. Проще говоря, они едят людей. Едят заживо, генерал.
 — Какая чушь, — с омерзением произнес Хакто. — Это просто богохульство и ересь. Несомненно, эту клевету на наших священнослужителей распространяют враги нашей веры и государственного устройства. Всякому здравомыслящему и образованному человеку должно быть понятно, что это просто примитивная злоумышленная диффамация.
 
   Генерал пристально глядел на гостя, ожидая, что тот выразит согласие с его словами. Но Гилоу не выразил. Он молчал.
 — Вы что, хотите сказать, что вы верите во все эти россказни? — чуть ли не с презрением поинтересовался генерал.
 — О чем именно вы спрашиваете? О пожирателях грехов или о тех зверствах, что творятся в городе?
 — Обо всем, — резко ответил Хакто. — Хотя, конечно, нет нужды говорить об этих пожирателях, ибо я верю в ваше здравомыслие и рассудительность и в то, что вы способны отличить клеветническую ересь от правды. Ну а что касается этих якобы жестокостей, творимых в Тилле, то я думаю, вам известно, домин, что маннаи объявлены вне закона, ибо они злоумышляли против короля и короны. А потому я, конечно, допускаю, что некоторые из них оказали сопротивление и были, по всей вероятности, убиты.
 
 — Странно только, что с врагами короля и короны разбираются не королевские войска, а святая гвардия и всякий сброд, примкнувший к ним. Вы не видите здесь никакого несоответствия?
 — Нет, не вижу. Армия нужна для защиты страны от внешних врагов, а с внутренними — тем более теми, кто создал еретическую богохульную секту — сам Бог велел разобраться Святой Кадоле и святому братству. И кого это вы называете сбродом? Добропорядочных горожан, неравнодушных к судьбам своей страны?
 — Да, именно их. А теперь, генерал, я хотел бы покинуть ваш шатер, дабы не мешать более вашей трапезе.
   Хакто, сложив руки за спиной, мрачно глядел на своего гостя.
 — Уходите, — сказал генерал, — и не забудьте прихватить ваших мифических лучников.
 — Правильно ли я понимаю, что вы не будете препятствовать мне войти в город?
 — Вы лично можете это сделать, — холодно ответил Хакто.
 — С моей личной охраной, — уточнил Гилоу.
 — Вы можете взять с собой не более… — Хакто задумался; по его каменному недоброму лицу было ясно, что задумался он о чем-то неприятном. — Вы можете взять с собой только одного человека.
 — Я кажется сообщил вам, что моя личная охрана составляет двадцать человек.
 
   Генерал жестко усмехнулся.
   
 — Зачем вам охрана? По большому счету даже этот один вам не нужен. Вы не маннай, вы наш искренний единоверец и верный союзник. Вам ничего не угрожает в Тилле. Ни святая гвардия, ни добропорядочные горожане, конечно же, ни в коем случае не будут иметь к вам каких-либо претензий. А главное, господин Гилоу, если вы хоть в чем-то правы насчет того, что творится в Тилле, вы сами потом горько пожалеете, что привели туда кого-то из своих людей. Ибо вы наградите их тяжестью сердца, которую вряд ли им желаете. Вы понимаете, о чем я говорю?
 
 — Всего доброго, — ответил Асвиард и развернулся к выходу.
 — Только одного, князь, не больше! — бросил генерал в спину уходящего гостя.
   Когда Гилоу Асвиард покинул шатер, генерал посмотрел на своего молодого помощника и спросил:
 — В чем дело, Менвик, что ты там пальцем у головы вертел?
 — У него шляпы нет, — радостно сообщил молодой человек, приблизившись к своему начальнику.
   Хакто некоторое время разглядывал своего адъютанта так, будто у того выросли ослиные уши.
 — У кого нет шляпы? — наконец спросил он.
 — Ну, у Ривата Нуареса, помощника господина князя, — все так же воодушевленно объяснил Менвик.
   И снова Хакто долго смотрел на молодого человека, как бы с легким неприятным удивлением.
 — Ты очень наблюдателен, — проворчал генерал, подошел к столу и встал, опершись кулаками о столешницу.
   Радостное выражение покинуло лицо Менвика.
 — Пусть ко мне немедленно явится полковник Альгонде, — приказал Хакто.
 — Слушаюсь, господин генерал, — четко ответил Менвик и добавил, желая лишний раз продемонстрировать свою сообразительность и расторопность: — Прикажете также послать за посыльным?
   Хакто обернулся.
 — Зачем? — удивился он.
   Менвик растерялся.
 — Ну, разве вы не хотите отправить посыльного к великому магистру? — спросил он.
 — Зачем?
 — Чтобы предупредить его о том, что господин князь со своим человеком войдет в город, — неуверенно проговорил Менвик.
 
   И вновь, в третий раз уже за последние десять минут, генерал удостоил своего адъютанта долгим задумчивым взглядом. Сообщить Вамире Онши, что в городе появились ненужные свидетели, и чтобы Хранитель Гелиокона позаботился о том, чтобы эти свидетели больше уже никогда не покинули Тилла? На это намекал его расторопный помощник? Генерал смотрел на розовощекого молодого человека и думал о том, что мальчишка, наверно, далеко пойдет. «Если я, конечно, дам ему пойти», — немного зловеще подумал Хакто.
   
 — Я жду полковника Альгонде, — холодно проговорил генерал, и Менвик бросился прочь из шатра.



   6

   В большой длинной зале с высокими стрельчатыми окнами с мозаичным цветным стеклом, за необъятным каменным столом, на деревянной скамье сидел Эльнас Велоне. Это был высокий худой мужчина с коротко остриженными каштановыми волосами. Он жадно проглатывал текст лежавшего перед ним ветхого фолианта. При этом большим пальцем левой руки он быстро и нервно ковырял ноготь среднего пальца, а в правой руке держал наполовину съеденное красное яблоко. Его безвозрастное лицо выражало крайнюю сосредоточенность и увлеченность. Иногда его тонкие, почти фиолетовые губы шевелились, беззвучно проговаривая слова, извлекаемые из книги.
   
   На мужчине были мягкие кожаные туфли с гибкими подошвами, свободные легкие темные брюки и черный, тщательно подогнанный по его худощавой фигуре камзол. Рукава камзола в данный момент были закатаны, открывая взору тонкие предплечья с хорошо различимыми венами, а также длинные неровные нити шрамов, идущих от запястья к локтю. На каждой руке таких шрамов было четыре: один на внешней стороне предплечья, другой — на внутренней и два по бокам, вдоль линий мизинца и большого пальца.
   
   Некая мушка возникла откуда-то из пространства над столом и села на мякоть яблока. Большие голубые глаза Эльнаса оторвались от текста и с отвращением поглядели на нахальное насекомое. Мушка проползла немного по влажной сочной поверхности, чем вызвала еще большее негодование любителя яблок. Мужчина сжал левую ладонь в кулак, медленно развел большой и указательный пальцы и затем резко соединил их кончики, образовав кольцо. Насекомое свалилось на каменную поверхность стола и больше не шевелилось. Человек отложил яблоко в сторону и занес ребро правой ладони над насекомым.
   
   В этот момент из глубины залы послышались шаги. Кто-то шел по центральному проходу, мимо громадных высоченных стеллажей, заваленных книгами, свитками, кусками ткани, высушенной коры, пергамента, костей и даже глиняными дощечками и каменными плитками. Эльнас поднялся из-за стола и отошел к ближайшему стеллажу, встав к нему вплотную. Мушка тем временем пришла в себя и улетела.
   
   Из прохода появился темноволосый симпатичный хорошо сложенный молодой человек. Он остановился и недоуменно огляделся по сторонам. Высокого худого мужчину, прижавшегося к стеллажу за границей света стоявших на столе свечей, он не заметил. Немного постояв, молодой человек приблизился к огромному столу и скользнул взглядом по раскрытой книге и наполовину съеденному яблоку.
   
 — Ну, как там дела, Рон? — спросил Эльнас Велоне и отошел от стеллажа.
   Молодой человек вздрогнул от неожиданности и оглянулся.
 — Весьма скверно, майрефу, — с облегчением произнес он. — «Желтоголовые» просто обезумели.
 — В этом нет ничего нового, — заметил Эльнас, приближаясь к столу.
 
 — Да, но сейчас они как звери, вкусившие крови. Теперь они видят еретиков и богохульников в каждом фонарном столбе и каждой бездомной собаке. По улицам стало невозможно ходить. Меня четыре раза хватали, сгибали пополам и тщательно разглядывали шею. Причем последний раз так долго, что я уж начал думать, что либо этот святой брат слаб зрением, либо он так раздосадован тем, что я не маннай, что собирается собственноручно нарисовать мне знак Солки и отправить на обряд очищения. А кроме того, к святой гвардии присоединились всякие доброхоты из горожан. В руках — палки, на голове — желтые платки, помогают избавлять Тилл от нечестивых грешников. А под шумок где девицу молодую зажмут, где стянут то, что не успели стянуть доблестные гвардейцы. Просто вертеп какой-то. Надо было нам раньше уходить, господин. Дотянули до последнего.
 
   Эльнас остановился перед книгой, которую читал, и медленно провел пальцами по плотной шершавой бумаге.
 — Если бы ты знал, Рон, сколько здесь вокруг тебя сокровищ. — Молодой человек посмотрел по сторонам. — Эта библиотека просто бесценна. Я бы хотел провести здесь несколько лет, а не несколько месяцев. Тилл — один из самых древних городов Алинтеи, и те знания, что накоплены здесь, берут свои истоки в таких темных глубинах прошлого, что просто дух захватывает, когда пытаешься осознать эту бездну времени.
 
 — Но жрецы ищут вас, они как с цепи сорвались.
 — Я знаю, знаю. Но они просто жалкие недоумки, неспособные понять ни меня, ни окружающий их мир. Они погрязли в своих убогих ритуалах и глупых обрядах, увязли в своих туманных бессмысленных писаниях и толковании оных. Отупели от алчности, ханжества, лени. Развратились вседозволенностью и безнаказанностью и, по-моему, окончательно потеряли человеческий облик. Намажут себя этой желтой гадостью, обкурятся и ходят довольные, любуясь собой. А их жалкие шаманские фокусы, которые они называют магией, просто смехотворны.
 
   Рон почтительно молчал, слушая этот монолог. Глубокая неприязнь его господина к жрецам Ра-Адона, конечно, не была для него новостью. Но только он с тоской подумал, что это надолго, Эльнас Велоне прервал себя и поинтересовался:
 — Форму достал?
 — Конечно, — с легким налетом самодовольства ответил Рон. — Прямо из первоисточника.
 — То есть?
 — Купил в храме. И даже оружие тоже. И мечи, и кинжалы — абсолютно настоящие.
 — Однако. А что ты им сказал?
 — Пришел в их запасник, нашел там главного по обмундированию — мордатый такой мужик. По глазам сразу видно, жадная сволочь, — и сказал ему, что мне нужно два полных комплекта вместе с оружием. Сказал, что я из театра мастера Кабока.
 — И он согласился? — недоверчиво усмехнувшись, спросил Эльнас Велоне.
 
 — Нет, конечно, — спокойно ответил молодой человек. — Мне пришлось рассказать ему, что сейчас у нас в театре идет постановка патриотической пьесы, где главные герои — благочестивые святые братья, и мастер Кабока требует абсолютного реализма на сцене. А когда я ему сказал, сколько мастер Кабока готов заплатить за реализм, последние сомнения покинули жреца, и он выразил полную готовность содействовать искусству.
 
 — Вот уж воистину: деньги — самая сильная магия в этом мире. Деньги могут все. Открывают любые двери, покупают королей и продают королев. Решают судьбы самых последних нищих и целых народов, обрекают на смерть и дарят счастливую жизнь, разжигают страх и ненависть и внушают щедрость и великодушие. Деньги за гранью добра и зла, они — идеальное мерило вещей и людской сущности, они творят милосердие и спасение и начинают войны.
 
 — На деньги настоящую любовь не купишь, — мимоходом, не придавая своим словам никакого значения, заметил Рон.
   Но Эльнас Велоне, оборвав на полуслове свою речь, внимательно посмотрел на своего слугу.
 — Что? — тихо спросил он.
   Рон поглядел на высокого мужчину и понял, что сказал что-то лишнее. Он прокашлялся и произнес:
 — Ну, в народе говорят так, что настоящую любовь не купить.
 — Никогда не повторяй за другими всяких глупостей, — с отвращением проговорил Эльнас. — Настоящая любовь, так же как настоящее вино, продается и покупается, просто стоит несколько дороже. Это раз. А во-вторых, вообще непонятно, что имеет в виду твой народ под словами «настоящая любовь».
 
   Рон решил сменить тему.
 — Переодеваться будем здесь, в библиотеке? — спросил он.
   На лице высокого мужчины промелькнуло неудовольствие.
 — Если честно, вся эта идея мне не кажется такой уж блестящей.
   Рон незаметно возвел очи горе и с ноткой укора в голосе проговорил:
 — Но, майрефу, вы же сами сказали, что здесь в городе ваши умения не действуют. А форма сбережет нас от всяких дураков с палками.
 — Я не говорил, что мои умения не действуют, — недовольно возразил старик. — Я сказал, что в Тилле очень опасно использовать любого рода магию. Это все равно что в горах начать орать во весь голос. Но камнепады и лавины не идут ни в какое сравнение с тем, что начнет твориться здесь, если нарушить древнее равновесие.
 — Вот и я к тому же, — поддакнул Рон, — не надо ничего нарушать. Вырядимся святыми братьями и тихо-мирно уйдем.
   Эльнас хмуро посмотрел на своего слугу.
 — Кстати, а сколько ты заплатил за форму?
   Рон как-то сразу поскучнел. Он поглядел куда-то в сторону и произнес негромко:
 — Двадцать.
 — Сколько?!
   Рон прокашлялся и повторил:
 — Двадцать.
 — Двадцать чего?
 — Солидов.
 — Ты отдал двадцать золотых монет за какие-то тряпки?!
 — И оружие, — вставил молодой человек.
 — И две железяки?!
   Повисла напряженная тишина. Рон попытался объясниться:
 — Вы же сами вчера сказали не жалеть денег. А этот жрец, чтоб ему пусто было, сначала вообще хотел по пятнадцать солидов за комплект, и это еще без мечей. Еле уговорил его. И то пришлось взывать к великому Ра-Адону, а затем к совести жреца и голосу разума.
   Старик усмехнулся.
 — Ты лжешь, — уже спокойно сказал он.
 — С чего вы взяли? — возмущенно спросил Рон.
 — Когда ты лжешь, у тебя всегда краснеет нос.
   Молодой человек с сомнением посмотрел на высокого мужчину.
 — Серьезно, — сказал Эльнас. — Сочинение лжи для мозга — гораздо более трудоемкая задача, чем произнесение правды. Представь: мозг должен сначала воспроизвести ситуацию как она была на самом деле, затем вообразить то, чего не было, и при этом придать вымышленным событиям правдоподобность, и затем выдать эту вторую версию, при этом постоянно держа в памяти истинное положение вещей. Конечно, мозг работает более напряженно, ему требуется больше крови, кровь приливает к голове, и у тебя краснеет нос.
 — Сказки… — недоверчиво произнес Рон.
 — А во-вторых… сколько я тебя уже знаю? Больше пятидесяти лет наверно, и ты думаешь, я поверю, что ты отдал какому-то пройдохе-жрецу двадцать золотых монет? Мне просто интересно: он живой сейчас?
 — Живой, — хмуро ответил Рон, — только нездоровится ему что-то.
 — Маковый сок?
   Рон утвердительно кивнул головой.
 — А почему ты не использовал неразменные монеты Аршуна?
 — Так вы же сказали, что магия в Тилле не действует. Я боялся, что они не вернутся ко мне.
   Эльнас вздохнул.
 — Впредь слушай меня внимательней. Повторяю еще раз: магия в Тилле действует, но применять ее крайне опасно, ибо здесь тьма защитных кругов, охранных заклятий и резонансных полей. Так что любое неосторожное воздействие на структуры сфер может привести к катастрофе. Но монеты Аршуна будут работать здесь так же, как и везде, и никаких последствий это не повлечет. Они — вещь в себе и никакого резонанса вызывать не могут. Ясно?
 — Ясно.
 — Значит, я правильно понял: мы не стали беднее на двадцать солидов?
 — Не стали.
 — Отлично. Не забывай: нам еще расплачиваться с капитаном Лиеном.
 — Скорей бы оказаться на борту «Маринэ» и забыть весь этот обезумевший край, — со вздохом произнес молодой человек.
   Эльнас задумчиво поглядел на бесконечные стеллажи, теряющиеся в полумраке.
 — Как бы хотелось взять хоть что-то из сокровищ библиотеки, — проговорил он. — И потом, в спокойной обстановке, без спешки и суеты, погрузиться в изучение тайн древних мастеров.
   Рон испуганно покосился на объемный фолиант, лежавший на столе. Мгновенно представив, сколько все эти сокровища могут весить, он почувствовал беспокойство.
 — Кстати, жрецы запретили любое передвижение по городу лошадей и повозок, — торопливо сообщил он. — До пристани придется идти пешком.
   Эльнас усмехнулся.
 — Не волнуйся. Все, что есть в тиллской библиотеке, навсегда останется в ней. Да будет тебе известно: на каждом предмете, который поместили сюда на сохранение, была поставлена сливовая печать. И то, на чем она стоит, вынести отсюда не удастся.
 — А что случится, если вынести? — тут же с любопытством спросил Рон, на этот раз с интересом поглядев на массивный фолиант.
 — Дух-хранитель библиотеки придет за ее имуществом.
   Рон недоверчиво усмехнулся про себя. «Ну конечно, — подумал он, — дух-хранитель, как же».
 — А на этой книге где печать? — спросил он.
 
   Эльнас закрыл фолиант, перевернул плотную кожаную обложку и указал на маленький цветной рисунок, изображавший ветку, на которой висело три спелых сливы.
   
 — Вот, — сказал он, чуть прикоснувшись пальцами к рисунку. — Охранная печать, созданная мастером Гирином. Он назвал ее «Холодный шепот в лепестках сливы». Слива символизирует долголетие, зиму, красоту, чистоту, отшельничество. Слива, если ты не знаешь, цветет в середине зимы и обладает удивительными свойствами сохранять материю. В шкатулку, сделанную из сливового дерева, положи кусочек мяса, и через год ты достанешь его оттуда свежим и неиспорченным. Если ты истолчешь сливовые семечки и полученный порошок смешаешь с мукой, хлеб, который ты испечешь, останется съедобным на месяцы. Если каждый день съедать по десятку слив, процессы старения в организме замедляются. Эту печать мастер Гирином создавал в первую очередь для того, чтобы спасти все эти кладези знаний от воздействия времени, от тления и ветшания. Но работая здесь, в тиллской библиотеке, он скоро понял, что кроме времени, книги нужно еще защитить от людей, которые желали похитить древнюю мудрость для единоличного пользования. И потому он привязал к печати одного мстительного духа, сумев обязать его исполнять функцию хранителя.
 
   Рон с большим сомнением слушал слова своего господина. За то время, что они были вместе, молодой человек привык с осторожностью относиться к рассказам Эльнаса Велоне. Старый маг считал своего слугу невеждой и любил подшучивать над ним. Рону всегда очень хотелось обрести какие-нибудь необычные магические способности, а потому поначалу он легко поддавался на эти провокации.
   
   Взять хотя бы случай с «веденским ведром». Однажды Эльнас Велоне принес необычный сосуд, сделанный из какого-то металла, похожего на серебро, и рассказал Рону, что это одно из трех знаменитых «веденских ведер». Что оно якобы сделано великим магом древности из металла, полученного из руды добытой из куска валуна, упавшего с неба. Если в ночь новой луны взобраться на вершину горы поближе к небесам, раздеться догола, надеть ведро на голову, принять третью позицию раскрытой лилии и так провести всю ночь до рассвета, то невероятная мудрость снизойдет на человека. Ибо веденское ведро — это чудесный проводник, который может соединить разум человека с беспредельной глубиной вселенского астрального поля, в котором хранятся все знания прошлого и будущего.
   
   И естественно, Рон так и сделал. Втайне от Эльнаса он проштудировал книгу «Путь безмыслия», нашел третью позицию раскрытой лилии и в следующее новолуние всю ночь голым просидел на ближайшем холме с ведром на голове. Старый маг так хохотал, когда узнал об этом, что у него закололо в боку. Молодой человек не любил вспоминать об этом. А также о массаже пупка.
   
   Эльнас рассказал ему, что если особым образом массировать свой пупок, можно необычайно развить энергетический центр организма, который находится как раз внизу живота, на два пальца ниже пупка. Что якобы пупок напрямую связан с этим центром. А если этот центр развит гармонично и всесторонне, то человек становится способным на многие удивительные вещи. А именно: разбивать стены, выдерживать прямой удар меча, переносить огромные тяжести, передвигаться с немыслимой скоростью, видеть в темноте, чувствовать запахи как собака, исцелять себя и других, легко обходиться долгое время без пищи и воды, ходить по углям, подпрыгивать на высоту трехэтажного дома и так далее.
   
   В общем, Рон часами указательными пальцами обеих рук массировал себе пупок, после чего, тщательно сконцентрировавшись на нижней части живота, для начала пытался разбить стену. Но все закончилось раздраженной кожей вокруг пупка, ушибленными кулаками и закатывающимся от смеха Эльнасом Велоне. Тогда Рон пообещал себе, что больше он не попадется на эту удочку. Но через некоторое время он загорелся новой идеей. Мазью для полетов, основанной на укропе.
   
 — Человек не летает только потому, что боится упасть, — пафосно возвещал старый маг, подсовывая своему слуге старинный манускрипт с тайным рецептом волшебной мази.
 
   Три дня потом Рон ходил с ушибленным задом, с зеленоватым оттенком кожи и благоухая укропом. В другой раз хозяин как бы между делом поведал ему о том, что добыл секретный рецепт древней настойки, позволяющий человеческому организму перейти на новый уровень существования, а именно: потреблять всю необходимую энергию не из грубой пищи, а прямо из космоса, от солнечных лучей, от звездных ветров и прочих таинственных энергий, которые якобы пронизывают пространство во всех направлениях. Стоит только начать пить эту настойку по стакану три раза в сутки и ходить как можно более раздетым на открытом воздухе, и через несколько дней надобность в пище пропадает, а также, соответственно, и в процессе дефекации. Останется только изредка пить воду.
   
   Рон был необычайно воодушевлен такой возможностью и вскоре потихоньку стащил бумагу, на которую Эльнас переписал древний рецепт с папирусного свитка. На изготовление настойки ушло три дня, после чего Рон принялся пить ее и ходить полуголым по улицам. Вытерпел он ровно два дня: на второй вечер он схватил буханку горячего хлеба и съел ее всю за раз. Он так и не понял, была ли это очередная шутка его господина или он просто не продержался нужного количества времени.
   
   Иногда он напрямую просил Эльнаса Велоне обучить его хоть какой-нибудь магии, на что тот неизменно отвечал, что научить, конечно, можно, но только в случае Рона это будет бесполезно.
   
 — Понимаешь, — втолковывал ему старый маг, — кроме знаний необходимы некие врожденные умения. Как в пении: если у тебя нет голоса и музыкального слуха, то сколько ты ни изучай нотную грамоту и высоту звуков, ты не будешь хорошо петь. Тебе это просто не дано.
 
   И Рон удовлетворялся этим объяснением, хотя и подозревал, что Эльнас Велоне просто не хочет по каким-то своим причинам передавать кому-либо свои умения. На настоящий момент единственная магия, которой владел Рон, — это карточные фокусы и прочие хитроумные манипуляции с колодой, которым он обучился еще в прошлой жизни — той, что у него была до того, как он встретился с этим странным человеком без возраста и национальности.
   
 — Ну и к лучшему, — заключил Рон. — Наверно, нам пора, капитан Лиен вечно ждать не будет.
 — Будет, — усмехнулся Эльнас. — Будет.
 
   Старый маг еще раз оглядел то, что лежало на столе. На миг его взгляд задержался на недоеденном яблоке, затем он развернулся и решительно зашагал к выходу. Рон с облегчением последовал за ним. Ему хотелось как можно быстрее оказаться вне пределов Тилла.



   7

   Гилоу Асвиард и его помощник быстро шагали к лагерю линуэвцев.
 — Как все прошло? — с нетерпением спросил наконец Риват Нуарес, не дождавшись от князя никаких слов.
 
   Гилоу покосился на своего офицера и сказал:
 — Да в общем нормально. Кстати, а где твоя шляпа?
 — Шляпа? — Риват провел ладонью по своим волосам и пожал плечами. — Не знаю, в палатке, наверно, оставил. А что?
 — Да ничего, просто я сказал генералу, что, когда ты снимешь свою шляпу, это будет сигналом двадцати нашим лучшим лучникам, расставленным вокруг шатра главнокомандующего, стрелять в королевских солдат, которые будут мешать нам уйти.
 
   Риват Нуарес с изумлением поглядел на князя и даже остановился. Но Гилоу не собирался ждать его, и молодой офицер поспешил за своим командиром.
   
 — Боюсь, я не только шляпу забыл, но и лучников не расставил, — усмехнулся Риват.
   Гилоу ничего не ответил. Через некоторое время Нуарес осторожно поинтересовался:
 — Что, все так плохо?
 — Да нет, теперь уже все хорошо. Я, как и хотел, иду в город.
 
   Риват ничего не сказал. Дальше они шли молча. Сквозь теплую звездную ночь, мимо пылавших оранжевых костров, мимо шатров, палаток и навесов, минуя редких солдат и офицеров, торопившихся по своим делам. Гилоу тоже спешил: где-то на краю его сознания вертелась мысль, что генерал может в любой момент передумать, а потому в город нужно было уйти как можно быстрее.
   
   Когда они подошли к шатру князя, Риват Нуарес с усмешкой сказал:
 — Я схожу за шляпой.
 — Постой. Зайдем внутрь.
   В шатре, чуть помедлив, он закончил:
 — Ты останешься здесь.
 — Что?!
   Гилоу вздохнул.
 — Пойми, ты нужен мне здесь.
 — Что значит «здесь»?! — возмутился Риват. — Вы же слышали, что рассказывали эти несчастные люди из Тилла. Там же сплошной разбой и резня. И вы хотите, чтобы я отпустил вас туда одного?
 — Риват, ситуация непростая. И мне нужен здесь человек, на которого я могу полностью положиться. Это только ты. Ты должен остаться и сберечь мою армию. А в городе со мной ничего не случится. Я просто хочу посмотреть, что там происходит на самом деле, и все.
   На лице Ривата отражалась та буря, что бушевала у него внутри. Некоторое время он просто не знал, что сказать, с чего начать.
 — Просто посмотреть, — наконец произнес он с горькой усмешкой. — Конечно. И от кого нужно беречь вашу армию?
 — Я думаю… вернее, я даже уверен, что Хакто не станет предпринимать никаких враждебных действий по отношению к нам, но тем не менее я хочу, чтобы ты контролировал ситуацию здесь.
 — Враждебных действий… о чем вы говорите?
 
 — Он угрожал мне арестом, если я не откажусь от мысли войти в город, я же, в свою очередь, угрожал ему взяться за оружие, если он попытается что-либо предпринять против меня или моих людей. В конце концов мы сошлись на том, что он разрешает мне с одним из моих людей войти в Тилл, но думаю, в глубине души он чувствует себя задетым. И… — Гилоу неопределенно помахал рукой.
 
 — Может, ну его к лешему, этот Тилл?! — в сердцах воскликнул Риват. — Пусть они там резвятся как хотят, нам-то что за дело?
 — Я сделаю как решил, — твердо проговорил Гилоу. — Я хочу точно знать, в чем я тут участвую.
 — Может, лучше не знать? — со вздохом спросил Риват.
 
 — Может, и лучше. Но я все равно пойду. Твоя задача — быть мудрым и дальновидным. Ты должен ни в коем случае не допустить столкновений с королевскими солдатами. Только если будет прямое нападение, но я уверен, что этого не произойдет. Хакто, конечно, вспыльчивый человек, но достаточно благоразумный. Но ты должен остудить все горячие головы с нашей стороны, если нас будут как-то задирать или провоцировать. Вам ясно, господин капитан?
 
   Риват расправил плечи и посмотрел на своего повелителя холодно и отчужденно.
 — Вполне, домин.
 — Не дуйся. Я больше всего на свете хотел бы, чтобы ты прикрывал мне спину, но я хочу, чтобы мои ребята остались целыми и невредимыми, и потому, скрепя сердце, приказываю тебе остаться здесь. Я знаю: ты сможешь во всем разобраться и все сделать правильно, если будет нужно. А со мной пойдет Ольмерик. Ведь он наш лучший… — Гилоу чуть споткнулся, решив, что зря это упоминает, — мечник. После тебя, разумеется.
 — Вы же только посмотреть собираетесь, и зачем это вам тогда лучший боец-мечник, непонятно.
   Гилоу вздохнул.
 — Риват, времени совсем нет.
 
   Когда Нуарес ушел, Гилоу начал переодеваться. Он не хотел входить в город в своих княжеских одеяниях, предпочитая выглядеть скромнее и незаметнее.
   
   Повелитель Линуэвии стоял в одних белых подштанниках и нижней рубашке перед длинным столом и разглядывал лежавшие на нем кольчуги, латы, оружие и предметы одежды. «Может, и правда, ну его к лешему, этот Тилл, — подумал он, — чего я хочу добиться этим на самом деле?». Натягивая плотную стеганую куртку, прошитую из нескольких слоев холста и набитую паклей, он чувствовал, как сомнения в его душе набирают силу, разгораясь от брошенной им искры. Как же он жалел теперь, что оказался замешанным в этом грязном деле. Он понимал, что весть об этой кровавой резне ураганом пронесется по всем семи королевствам и через Валханну до самого Кангарда. Эта жуткая ночь войдет в историю, и уже никогда ему не отмыться от участия в этой мерзости. Так чего же он хочет? Войти в город и воочию лицезреть все те ужасы, о которых рассказывали бежавшие горожане? Чтобы всегда помнить о них? Это что, своего рода бичевание?
   
   Гилоу выбрал самую короткую кольчугу и некоторое время мял ее в руках. Затем начал надевать её, и снова сомнения одолели его. Зачем ему кольчуга, он собирается с кем-то сражаться там? Это был какой-то бред, Риват прав. Он не сможет никого спасти, он только подвергнет опасности себя и молодого Ольмерика, да и вообще всех людей, которые доверяли ему, которые пришли сюда за ним, чтобы защищать мирных горожан от маранских пиратов, а не участвовать в истреблении ни в чем не повинных рунадцев. А когда они войдут в город, Ольмерик ведь тоже увидит, чему они способствовали, и ему придется жить с этим до конца их дней. Нет, это  неразумно. И никому не нужно.
   
   Гилоу надевал облегающие кожаные брюки, толстый суконный кафтан, сапоги, тяжелый широкий плащ с капюшоном, и его движения становились все медленнее и медленнее. Он продевал в петли деревянные пуговицы, застегивал пряжки ремней, завязывал шнурки, поправлял перевязь с мечом, пояс с кинжалом и двумя ножами, и все меньше и меньше ему казалось это нужным. Он просто смешон в своем отчаянном акте жалкого искупления. Ему следует остаться здесь, в лагере, дождаться рассвета, закончить свои обязательства перед монархом Рунады и покинуть эти края как можно скорее. Это будет правильно.
   
   Гилоу задернул полы плаща и некоторое время стоял не шевелясь. Он погряз в этом деле вместе с генералом Хакто, и остаться чистым уже не получится, а усугублять ситуацию, входя в город и с головой погружаясь в эту кровавую резню, просто бессмысленно. Или неужто он все еще лелеет надежду, что на самом деле все не так ужасно, как описывают беженцы, мол, у страха глаза велики и бедные маннаи просто преувеличивают?
   
   Гилоу услышал шаги и повернулся к выходу. Нужно было принимать окончательное решение. В шатер влетел молодой гвардеец.
   
 — Мой повелитель, там полковник Альгонде, он требует вас к себе, — задыхаясь, быстро проговорил он.
 — Требует? — холодно уточнил Гилоу Асвиард.
 — Да. С ним тьма его солдат. Мы не пускаем их в лагерь, а один он проходить не хочет. Он у южного входа. — Гвардеец говорил возбужденно и сбивчиво, глаза его взволнованно горели, а в руках он мял свою вязаную черную шапочку с белой эмблемой Линуэвии.
   Но Гилоу не шевелился. Он пристально смотрел на вестового, пока тот наконец не сник и не начал дышать гораздо тише.
 — Ты считаешь, что я должен исполнять требования полковника рунадской армии?
   В неверном свете двух жаровен и нескольких свечей повелитель Линуэвии увидел на лице молодого человека смятение. Тот явно уже крайне сожалел о том, что в качестве вестового выбрали именно его. Но он собрался с духом и, стараясь говорить не спеша и ровно, произнес:
 — Простите, домин. — Пауза. — Мне что-нибудь передать полковнику?
 — Да. Передай: пусть ожидает, я скоро буду.
 
   Гвардеец, прекрасно понимая, что полковнику такой ответ, не понравится, тем не менее только кивнул и молча вышел.
   
   Гилоу задумчиво поглядел на деревянный столб, подпирающий вершину шатра. «Ну что ж, совсем неплохой выбор», — мысленно похвалил он генерала Хакто. Гилоу считал полковника Альгонде вполне здравомыслящим и рассудительным офицером и решил, что он, конечно, будет честно исполнять данный ему приказ, но накалять ситуацию, скорее всего, не станет. Хотя ведь еще неизвестно, что приказал ему Хакто. У него мелькнула мысль дождаться Ривата с выбранными им мечниками, но он не стал.   
   
   У южного входа в лагерь царило глухое напряжение. Место было освещено двумя кострами, которые поддерживали линуэвские гвардейцы, несшие караул, и множеством факелов в руках рунадских солдат. Между кострами, как бы преграждая путь незваным пришельцам, возвышалась фигура молодого лейтенанта. Он стоял не шевелясь, спиной к лагерю, его левая ладонь покоилась на рукояти меча, а мрачное лицо было полно решимости.
   
   Напротив него, метрах в трех, также без единого движения застыл полковник Альгонде — высокий, широкоплечий мужчина лет сорока пяти. Его, в общем-то, открытое и доброе лицо с аккуратно подстриженными бородой и усами сейчас было хмурым и серьезным. Одет он был как на парад: в черный длинный камзол, расшитый алою нитью, поверх которого, прекрасно подогнанные по фигуре, крепились стальные латы с золотыми узорами; облегающие темные брюки — опять же с золотой и алою вышивкой, высокие сапоги и роскошный длинный черный плащ с красным подбоем. В центре живота, на поясе, висел меч, на длинной рукояти которого в данный момент были сложены его ладони.
   
   Слева и справа от полковника, немного сзади, стояли два его младших офицера и дальше — рядовые солдаты с факелами в руках. Со стороны линуэвцев, кроме молодого лейтенанта, было еще четыре караульных гвардейца и больше никого. Внезапный приход столь многочисленного воинства к границе лагеря был, тем не менее, исполнен весьма тихо и никак не привлек внимания остальной части линуэвской гвардии. Однако молодой лейтенант, которого звали Дарайн, несмотря на столь явный численный перевес пришельцев, был готов любыми средствами исполнять свой долг и не пускать в лагерь посторонних. Единственное исключение он сделал лишь для самого полковника, но тот отказался пройти в лагерь один без своих людей, а Дарайн категорически отказался пропускать их.
   
   Наконец Альгонде поднял голову и посмотрел куда-то за плечо линуэвского лейтенанта. Последний оглянулся и с облегчением увидел приближающуюся фигуру своего повелителя. Дарайн отступил в сторону, пропуская Гилоу Асвиарда навстречу рунадскому офицеру.
   
 — Вы хотели меня видеть, полковник? — спокойно произнес правитель Линуэвии.
 — Да, домин, — так же спокойно ответил Альгонде и сделал шаг вперед. — Я имею приказ от генерала Хакто сменить ваших людей в оцеплении.
 
   Гилоу какое-то время разглядывал своего визави, будто пытаясь угадать, насколько откровенен с ним был главнокомандующий тиллского гарнизона. Но все же решил, что спрашивать полковника о причине подобного распоряжения — это лишь пустая трата времени.
   
 — Хорошо, я пошлю с вами своего офицера, он укажет вам наши посты и заберет моих гвардейцев. — Гилоу повернулся к лейтенанту. — Дарайн, пошли кого-нибудь за Рейником.
 
   Дарайн коротко поклонился и отошел к одному из костров, где что-то тихо и быстро сказал одному из гвардейцев. Последний торопливо удалился.
   
 — Это всё?
 — Боюсь, что нет, домин. Генерал Хакто также высказал пожелание, чтобы после того, как линуэвская гвардия будет снята с оцепления и вернется в лагерь, все ваши люди оставались в нем, не покидая его пределов, по крайней мере до рассвета.
   Гилоу усмехнулся.
 — Вы пришли сюда со столь многочисленной свитой для того, чтобы проследить, что это пожелание генерала будет воплощено в жизнь?
 — Буду с вами откровенен, господин князь: это только часть моих людей. Остальные под руководством моих офицеров подошли к вашему лагерю с востока, запада и севера. И да, я намерен проследить за тем, чтобы пожелание генерала было исполнено.
   
   У Гилоу мелькнула мысль пройтись на счет того, что вряд ли в этом много достоинства для полковника и его людей — быть надсмотрщиками за товарищами по оружию, но он, конечно, не стал этого делать.
   
 — Благодарю за откровенность, полковник. Поступайте как считаете нужным. Я согласен пойти навстречу странным пожеланиям генерала Хакто и прикажу своим людям оставаться в лагере до особого распоряжения. Однако в свою очередь высказываю убедительную просьбу, чтобы ни вы лично, ни кто-либо иной из личного состава армии Рунады не пересекал границы нашего лагеря. Я думаю, вы согласитесь, что эта просьба вполне законна в данных обстоятельствах. Уж если вы лишили нас своего доверия, то с какой стати нам в свою очередь продолжать питать доверие к вам?
 
 — На данный момент я не намерен вторгаться в пределы вашего лагеря, — сказал полковник.
   Гилоу усмехнулся.
 — Боюсь, отсутствия такого намерения у вас в данный момент недостаточно для нас. Я хотел бы услышать, что вы даете мне слово, что этого не будет.
 — Вы же понимаете, что я не могу дать подобного обещания. Я солдат и подчиняюсь приказам. Откуда мне знать, какими они будут в будущем.
 — В самом деле, откуда нам знать, что еще взбредет в голову вашего доблестного главнокомандующего.
   Глаза полковника вспыхнули, и он крепче сжал обеими руками свой меч.
 — Ваши слова весьма неучтивы, господин князь.
 — Так же, как ваши действия, сэвир.
   Альгонде отпустил рукоять меча и, стараясь говорить спокойно, сказал:
 — Я думаю, мы оба с вами прекрасно понимаем, что приказ о вторжении в ваш лагерь со стороны генерала Хакто крайне маловероятен, я бы даже сказал — абсолютно невероятен. И хотя я не могу вам предоставить мое слово, я уверен: вы понимаете, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы подобного не произошло.
 
   Со стороны лагеря послышались торопливые шаги и бряцанье оружия. Гилоу оглянулся и увидел, что приближается большая масса людей. Когда они подошли к свету костров, он увидел во главе толпы вооруженных мужчин Ривата Нуареса и молодого Ольмерика, одного из лучших линуэвских мечников, также он разглядел лейтенанта Рейнека. Первый помощник князя быстро оглядел место действия и, приблизившись к своему командиру, прошептал ему на ухо, что рунадские солдаты окружают лагерь, что он приказал поднять всех по тихой тревоге, усилить караулы в четыре раза, добавить новые посты и быть всем при оружии и в готовности. Гилоу молча выслушал его и снова повернулся к полковнику.
   
 — И что все это значит? — махнув рукой в сторону прибывшей подмоги, спросил Альгонде.
 — Что именно?
 — Зачем здесь столько ваших вооруженных людей, домин?
   Гилоу пожал плечами.
 — Несколько странно слышать подобный вопрос от вас, господин полковник. Вы военный человек и должны понимать, что вряд ли мы спокойно и благодушно будем наблюдать, как многочисленные группы вооруженных людей окружают наш лагерь, беря нас, по сути дела, в блокаду с совершенно неясными для нас целями. Я думаю, вполне естественно, что мы вооружились и бодрствуем. К тому же вы сами изволили заметить недавно, что будущие приказы вашего командования вам неизвестны, то есть ожидать можно чего угодно.
 — Я думаю, вы прекрасно понимаете, домин, что никто не желает кровопролития, а подобное противостояние лишь усиливает напряжение.
 — Полностью с вами согласен, но однако же я думаю, вы согласитесь, что это противостояние начали не мы. И вообще, давайте уже заканчивать. Вот лейтенант Рейнек, он отведет вас к нашим постам в оцеплении.
 — Это еще не все. Мне приказано сопроводить вас и одного человека из вашей личной охраны до границ города.
 — Хорошо. — Гилоу повернулся к Ривату и остальным. — Ольмерик, ты готов?
   Только молодой человек открыл было рот, чтобы ответить на вопрос, как за спиной Гилоу раздался голос полковника Альгонде:
 — А также, господин князь, вы должны выдать мне горожан, которых вы приняли в свой лагерь вопреки приказу главнокомандующего.
 
   Ольмерик закрыл рот, так и не сказав ни слова. Гилоу медленно обернулся к полковнику. Князь уже было вполне уверился, что генерал Хакто решил не переступать черты и что они оба понимают, где и в чем следует уступить друг другу, как внезапно все переменилось. Он посмотрел в открытое лицо Альгонде: было очевидно, что тому явно не нравится то, что ему приходится делать, но приказ есть приказ.
   
 — О чем вы говорите? — тихо спросил Гилоу.
 — Мне сообщили, что вы пропустили через оцепление около десятка беженцев из Тилла и сейчас укрываете их в вашем лагере. Я имею приказ водворить их обратно в город.
 
   В первый момент Гилоу подумал, что будет проще всего солгать и сказать, что никаких беженцев в линуэвском лагере нет. Да, он совершил ошибку, рассказав о них Хакто, но теперь он может легко все переиначить. Но Альгонде наверняка имел определенные инструкции на этот счет: либо настоять на проверке лагеря, либо потребовать от Гилоу слово офицера, клятву честью, что это правда. Ни то ни другое его не устраивало. И он понял, что если начнет лгать, то поставит себя и своих людей в глупое и, возможно, опасное положение.
   
   Он оглянулся на Ривата Нуареса. Тот стоял совсем рядом, и по его глазам правитель Линуэвии понял, что тот готов к любому его приказу. Гилоу скользнул по лицам других своих воинов, и везде он видел только одно: они готовы сражаться. Тут он обратил внимание, что его первый помощник в шляпе. Он протянул руку, снял с него головной убор и водрузил его на себя, затем чуть улыбнулся ему и слегка коснулся полей шляпы двумя пальцами. Риват, кажется, все понял и, отступив назад, исчез за спинами своих товарищей.
   
   Гилоу повернулся к полковнику. Тот глядел на него чуть вопросительно: возможно, надевание шляпы именно в этот момент показалось ему странным. А может быть, и подозрительным, если Хакто рассказал ему действительно все, подумал он, но, впрочем, вряд ли генерал стал рассказывать о том, как ему угрожали.
   
 — К сожалению, на этот раз я не могу пойти вам навстречу, — сказал Гилоу. — Эти люди останутся здесь, под защитой линуэвской армии, и вернутся в город только по своему желанию.
 
   Полковник чуть отклонил голову назад, словно хотел взглянуть на собеседника с другого угла, издали, чтобы попытаться понять, что за несуразицу тот только что сказал.
   
 — Эти люди должны вернуться в город немедленно, сейчас. Вы же понимаете: весь смысл того, что мы держим Тилл в окружении, именно в том, чтобы никого не выпускать из него.
 
 — Я понимаю, — согласился Гилоу. — Но произошло так, как произошло, и эти несчастные оказались здесь, в нашем лагере. И они останутся здесь, сколько захотят, и вернутся в Тилл, когда пожелают.
 
   Полковник оглядел своих солдат, стоявших слева и справа от него, и проговорил:
 — У меня приказ забрать у вас этих людей, и для всех будет лучше, если вы отдадите мне их без принуждения.
 — Не для всех, господин полковник, — с грустной улыбкой произнес Гилоу. — Не для всех.
 — Не играйте словами, — резко сказал полковник.
 — А вы — жизнями, — так же резко ответил Гилоу.
 — Вы угрожаете нам, домин?
 — Я говорю о жизнях этих горожан, а не о наших с вами. Это люди, Альгонде, такие же, как мы. Они до смерти напуганы, они только что вырвались из места, где их преследовали и истребляли как животных, и вы хотите, чтобы я отправил их назад? Этого не будет.
 — Они должны вернуться, — твердо сказал рунадский офицер.
 
   Гилоу некоторое время разглядывал его, как будто не понимал, кто перед ним. Потом заговорил неторопливо, аккуратно подбирая слова:
 — Я знаю тебя достаточно давно, Альгонде Жуан Бройе, доблестный рыцарь Ордена Белой птицы. Ты служил в личной гвардии Её Величества королевы Вероники Рыжей, ты бился на Эдриановом валу против дикой орды голгов, ты сражался и на суше, и на море против кайхорских пиратов, твоя отвага и благородство восхищают меня, и для меня было честью быть твоим товарищем по оружию в наших общих битвах. Но сегодня ночью я готов обнажить свой меч против тебя и твоих людей, потому что я считаю, что я прав, а ты и твой генерал — нет. И ничто не переубедит меня в обратном. Но прежде чем мы начнем лить кровь друг друга, подумайте вот о чем, господин полковник. Я и мои солдаты будем защищать жизни десятка запуганных и затравленных людей, пусть неизвестных нам, но искавших у нас помощи и защиты, доверившихся нам, — а за что будете сражаться вы? За молчаливое одобрение короля убивать своих подданных, купленное одурманенными от власти жрецами за кровавые деньги? За право быть соучастниками омерзительнейшего заговора против людей иной веры? Постойте, не возражайте, дослушайте до конца. Я знаю, что я погряз в этом так же, как и любой из командиров окружившей Тилл армии, и я не пытаюсь спасением этих десяти человек как-то обелить свое замаранное теперь имя. Я никогда не позволил бы себе и своим людям участвовать в этом грязном деле, затеянном верховными жрецами и интриганами рунадского двора, но, к сожалению, я не был достаточно дальновиден и прозорлив, чтобы понять, что тут затевается, пока не стало слишком поздно. Однако теперь я сделаю все от меня зависящее, чтобы по крайней мере эти десять маннаев остались живы, — я буду сражаться за них, потому что так мне велит моя совесть, как бы пафосно это ни звучало. И если вы все же решите столкнуть своих солдат с моими, обрекая товарищей по оружию убивать друг друга, я хочу, чтобы вы до конца понимали: это не выбор генерала Хакто, это ваш выбор, только ваш.
 
   Гилоу замолчал. Полковник мрачно смотрел на него. Ему явно было тяжело принять решение. В этот момент сзади к Гилоу подошел Риват и очень тихо прошептал ему на ухо, что лучники готовы и выстрелят, как только князь снимет шляпу.
   
   Наконец Альгонде произнес:
 — Вы правы, домин, незачем лить кровь наших солдат. Давайте решим этот вопрос поединком. Если в живых останетесь вы, маннаи не вернутся в город, пока сами этого не пожелают, если в живых останусь я, ваши люди отдадут мне их.
 
   Взгляд Гилоу стал ледяным. Первым его побуждением было скинуть тяжелый плащ и выхватить меч, но он сдержал себя.
   
   Полковник поставил его в сложное положение. Если он откажется от поединка, в этом кто-то недалекий вполне может усмотреть страх, и более того — где-то глубоко его тревожила глупая мысль, что и Альгонде рассчитывает, что он откажется от поединка именно по этой причине. Это было смехотворно, полковник прекрасно знал, что он за человек, но даже легкая тень подозрения того, что рунадский офицер считает его трусом, приводила Гилоу в яростную дрожь. Но если он примет вызов, чего он добьется? Либо он убьет хорошего человека, действительно хорошего, честного и благородного, убьет ни за что и лишь ради выгоды короля и жрецов, либо погибнет сам. В последнем варианте его людям придется столкнуться с весьма тяжелым выбором: или продолжать его волю и защищать маннаев ценой собственной жизни, либо предать то, ради чего он погибнет. Разве он вправе заставлять их делать это? Со всей искренностью души он ненавидел тиллских жрецов и рунадского короля — тех, кто ради собственной наживы заставляли нормальных людей сцепляться друг с другом, как дикие псы.
   
 — Как пожелаете, сэвир, — холодно проговорил Гилоу. — Я готов сойтись с вами в поединке в любой момент, но если я погибну, мои люди продолжат защищать маннаев без меня так же, как и со мной.
 
   Они смотрели друг другу в глаза и не шевелились. У одного был приказ его командира, у другого — приказ его совести, и оба считали неправильным нарушить его. «Будь ты проклят, Хакто, — подумал Альгонде, — ну почему ты выбрал меня?». Полковнику никак не удавалось избавиться от неприятной мысли о том, как бы на него посмотрела Рыжая Вероника, если бы узнала, что её доблестный рыцарь нападает на своих братьев по оружию за то, что они хотят спасти от гибели жалкую горстку перепуганных иноверцев. А что бы сказал командарм Кин-Заро, руководивший обороной на Эдриановом валу, если бы узнал, что один из его лейтенантов пытается обречь на смерть беззащитных горожан и ради этого поднимает меч на своих же людей? Неважно, что они из другой страны. Они сражались бок о бок и были своими — гораздо более своими, чем могут быть жители одного государства; их породнило холодное дыхание смерти, и это родство было гораздо крепче многих уз на этой земле. «Проклятый линуэвец, — подумал полковник о князе, — ты знал, о чем говорить». Внезапно напряжение отпустило Альгонде. Он понял, что на самом деле все просто: он не в силах исполнить этот приказ генерала, и неважно, что будет потом. Трибунал, лишение должности, звания, наград. Может быть, даже казнь, хотя, конечно, это маловероятно: Хакто вряд ли станет позорить себя убийством человека, который отказался обрекать на смерть десяток горожан, своих товарищей по оружию и своих подчиненных.
   
 — Кто с вами идет? — спокойно спросил он.
 — Что? — немного растерянно произнес Гилоу.
 — Кто тот человек, что идет с вами в Тилл?
   Гилоу не отрываясь смотрел на рунадского офицера. Осознав, что все кончено и вопрос о маннаях, укрывшихся в лагере линуэвцев, закрыт, он еще раз поздравил Хакто — и себя заодно, — что генерал выбрал именно этого человека. Он обернулся к своим людям и, посмотрев на Ольмерика, почти весело спросил:
 — Ну что, великий мечник, готов к прогулке?
 — Конечно, домин, — улыбнулся молодой человек.
   Гилоу посмотрел на своего заместителя и сказал тихо:
 — Спасибо, — и коснулся двумя пальцами шляпы. — Я передам ее тебе с Рейнеком, пусть она пока будет наготове, но уже на твоей голове.
   Они прекрасно поняли друг друга, и Риват Нуарес чуть заметно кивнул.



   8

   Лумис стоял, оперевшись левой рукой о фонарный столб, и глубоко дышал, ожидая, пока рассеется туман перед глазами. Как ни странно, сейчас он чувствовал себя не так уж и плохо, просто иной раз находила слабость, голова начинала кружиться и перед глазами плясали цветные пятна.
   
   Где-то на самой периферии зрения, как из тумана, возник человек. Лумису понадобилось время и определенные физические усилия, чтобы заставить свое внимание остановиться на нем. Это был плотный широкоплечий мужчина с гладким полным лицом добропорядочного и успешного горожанина. На его круглой голове несколько раз была намотана яркая золотая ткань, а в правой руке он держал прямую длинную отполированную дубинку.
   
 — …с его святым воинством. Так что, с кем ты сегодня ночью?
 
   Лумис с трудом сконцентрировался на том, что говорил «желтоголовый», однако начало беседы ускользнуло от него, и он пытался быстро сообразить, чего от него хотят. В это время за спиной «успешного горожанина» появились три его товарища, также с желтыми тряпками на головах и вооруженные разнокалиберными палками. Все они, с печатью глубокого осознания важности собственной миссии на лицах, хмуро и подозрительно глядели на незнакомца.
   
 — Да ты пьян что ли? — прищурившись и чуть наклонившись вперед, поинтересовался «успешный горожанин».
 — Ладно, Ролха, идем, — обратился к нему один из «миссионеров», стоявших сзади, — это не маннай. Они так коротко никогда не стригутся.
 
   «Успешный горожанин», которого один из его товарищей назвал Ролхой, пристально всматривался в державшегося за фонарь человека.
Лумис попытался улыбнуться ему. Улыбка вышла вымученной. Правой рукой он залез в прорезь, сделанную в его балахоне на спине и прикрытую специальным накладным клапаном. Его ладонь обхватила рукоять изогнутого ножа. Лумис не мог допустить, чтобы его забили до смерти эти ублюдочные прихлебатели «святых братьев». И не допустит, ни за что. Он так ясно представил себе, как устремляется вперед, немного влево и быстрым плавным дуговым движением рассекает лезвием ножа шею с правой стороны «успешного горожанина», что его начала бить мелкая дрожь от возбуждения и яростного желания сделать это.

   Он годами тренировался в ножевом бое с одним или несколькими противниками. Теперь он автоматически фиксировал местоположение каждого из «желтоголовых» и также автоматически вырабатывал траекторию своих движений и своих ударов. На каждого противника по одному, каждый удар должен быть смертельным или по крайней мере выводящим из строя надолго. По шее, по глазам, по животу, по сухожилиям запястий и голеней, по основным артериям. Перемещаться так, чтобы перед ним всегда был только один из противников, прикрывая его от остальных. Они уверены в своей силе и безнаказанности. Четверо здоровых мужиков с палками против одного тощего болезненного вида дрожащего в своем балахоне молодого человека. Эта уверенность делает их невнимательными, несобранными и расслабленными, хоть они и изображают хмурый озабоченный вид, который должен отражать, по их мнению, всю степень возложенной на них ответственности. Но это лишь на поверхности, внутри это просто дикие резвящиеся животные, которые считают, что забивать людей палками — это и есть настоящее достойное развлечение для таких отважных и брутальных самцов, какими они, по собственному мнению, являются. Их надо убить, пока они не напуганы и не собраны, и Лумис знал, что его движения не задержит ни жалость, ни какие-то убогие размышления о том, что эти четверо в общем-то тоже в каком-то роде люди. Для него они были самыми настоящими нелюдями.
   
   Внимательный взгляд Ролхи превратился в презрительный, улыбка молодого человека показалась ему глупой ухмылкой отупевшего пьянчужки.
   
 — Может, все-таки проверить у него шею? — предложил один из «миссионеров».
   Откинутый на спину капюшон и складки воротника балахона надежно закрывали заднюю часть шеи молодого человека — то место, где у маннаев была вытатуирован «инфина».
   Лумис поднял взгляд вверх, похлопал ладонью по металлическому столбу и с улыбкой медленно протянул:
 — Фона-арь.
 — Фона-А-А-арь! — яростно тряся головой и оттопырив губы, передразнил его Ролха. — Дебил синюшный. Тут город от всякой мрази надо очищать, а этот глаза залил и счастлив.
 
   К широкоплечему Ролхе приблизился один из его товарищей. Это был стройный невысокий мужчина лет тридцати пяти. С благообразными чертами лица, проницательным взглядом маленьких глаз, аккуратной козлиной бородкой и одеянием, в котором явно присутствовала нотка щегольства. Он резко отличался от Ролхи, коего он про себя считал недалеким примитивным мужланом. Несомненно, что о себе он был другого мнения, полагая, что он личность интеллектуальная, прозорливая и утонченная. Лумису хватило одного короткого взгляда, чтобы прочитать все это по лицу козлинобородого. Кроме того, молодой человек заметил, что у него на поясе хороший длинный кинжал с костяной рукоятью. Это, конечно, еще не означало, что его владелец привык и умел им пользоваться, — больше шансов было за то, что он нацепил его на себя ради пущего эффекта, но Лумис тут же поменял направление своей первой атаки. Теперь он был намерен броситься между Ролхой и его утонченным другом и сначала нанести смертельный удар по шее последнего.
   
 — Я все-таки думаю, надо его проверить, — веско и значительно произнес козлинобородый.
 
   Лумис ощутил, как волна дурноты и жара снова накатывается на него. Он испугался: приступ мог помешать ему атаковать, и тогда эти «желтоголовые» вполне могут прикончить его. Он задрожал и на этот раз схватился за столб по-настоящему, чтобы не упасть. Ждать было нельзя, он не должен рисковать своей миссией, — Лумис начал вытаскивать нож.
   
 — Да брось ты его, он же пьянющий, — пророкотал Ролха, — еще сблюёт на тебя.
   Он фамильярно обнял козлинобородого за плечи, увлекая его прочь.
 — Да даже если он маннай, что с того?! — весело говорил Ролха. — Пусть живет и позорит свой народ. Нам только на руку это.
   За своими предводителями поспешили двое остальных поборников чистоты нации. Один из них вдруг резко замахнулся палкой на убогого пьянчужку. Последний глупо икнул и попятился. Желтоголовый ухмыльнулся.
 — Вот же скот, — сказал он своему товарищу.
 
   Лумис смотрел им вслед, и пронзительная тоска и страх разрывали ему сердце. Через несколько часов он умрет — это было неизбежно, а эти чудовища будут жить дальше. И страх смерти, и тоска бессмысленности всего, что он делал, наполняли его душу. Он огляделся по сторонам, соображая, где он находится. Это была Звездная улица — одна из самых красивых и романтичных в городе. Влюбленные пары часто проходили здесь, мимо цветущих клумб и причудливых фонарей, направляясь к холму на западе Тилла, откуда они наблюдали падающие звезды. В определенные недели их были целые россыпи, в другое же время считалось большой удачей увидеть хотя бы одну. И если влюбленные замечали одинокую искру, они радовались как дети и спешили загадать желание быть вместе навсегда.
   
   Как странно, думал Лумис, одни и те же люди любуются звездным небом и забивают до смерти своих собратьев палками. Может быть, кто-нибудь из этой четверки «желтоголовых» тоже гулял здесь со своей возлюбленной, затем сидел с ней на холме и нежно нашептывал ей на ушко слова о счастье, которое она дарит ему. Но, впрочем, это вряд ли, усмехнулся молодой человек.
   
   Лумис подумал о направлении, в котором ему следует пойти. Он бродил по городу, пытаясь наткнуться на отряд Святой Гвардии, дабы доблестные воители схватили его как ненавистного манная и отправили на «очищение» к жрецам Ра-Адона. Но храбрые гвардейцы все как испарились, и молодой человек решил, что ему стоит подойти поближе к святая святых этого города — к Гелиокону. Он отпустил нож и, оттолкнувшись от фонарного столба, продолжил свой путь.



   9

   Капитан Лиен стоял, опершись на перила на палубе своей двухмачтовой шхуны «Марине», и глядел в сторону города. Непривычная темнота окутывала Тилл. Гирлянды огней уличных фонарей и окон домов сейчас по большей части отсутствовали. Лишь громада Гелиокона была как обычно ярко освещена. Кроме того, пламя пожаров то в одной, то в другой части города вносило свою лепту в иллюминацию обезлюдевшего Тилла. Да еще на пристани вдоль берега горели несколько костров.
   
   У капитана было тяжело на душе. Он прекрасно понимал, что сейчас творится в городе, и чувствовал облегчение при мысли, что между ним и берегом по крайней мере полмили соленой морской воды. Он бы, конечно, с гораздо большим удовольствием вообще покинул бы Тиллскую гавань, но он должен был дождаться своих пассажиров.
   
   Лиен повидал на своем веку всякого, и нельзя было сказать, что страдания других людей особо трогали его. Но когда до него даже на таком расстоянии доносились крики и в свою подзорную трубу, направленную на очередной возникший пожар, он видел бегущих по крышам людей, тела повешенных и бравые фигуры воинов храма с обнаженными мечами, ему становилось не по себе. Как-то досадно и противно от того, что все это вообще происходит. Его не волновали маннаи как таковые, но было что-то невыносимо гадкое для него в том, что толпы озверелых вооруженных мужиков убивают обычных горожан — людей, которые могут печь хлеб, шить одежду, заботиться о детях, но не умеют защищать себя с оружием в руках.
   
   Кроме того, Лиен искренне не любил жрецов — не только тех, что обосновались в Гелиоконе, а вообще всяких служителей любых культов. Он считал их хитрыми проходимцами, которые устроили свою жизнь за счет обмана и запугивания других людей. Лиен верил, что богов и богинь много и они разные: добрые, злые, — но всех их объединяла одна общая черта. Им не было абсолютно никакого дела до смертных. Люди от начала времен были предоставлены сами себе, и божественные силы никак не вмешивались в их дела. Может быть, потому — холодея от собственных крамольных мыслей, думал Лиен, — что им просто запрещено это делать. И он твердо верил, что у жрецов связей с богами и возможностей что-то получить от них ничуть не больше, чем у любого другого человека. Но обманом, спекуляциями, магическими фокусами и хитроумными толкованиями любых событий в свою пользу они заставляли верить людей, что это не так. Что будто бы они, жрецы, выше обычных смертных и что боги даровали им великую мудрость и частицу своей божественной силы, а главное — наделили их правом говорить от их имени. Это последнее особенно смешило и злило Лиена. Люди, так же как и любые другие представители рода человеческого, а зачастую и в гораздо большей степени погрязшие в похоти, чревоугодии, властолюбии и корысти, вдруг начинают объявлять ему волю богов. Когда он глядел на прихожан, внимающих с восторженными лицами наглым жрецам с маслянистыми глазами, капитану становилось до глубины души омерзительно от осознания человеческой глупости первых и человеческого же коварства последних.
   
   И сейчас, зная о том, что все, что творится в Тилле, инициировано одуревшими от золота и наркотиков жрецами Ра-Адона во главе с давно обезумевшим главным жрецом города Вамирой Онши, Лиен испытывал почти ярость. Но впрочем, это было где-то в самых потаенных глубинах его души. Капитан «Маринэ» давно научил себя сохранять спокойствие в самых немыслимых ситуациях и относиться к большей части того, что случалось в жизни, равнодушно и отстранено. И глядя на пылающий и терзаемый жестокой резней город, он не испытывал особых эмоций. Он просто ждал.
   
   Услышав за спиной шаги, он обернулся. Это был Дюнари, его старший помощник. Капитан испытал положительные эмоции при его появлении: ему нравился этот человек. Дюнари был высокого роста, широкоплеч, но при этом худ, сутул и бледен. Он не производил впечатления силы и уверенности в себе, но капитан знал, что это далеко не так, и не раз имел возможность в этом убедиться. Дюнари часто высказывал сомнения по всякому поводу, любил взвешивать все за и против, ему не нравились поспешность и необдуманность, но при этом в сложных ситуациях он мог стать быстрым, решительным и опасным. Он обладал немалой физической силой и, кроме того, был весьма опытен в маранском кулачном бою, в результате чего своих противников он отправлял в бессознательное состояние в течение нескольких секунд. Но такое случалось крайне редко: Дюнари был неконфликтным человеком и всячески старался избегать прямых столкновений. Прошлое его было туманно: его отец вроде был маранским пиратом, а мать откуда-то с севера, и её холодная кровь и прирожденная бледность явно победили в нем смуглость и горячность юга. Он не любил говорить о себе, а Лиен и не настаивал. Дюнари прекрасно разбирался в морском деле, чувствовал ветра и течения, умел обращаться с людьми, понимал в навигации, явно любил море и был честным человеком. Капитану этого было более чем достаточно.   
   
   Старпом встал рядом с Лиеном и посмотрел в сторону города.
 — Не понимаю, — наконец сказал он, — чего мы так возимся с этим далифийцем и его слугой, который, по-моему, порядочный проныра и жулик.
   Капитан усмехнулся.
 — Да, с ним надо держать ухо востро, а то он твое же добро тебе же и продаст, и ты еще и должен останешься.
 — Так может, нам сняться с якоря и уйти отсюда от греха подальше? Неровен час эти жрецы решат, что и корабли в гавани — это собственность храма или что мы тоже еретики и ждем очищения.
 — Мы будем ждать писаря и никуда без него не уйдем, — твердо сказал капитан.
   Дюнари немного помолчал, затем все же произнес с неудовольствием:
 — Сдался нам этот писарь, мы так рискуем из-за него! Ведь договаривались еще вчера отплыть, пока город не закрыли, а он не пришел. Записку только прислал, мол, ждите завтра. Слишком уж он какой-то важный для писаря, вам не кажется? Да и вообще он мне не нравится, ведь даже имени своего не говорит.
   Лиен посмотрел на собеседника.
 — Да имён-то у него как раз с избытком. Раффа, Алгундек, Таларис, Сиимгор — выбирай любое.
   Старпом покосился на капитана и спросил недоверчиво:
 — Это что, он так себя называет?
 — Да он себя никак не называет: писарь из Харзуанской библиотеки, путешествует по миру, переписывает древние книги — и все. Просто я однажды не выдержал и попросил сказать, как его хоть зовут, и он ответил мне так же, как я тебе. Вот имена, выбирай любое.
 — Но согласитесь, это же как-то странно, капитан. Да и откуда у простого писаря столько денег, чтобы по своему желанию гонять целый корабль через полмира?
 — Я не знаю, — спокойно ответил Лиен. — Но у нас есть договор, и я точно знаю, что не хочу его нарушать.
   Некоторое время оба молчали, затем Дюнари осторожно спросил:
 — Вы боитесь его, капитан?
 
   Лиен смотрел вдаль и не отвечал.
   
 — Хочу рассказать тебе одну историю, — сказал он спустя какое-то время. — Это еще до тебя было. Мы стояли в Алгаве, готовились к отплытию, писарь уже был на борту, у себя в каюте, Рон прохаживался по палубе, дышал свежим воздухом. Я следил за погрузкой, и вдруг по трапу поднимаются двое. Оба в длинных ниспадающих одеяниях из ветонского шелка — а может, чего-то другого, но ткань удивительная: черная, струящаяся, переливается. Может, жрецы какие-нибудь, может, еще кто — оба бледные, словно солнца отродясь не видели, под глазами круги, как фингалы, губы тонкие, синие, пальцы длинные, крючковатые, и ногти черные.
 
   Взошли на палубу, озираются. Увидели меня, поняли что я главный, и подошли ко мне. «Нам нужен Раффа из Ниира», — сказал один из них, и даже не сказал, а будто прошипел. И честное слово, во рту у него я заметил клыки раза в два длиннее обычных, хотя, может, и показалось. А пахло от них так, словно они только что со скотобойни. Я смотрю на них и не знаю, что сказать. Тогда мне писарь еще не сказал, что это одно из его имен, но я сразу о нем подумал. Стою, молчу. «Где он?» — шипит второй.
   
   Солнечный день вокруг, ветерок веет, Алгава шумит, а я как будто в темной холодной пещере стою и чувствую, как по спине мороз ползет. Надо бы сказать им, чтобы убирались вон с моего корабля, а рта раскрыть не могу. Тут Рон подходит, смотрит мне в глаза и говорит, что это, мол, к его господину и их пропустить надо, а я вижу, что ему тоже не по себе. В общем, кое-как выдавил из себя: пусть проходят.
   
   Спустились они втроем вниз, я наверху остался. Продолжаем грузиться. Все закончили. Команда вся на борту, отлив начинается, нужно отплывать. Уже, наверно, с час прошел, как эти в черном у писаря сидят. Я даже спускался вниз, проходил мимо каюты — там тихо, ни шума ни голосов. Поднялся наверх, зову одного из матросов, хочу ему сказать, чтобы пошел, вежливо постучался и поинтересовался, что? эти двое с нами поплывут, а самому аж поплохело при одной мысли об этом. Только рот раскрыл, смотрю — Рон появляется, спрашивает, почему мы не отходим. «А эти двое, — говорю, — что ли с нами останутся?» Он смотрит на меня таким честным открытым взглядом и заявляет, что, мол, они давно ушли и можно плыть. Только не могли они никуда уйти, я все время на палубе был, за исключением того раза, что к каюте писаря ходил, так что они никак не могли пройти мимо меня.
   
   Я матросов у трапа спрашиваю: «Уходили?» Те отрицательно головами качают. «Уходили, уходили, — жизнерадостно говорит Рон, — вы просто не заметили». И в глаза мне так странно смотрит: на лице вроде улыбка, а в глазах холод. В общем, вышли мы из Алгавы, а у меня на душе неспокойно. Как день ясно, что эти два нелюдя где-то на борту. Тогда уговор был писаря в Туниан доставить, и, пока мы туда не доплыли, я просто места себе не находил. Спать ложился — в одной руке кинжал, в другой сабля.
   
   Как только в Туниан приплыли и писаря с его слугой высадили, я корабль весь сверху донизу обыскал. Ничего не нашли: ни живых нелюдей, ни мертвых, ни хотя бы частей их тел — если писарь их, конечно, не съел. Шучу. Хотя тогда я был готов верить во что угодно. Если писарь и его слуга убили их, то куда они дели тела — непонятно. Даже если разрубили на мелкие части и потом как-то выбросили в море, это бы оставило кучу следов, да и не могли они сделать это незаметно: я глаз с них не спускал во время плавания, и матросы мои все взвинченные были, тоже за ними следили. В общем, вошли эти двое в каюту к писарю и исчезли из этого мира. Правда, потом при повторном осмотре его каюты я заметил на полу едва заметные пятна, как бы обугленные, словно здесь что-то жгли, а потом старательно затерли. — Капитан покачал головой. — Вот так-то.
   
 — И после такого вы считаете, что нам стоит иметь дело с этими людьми?
 
   Лиен пожал плечами:
 — А почему бы и нет. Я уже, наверно, лет пятнадцать имею дело с писарем, и он всегда честно и исправно оплачивал свои путешествия. Да причем в таком размере, что мне выгоднее возить по свету этих двоих, чем груз какого-нибудь зерна, вина, масла или благовоний — особенно рискуя тем, что груз будет попорчен, или вдруг на него упадут цены, или его отберут пираты. А кроме того, — капитан сделал паузу, как бы для того, чтобы придать весомость тому, что он собирался сказать, — с этим человеком на борту у нас всегда отличный попутный ветер. Всегда. И за все время, что мы перевозили его, мы никогда не попадали в более-менее серьезный шторм.
 
   Дюнари удивленно воззрился на него.
 — Что вы хотите этим сказать? Что он — кто?
 — Я не знаю. Может быть, он один из Восемнадцати Бессмертных.
   Дюнари улыбнулся.
 — Ну конечно! И этот Рон тоже?
 — В сущности, этот парень не такой уж плохой человек. Жадный, конечно, но по большому счету добродушный и веселый — особенно когда это не касается денег. А кроме того — вот как ты думаешь, сколько ему лет?
 
   Дюнари сделал неопределенный жест рукой:
 — Двадцать семь — двадцать восемь. В общем, не старый еще.
 — Ага, не старый. Тогда выходит, пятнадцать лет назад, когда я впервые увидел его, он должен был быть юным пареньком лет двенадцати–тринадцати, правильно?
 — Правильно.
 — А он тогда выглядел абсолютно точно так же, как и сейчас. Вот просто один в один. Ни моложе, ни старше.
   Дюнари с недоверием воззрился на хозяина «Маринэ».
 — Можешь не верить, — спокойно сказал капитан. — А можешь спросить у Альвика или Баруга — они и тогда плавали со мной. А можешь прослужить у меня еще лет тринадцать и убедиться в этом сам.
 — Вы что, серьезно хотите сказать, что слуга этого писаря — бессмертный? А тогда сам писарь кто?
 — Я говорю только то, что вижу. Я не знаю, кто такой писарь. Он всегда выглядел безвозрастным человеком в летах. Пятнадцать лет назад он выглядел так же, как и сейчас, но в случае с пожилым человеком это не так явно бросается в глаза — особенно для молодых людей.
 
 — Капитан, вы все это серьезно? Я плаваю с вами уже два года, и вы впервые мне рассказываете об этом.
 — Ну, ты особо не интересовался, а сейчас подходящий случай, чтобы рассказать. Тебе ведь интересно, почему мы торчим возле этого города, рискуя тем, что жрецы со своей сволочной гвардией заявятся к нам и объявят корабль и все, что на нем, святой собственностью Ра-Адона, а заодно и Вамира Онши, а все недовольные по-быстрому пройдут обряд очищения от скверны и отправятся кормить рыб? Так вот: мы торчим здесь, потому что я предпочту иметь дело с толпой одуревших от крови гвардейцев под предводительством наркоманов-жрецов, чем нарушить договор с тем, кого мы с тобой называем писарем.
 
   Дюнари пристально посмотрел на капитана и ничего не сказал.
 — Однажды писарь захотел сплавать на остров Ревуна, — тихо и как бы нехотя проговорил Лиен. — Ты слышал о нем?
 
   Старпом поежился.
 — Разное о нем говорят. Одни твердят, что там вход в подземный мир и там полно оживших мертвецов, другие — что там обосновались колдуны-каннибалы, третьи — что это проклятое место, где люди теряют свои души, а четвертые — что его вообще не существует. Но еще больше я слышал о Туманном море, которое окружает этот остров. Место настолько гиблое и опасное, что даже кайхорские пираты обходят его стороной.
 
 — Ну так вот, мы поплыли туда.
 — Вы были на острове Ревуна? — почти шепотом, изумленно спросил Дюнари.
 — Нет, на сам остров писарь высаживался один, даже Рон не ходил с ним. Мы ждали его милях в десяти от берега, холодея от ужаса и почти не разговаривая. Но я хочу рассказать тебе о том, что случилось, когда мы плыли туда. Скажи, ты видел когда-нибудь кого-то из морского народа вблизи?
 
   Дюнари отрицательно покачал головой:
 — Нет, только издали, в воде или на камнях. Они не любят, когда к ним приближаются, а уж и дураку ясно, что лучше не делать того, чего они не любят.
 
 — Согласен. Так вот, мы шли на юго-запад по Туманному морю с приличной скоростью, узлов так семнадцать. Ветер устойчивый, солнце все время в какой-то дымке, море спокойное. Но в этом зловещем месте всегда как-то не по себе — как будто нутром чуешь, что не стоило бы тебе соваться сюда.
 
   И вдруг ближе к вечеру мы начали терять скорость. Паруса натянуты, мачты скрипят, а корабль сбавляет ход. Глубину меряем — дна не достать. На небе все дымкой затянуто, но вокруг все достаточно далеко просматривается. И ничего вокруг нет. До ближайшей земли миль сорок, а до Ревуна и все сто. Хотя, конечно, я не очень-то доверял картам, где этот остров нанесен, но на что-то нужно было ориентироваться.
   
   Я смотрю: на палубе и сам писарь появился, и лицо у него какое-то встревоженное. Стоит у самого борта и в воду глядит. Мне и без него было невесело, а при виде его озабоченного лица и вовсе не по себе стало. Подхожу к борту рядом с ним и тоже смотрю вниз. Возле шхуны что-то слишком много мелкой рыбешки появилось. И вдруг мы оба увидели, как из воды на борт вылез бледный морской паук размером наверно как с два кулака. У меня сердце обмерло. Мы с писарем посмотрели друг на друга, и в его глазах я увидел тот же ужас, что, наверно, и он в моих.
   
   А корабль все останавливается, мачты уже трещат. Я горло прочистил и давай приказы выкрикивать, чтобы паруса немедленно убирали. Писарь тем временем на корму побежал. В общем, корабль замер. Представь себе: не просто в дрейф лег, а словно мы четыре якоря со всех сторон сбросили или на скалу налетели. Но никакого удара не было, мы просто остановились. Я взбежал на ют, хотел писаря спросить, что происходит. Он куда-то за корму смотрит, и лицо бледное как снег. И запах такой вокруг омерзительный — какая-то дикая смесь протухшей рыбы и сгнивших водорослей. Я на море посмотрел и увидел за нами локтях в ста какое-то огромное темное склизкое пятно, распластавшееся под водой и кое-где выступающее из воды.
   
   Писарь на меня посмотрел и говорит:
 — Пусть все с носа уйдут.
 — Что? — спрашиваю.
 
   И тут за спиной слышу крики и проклятия матросов. Слетаю с юта, бегу на бак, прорываюсь сквозь спины матросов и останавливаюсь. Весь нос усеян огромными морскими пауками — полсотни, наверно, и еще через борт лезут. Матросы тихо молятся, каждый своему богу, я уж и сам давай Ра-Адона вспоминать и думаю про себя: если вернусь отсюда живым, никаких дел больше с этим проклятым писарем. Он как раз протиснулся сквозь ребят, за ним Рон маячит на смерть перепуганный.
   
 — Пусть все уйдут, кроме тебя, — тихо говорит писарь.
 — Куда уйдут? — со злостью спрашиваю. — В море?
 — На корму. Пусть все уйдут на корму, и ты, Рон, тоже. Мы останемся здесь вдвоем.
 
   Я смотрю на него сердито и приказываю своему старпому увести всех на ют. И остались мы вдвоем — всех как ветром сдуло. Стоим возле фок-мачты и смотрим, как эти паучьи твари живым ковром по палубе на баке стелятся. Сердце у меня как молот стучит, хочу спросить писаря: это что, гигантский спрут в шхуну вцепился и там за кормой болтается? А рта раскрыть не могу — вонь такая вокруг, что противно рот раскрывать.
   
   Писарь ко мне поворачивается и спокойно так говорит:
 — Лиен, сейчас сюда придет кто-то из морского народа. Я постараюсь убедить его пропустить нас. И если он согласится, он потребует увидеть капитана. Ты стой здесь, и когда я тебя поманю рукой, подойдешь ко мне и встанешь возле правого плеча.
 
   Я аж дар речи потерял — ничего себе заявочка, да? Смотрю на него обалдело.
 — Не бойся, — говорит он, — они не заберут тебя, просто капитан для них — сакральная фигура, что-то вроде проводника и хранителя корабля, который в их представлении маленький остров, то есть маленький мир. Он просто захочет увидеть тебя, заглянуть тебе в душу, если выражаться метафорически. Не бойся. Просто стой возле меня.
 
   Я остолбенел. Страх перед морским народом и злость на этого человека раздирали меня. Я собрался осыпать его проклятиями, но тут услышал с носа скрежет, скрип и хлюпающие звуки. Повернул голову и, наверно, впервые в жизни понял, что от страха действительно можно умереть. Мой разум, моя душа сжались в маленький тугой комок, я был не в силах ни думать, ни шевелиться — вообще ничего. Я просто смотрел, окаменевший от ужаса и омерзения, и от осознания того, что все это происходит на самом деле.
   
   Я всегда думал, что морской народ — это вроде как обычные мужчины и женщины только что с плавниками и странными цветными волосами. И вроде когда я разглядывал их в подзорную трубу далеко в море или греющихся на камнях, они такими и были. Но в той твари, что перевалила через форштевень моего судна, не было ничего человеческого. Росту в нем было локтей десять, весь  буро-зеленый, пупырчатый, в каких-то наростах. Ног как таковых не было — вместо этого что-то вроде огромной толстой складчатой кожаной юбки, гроздь мелких щупалец на туловище, из которых выделялось две больших конечности, которые, наверно, можно было считать руками. Только пальцев на них не было, а что-то вроде очень подвижных и гибких плавников, которые он мог сворачивать и разворачивать самым немыслимым образом. Но самое страшное, что наверху его тела покоилась покрытая, наверно, десятком рогов голова, и там в складках и буграх угадывалась жуткая пародия на человеческое лицо. Глаза огромные, желтоватые.
   
   Эта тварь с громким шлепком опустилась на палубу прямо в копошившееся месиво морских пауков. Они тут же зашевелились, а некоторые даже залезли на него. Я уж человек на что не впечатлительный, но меня просто наизнанку выворачивало от этого зрелища. И представь: писарь идет к этому чудовищу и становится перед ним, задрав голову, чтобы смотреть в его желтые глаза. И во имя синей бороды Элриха — они разговаривают! Но очень тихо, я не могу разобрать слов. Чудовище иногда начинает дрожать и сотрясаться, и эти его движения как будто эхом отдаются и проходят по живому ковру морских пауков. Вонь вокруг такая, что кажется, ее можно глотать, и в глазах щиплет.
   
   Каждый раз, когда чудовище сотрясается, мое сердце замирает: мне кажется, что он сердится и сейчас окончательно разъярится и сметет с палубы сначала писаря, а затем и меня. Со мной моя сабля, и я с трудом, словно прорываясь сквозь плотное покрывало, вспоминаю о ней и представляю, как можно сражаться с этим монстром. Мне кажется это немыслимым, но я почти заставляю себя думать, что это возможно, если тебе достанет силы и решимости сделать это. Но с другой стороны, я и не представляю, на что способна подобная тварь, да к тому же пауки, мне кажется, слушались его как ручные. Они могли просто облепить человека и обглодать его в один миг, я думаю.
   
   Слава светлому Ра-Адону, нам не довелось узнать, правда ли это. В какой-то момент, не поворачиваясь, писарь делает мне рукой знак приблизиться. На ватных ногах иду вперед, изо всех сил стараясь не наступить на пауков. А они так и липнут. Не знаю на что смотреть — вокруг сплошной кошмар, единственное что-то человеческое — это сам писарь: гляжу на его спину и больше никуда. Дохожу до его плеча и останавливаюсь. Вони уже не ощущаю, чувствую только глухую пульсацию где-то перед собой, словно в теле чудовища бьется огромное сердце — но что-то сомневаюсь, что в нем было сердце. Затем издалека приходят слова: «Посмотри на меня, капитан». Я даже не знаю, услышал их ушами или как-то еще, но услышал.
   
   Лиен замолчал. Дюнари нетерпеливо ждал продолжения, но его не было.
   
 — И что случилось? — спросил он наконец.
 — Я поднял голову и посмотрел. Тварь действительно заглянула мне в душу, а потом убралась обратно в бездну, откуда явилась. Пауки ушли вслед за ней, и неведомая сила отпустила шхуну. Вот и всё.
 
   Старпом, широко распахнув глаза, пялился на капитана.
 — Всё?
 — Да.
 — Так это же черт знает что такое, — потрясенный услышанным, промолвил Дюнари. — Кто же он такой тогда? — и с благоговением предположил: — Может, он это... тоже кто-то из Морского народа?!
 
   Лиен покосился на молодого мужчину и вдруг хлопнул его по плечу и рассмеялся:
 — Да пошутил я, едрёна мать! Ох, Дюнари, ну ты и простота душевная. Я от Баруга узнал, что матросы тебя вечно какими-то байками завиральными потчуют и ты веришь всему как лопоухий юнга, который ещё ни разу не брился. И в гигантскую медузу, которой вэлуонцы свои города по ночам освещают, и в кита, на котором иллирийцы бочки с вином между островами возят, и даже в говорящего дельфина, с которым Альвик в кости играл. Вот хотел сам убедиться. Э-эх, Дюнари! Как дитё малое, ей-богу. Ну нельзя же так, в самом деле. Ты же все-таки старпом.
 
   Дюнари, помрачневший и пристыженный, хмуро пробормотал:
 — Что ж, выходит, всё сбрехали про этого писаря? И про то, что этот Рон не стареет? И про чудище из Туманного моря?
 — Ну конечно! Я знаю их всего года три. Писаря зовут Ранук, и он просто богатый бездельник, который катается по миру и книжки какие-то там заумные переписывает. Считает себя великим мудрецом. Вторым Сократом.
 — И про тех двоих, что в его каюте исчезли, тоже сказки?
 — Тоже. Но ты давай волком не гляди. Это тебе наукой будет. Впредь будь умнее.
   Дюнари отвернулся и посмотрел на темную воду.
 — Пойду сейчас Альвику рыло начищу, — угрюмо сообщил старпом. — Он мне, гад, пять денариев должен. Сказал, отдаст, как только ему дельфин Эйл карточный долг вернет.
 
   «Какой, однако, дурень», — глядя вслед уходящему мужчине, подумал Лиен. — «Хотя и славный парень».
   Лиен ощущал досаду: ведь знает же, что надо язык за зубами держать, но нет, так и тянет всё рассказать. Он поглядел на темный Тилл с пятнами пожаров. Если этот треклятый писарь не выберется из города, то, может, оно и к лучшему.



   10

   Эльнас и Рон спустились в просторный холл Тиллской библиотеки. Рон подошел к двум кулям, сваленным у стены, и принялся развязывать их. Только он закончил с одним, как старик спокойно произнес:
 — Кто-то идет сюда.
 
   Рон отвлекся от своего занятия и прислушался. Снаружи, по мраморным ступеням, стучали тяжелые шаги нескольких человек. Он стремглав бросился к большой высокой конусовидной двери центрального входа и выглянул в маленькое, забранное толстым стеклом и узорчатой решеткой окошко.
   
 — Чтоб им пусто было! — громким шепотом выругался он. — Святые братья пожаловали, человек шесть.
 
   Расширенными глазами он вопросительно посмотрел на старика. Тот равнодушно пожал плечами и сказал:
 — Ладно, я все равно собирался ещё к Хранителю зайти. Ты тут разберись с ними и, как закончишь, позови меня.
 
   Эльнас направился в один из коридоров и вскоре исчез за высокой тяжелой дверью. Рон растерянно глядел ему вслед, как будто не понял, что он сказал, но требовательный стук незваных гостей привел его в себя. Он бросился к двум кулям с обмундированием и утащил их за большой длинный мраморный стол, на котором были разложены в раскрытом виде разнокалиберные книги, свитки и глиняные дощечки. После этого, одернув камзол и придав своему лицу подобающее выражение доброго и услужливого библиотекаря, поспешил к центральному входу.
   
   Гвардейцы, грубо оттолкнув его, толпой ввалились в помещение.
 — Ты какого рожна медлил?! — громовым голосом поинтересовался самый рослый из них.
   Рон закрыл тяжелую дверь и, выбежав вперед, пред очи святого брата, бодро отрапортовал:
 — У стеллажей был в одном из хранилищ, свитки разбирал, никак не ожидал столь позднего визита. Спешил как мог, святой брат.
 
   Гвардеец с подозрением разглядывал молодого служителя библиотеки. Рон распахнутыми честными глазами смотрел на гвардейца.
   
   Слуга старого мага узнал стоявшего перед ним человека. Он видел его в одной из таверн города. Это был капрал Мелунвин — высокий, пышущий здоровьем и силой тридцатилетний мужик, с круглым привлекательным розовощеким лицом, подернутым брутальной щетиной. Коротко подстриженный, в красивой форме и с длинным мечом на широком поясе, он выглядел весьма внушительно, а для дам, наверно, даже неотразимо. Однако Рон запомнил его вовсе не из-за его импозантного вида, а того хамского и непристойного поведения, коим он «украсил» тогдашний вечер в таверне.
   
   Доблестный гвардеец много пил и часто выдавал громогласные тосты. Вначале это были окрашенные патриотизмом и верноподданничеством сентенции типа: «За великую Рунаду!», «За Его Величество Элджина Комвина, самого справедливого короля во всех семи королевствах!», «За благочестивого Вамиру Онши!», «За храбрых гвардейцев Гелиокона!». И все его сотоварищи, коих за длинным столом было не меньше десятка, как один во всю мощь своих глоток вторили ему: «За великую…», «За справедливого…», «За благочестивого…». Но по мере того как мозг капрала все больше и больше тонул в тумане алкогольного разгула, провозглашаемые тосты стали плавно смещаться в сторону пошлости и непристойности. «За то, чтоб стоял до гроба!» — с хохотом орал Мелунвин. Потом поднимал свою здоровенную кружку и кричал: «За смуглые ляжки дикой Айзиры!», потом — «За белые груди синеокой Брунгильды!».
   
   О том, что этот рослый разудалый парень именно капрал Мелунвин, а не кто-либо иной, находящиеся в главной зале таверны люди узнали от него самого. Доблестный гвардеец помногу пререкался и спорил со своими товарищами по попойке и иногда, раззадоренный очередной перепалкой, вскакивал с места и начинал дико орать: «Да чтобы я, капрал Мелунвин, ливший кровь за истинного бога, якшался с проклятыми еретиками с Сапожной улицы?!» или «Да чтобы я, капрал Мелунвин, командовавший тремя десятками гвардейцев при заварухе у Черной мельницы, слушал приказы какого-то толстомордого казначея?!» или «Да чтобы я, капрал Мелунвин, раненный в бедро при осаде Киенборского замка, разгружал кирпичи?! Да пошел этот Ямнус куда подальше!».
   
   Эльнас Велонэ и Рон мирно ужинали в той же таверне, за крохотным столиком возле стены. Старый маг не обращал никакого внимания на крикливого святого брата и лишь иногда недовольно морщился, когда тот начинал орать по-настоящему громко. Рон же, напротив, не отрывал глаз от гвардейца, с интересом наблюдая за ним как за каким-нибудь диковинным животным. В какой-то момент капрал Мелунвин поймал молодую служанку, разносившую еду и выпивку, и начал недвусмысленно обнимать ее и лезть огромными ладонями под платье. В конце концов он повалил девушку спиной на стол и под радостный хохот и подзадоривание своих приятелей пытался взгромоздиться на нее. Служанка отбивалась как могла, но силы были явно не равны. Рон даже есть перестал, наблюдая за этой сценой и с нетерпением ожидая, чем это кончится. Никто из посетителей не собирался спешить на помощь служанке, и невменяемый гвардеец, кажется, вполне мог довести свой замысел до конца. Однако в какой-то момент молодой девице удалось со всей силы врезать коленкой в пах насильника, и тот, мгновенно потеряв к ней интерес, яростно закряхтел и сложился пополам. Товарищи Мелунвина просто задыхались от смеха, глядя на его искаженное от острой боли лицо. Девушка оттолкнула его в сторону и бросилась бежать. Капрал от ее толчка качнулся куда-то назад, сделал по инерции несколько быстрых шагов и упал на загорелого матроса за одним из соседних столов. Матрос пролил на себя полкружки вина и тут же выместил все свое негодование на доблестном гвардейце Гелиокона. Дело начало принимать серьезный оборот.
   
   Придя в себя от хорошей зуботычины, сплевывая кровь и немного протрезвев, славный капрал выпрямился во весь свой рост, недобро глядя в сторону матроса. Мелунвин принялся яростно хватать правой ладонью рукоять своего меча, позабыв, что он безоружен. Он неотрывно смотрел на обидчика, упрямо захватывая рукой воздух в районе своего пояса. Кто-то из его шутников-приятелей осторожно приблизился к нему с левой стороны и подсунул под его правую ладонь увесистую телячью ногу. Почувствовав нечто материальное в своей руке, капрал крепко схватил свое новое оружие и бросился на врага. Товарищи Мелунвина падали на стол и хрипели от смеха, видя, как их приятель, вздымая над собой телячью ногу, решительно идет в бой. Рон поднялся с места, чтобы не пропустить ни одной детали происходящего. Однако Эльнас был сыт по горло всей этой душной прокуренной залой с ее дикими обитателями, и потому, бросив на стол несколько монет, направился к выходу. Рон, естественно, последовал за ним, успев все же напоследок увидеть, как славный капрал крушит недругов своей верной телячьей ногой.
   
   И теперь Рон разглядывал Мелунвина с интересом.
   
   Остальные подчиненные капрала разбрелись по просторному холлу, осматриваясь по сторонам. Они разглядывали мозаичный узор мраморного пола, белоснежные статуи в резных нишах, изящные позолоченные канделябры, книги и свитки, лежавшие на длинной каменной столешнице.
   
 — Ты кто? — строго спросил Мелунвин.
 — Младший писарь архивного отдела Тиллской библиотеки, — без запинки ответил Рон.
 — А имя у тебя есть, младший писарь?
 — Нивнулем.
 
   Старый маг однажды сказал Рону, что если присвоить себе перевернутое имя человека, то можно почувствовать его скрытые мысли и этот человек не сможет причинить тебе вреда — но только если он не догадается, что это его имя. Сейчас Рон уже не верил в эту басню, ибо много раз делал это и никогда ничьих мыслей не узнавал, но все же использовал этот прием, будучи уверенным, что удалой гвардеец не поймет, что это за слово.
   
 — Святой боже, ну и имечко! Похоже, твоя мамашка не очень-то была рада твоему появлению, — с содроганием произнес капрал. — Это ж что ж за имя-то такое?
 
 — Далифийское, — ответил Рон, подумав, что такой ответ будет вполне безопасным.
 
   В Далифии, как и в Рунаде, главным почитаемым божеством был солнечный Ра-Адон. Так что, по мнению Рона, у капрала не должно возникнуть неприязни на межнациональной почве. Гвардеец пристально смотрел на него.
   
 — Ты маннай? — грозно осведомился Мелунвин, и остальные, услышав это слово, повернулись к ним.
 — Да что вы такое говорите, святой брат! — обиженно проговорил Рон. — С молоком матери впитал я веру в сияющего владыку всего сущего, всемилостивейшего Ра-Адона, и никогда в жизни ни на шаг не отступал от истинной веры.
 — А если я твою шею проверю? — уже не так грозно спросил капрал.
 — Зачем?
 — А вдруг там знак Манна?!
 — Вы имеете в виду знак Алмазного Дракона Солки? — уточнил Рон.
 — А ты, гляжу, много об этом знаешь, — тут же преисполнившись подозрения, заметил капрал.
 — Ну, во-первых, об этом в Тилле знают все, а во-вторых, я работаю в библиотеке и много читаю. Так что, согласитесь, святой брат, нет ничего удивительного, что я знаю разные вещи.
 — Повернись, — зловеще приказал гвардеец, выразительным жестом положив ладонь на длинную рукоять своего меча.
 
   Рон быстро повернулся, чтобы скрыть мимолетную улыбку, возникшую, когда он представил, как внушительный грозный воин многозначительно кладет руку на висящую на своем поясе телячью ногу.
   
   Убедившись, что перед ним не злобный и коварный еретик, капрал успокоился. Он взял младшего писаря за плечо, повернул лицом к себе и сказал:
 — Ладно, Нив-нув… тьфу ты, чтоб тебя, говори, сколько вас здесь.
 — Кого нас?
 — Не играй со мной, — строго предупредил Мелунвин. — Вас — писарей и кто тут еще есть.
 — Тут только я и главный хранитель, досточтимый мастер Лиен Маринэ — человек глубокой мудрости и обширных познаний, человек, у которого иногда спрашивает совета даже великий магистр Вамира Онши.
 
   У Рона мелькнула тревожная мысль, что он слишком уж вольготно играет именами: гвардеец вполне может знать, как зовут главного хранителя Тиллской библиотеки. Но капрал никак не отреагировал, услышав комбинацию из капитана и его корабля.
   
 — И где хранитель?
 — В своем кабинете, конечно.
 — И больше здесь никого? — раздраженно спросил Мелунвин.
 — Никого.
 — А если мы обыщем библиотеку?
 
   Рон равнодушно пожал плечами.
   
 — Поступайте как считаете нужным. Только имейте в виду: в библиотеке семнадцать читальных залов, шесть основных хранилищ, три больших архива и восемь малых, четыре скриптория, личные покои главного хранителя и еще около сотни служебных помещений, включая комнаты переписывания и реставрационные мастерские. Боюсь, что теми силами, что вы располагаете, святой брат, вам понадобится около месяца, чтобы детально все это обследовать.
 
   Капрал отстранился, точно желая рассмотреть молодого писаря под другим углом.
   
 — Так ты, значит, работаешь здесь? — спросил он.
 
   Вопрос показался Рону идиотским, и вообще весь этот капрал стал утомлять его. Ему хотелось как можно скорее очутиться в уютной каюте на «Маринэ», а значит, как можно скорее нужно было заканчивать этот разговор.
   
 — Младшим писарем, — ответил Рон.
 — А как ты попал сюда?
 — Обуянный любомудрием, пришел я в пятнадцать лет…
 — Чем-чем обуянный?
 — Любо-мудрием, — отчетливо произнес Рон и расшифровал для надежности: — Любовью к мудрости.
 
 — М-м-м, — понимающе протянул капрал, — хочешь самым умным стать. А зачем? Ведь так и состаришься здесь среди своих пыльных книжонок и ветхих свитков. — Капрала явно тянуло на философствование, и Рон расслабился, понимая, что не в силах помешать ему. — Ты хоть девку когда-нибудь щупал?
 
   Молодой человек утвердительно кивнул головой.
   
 — Да, в анатомической комнате во время вскрытия. Мы изучали строение внутренних органов.
 
   Мелунвин внимательно посмотрел на писаря и только сейчас наконец приступил к тому, ради чего они, собственно, и пришли сюда.
   
 — Мы ищем одного человека, — веско произнес он. — Он отъявленный еретик, смутьян и богохульник, а кроме того, злоумышляет против жрецов лучезарного Ра-Адона и королевской власти. Также он большой охотник до всего этого, — он обвел рукой холл библиотеки, — и потому мы здесь. Ты видел кого-нибудь подозрительного?
 
 — Нет, — с самыми честными на свете глазами ответил Рон.
 
 — Этот человек может выглядеть вполне нормально, а на самом деле он злодей и убийца, грязный чернокнижник и душегуб. В темных глубоких пещерах он мучил и истязал людей. Он сдирал с мужчин кожу, вырезал у женщин груди и чрево и пил кровь младенцев, а потом съедал всех их.
 
 — Не может быть! — потрясенный услышанным, проговорил Рон. — Как же только земля носит подобного нечестивца!
 
 — Вот представь себе, — довольный произведенным эффектом, сказал Мелунвин. — Его несколько раз ловили и даже пытали, но он все время умудрялся сбежать благодаря черному колдовству и злым демонам, которым он принес в жертву сотни невинных жизней. Но зато теперь у него следы пыток на руках и ногах, жуткие длинные шрамы, нос у него сломан, одно ухо откушено, а глаза разного цвета.
 
 — Какое чудовище, — с содроганием проговорил младший писарь.
 — И он все время грызет свои пальцы до крови, ибо его мучит постоянный колдовской голод человеческой плоти.
 — Фу, — с омерзением сказал Рон.
 — И еще, он это... яблоки любит до безумия. Закусывает ими человечину.
   Рон, раскрыв рот, неотрывно глядел на капрала и спрашивал себя: это действительно гвардейцам дали такое описание его хозяина или это отсебятина Мелунвина? Но то, что он услышал дальше, поразило его еще больше.
   
 — Говорят также, что он взял себе в ученики какого-то уродливого далифийца. На спине горб, ноздри в разные стороны, брови сросшиеся, зубы кривые. В общем, не человек, а настоящий гоблин. И этот монстр помогает своему господину во всех его богомерзких делах. Особенно часто его заставали за разграблением могил. Он вырывал мертвецов и выдирал у них то ногти, то волосы, то еще какую-нибудь часть, которую его хозяин использовал в колдовстве.
 
   Рон никак не хотел верить, что речь идет о нем, но других помощников у Эльнаса Велонэ не было, и значит, как ни крути, гвардеец говорил именно о нем. Кроме того, Рон действительно был далифийцем.
   
 — Так-то вот, Нум-нум, — усмехаясь, проговорил капрал, будучи уверенным, что он поразил жалкого писаришку до глубины души. — Пока ты тут в носу ковыряешь над своими книжками, такие чудовища по свету гуляют. Значит, говоришь, не было никого?
 
   Капрал сделал несколько шагов по холлу по направлению к мраморному столу с экспонатами библиотеки. Остальные гвардейцы скучали возле стен, вдоволь насмотревшись на все вокруг. Рон повернулся, наблюдая за Мелунвином, и ощутил беспокойство. Капрал зашел между столом и стеной и начал неторопливо продвигаться вглубь, осматривая лежавшие на столешнице предметы. Рон, не двигаясь с места, следил за ним, понимая, что если Мелунвин заглянет под стол и найдет кули, он, конечно же, пожелает узнать, что там. И вряд ли капрал спокойно отнесется к тому, что там два комплекта гвардейской униформы с оружием.
   
   Мелунвин остановился возле одной из книг, как будто заинтересовавшись ею, хотя и смотрел на неё вверх ногами.
   
 — Ням-ням, подойди сюда, — позвал он младшего писаря.
 
   Ему определенно нравилось коверкать имя служителя библиотеки, но Рона это не трогало, ведь таким образом капрал издевался над своим именем, пусть и перевернутым. Молодой человек приблизился, встав у стола напротив рослого гвардейца.
   
 — Что это? — спросил Мелунвин, взглядом показав на раскрытую книгу.
 
   Рон опустил глаза, дабы узнать, о чем его спрашивают, а в следующий момент капрал схватил его за грудь и припечатал к столу. Потом перевернул его на спину, левой рукой захватил подбородок, закинул голову Рона назад, а правой вытащил кинжал с тяжелым набалдашником. При этом стоявшие в стороне гвардейцы, как по команде, подскочили к молодому человеку и вцепились в его руки и ноги.
   
 — Ты что, сука, дурачка себе нашел?! — злобно заорал дюжий капрал. — Я тебе сейчас все зубы выбью, нивнулем недоношенный! Думаешь, я тупой, а?! Тупой?! Младший писарь нашелся, семнадцать залов, три архива... Я тебе пальцы переломаю, гаденыш глумливый! Думаешь, я не знаю, что к чему здесь? Думаешь, в библиотеке никогда не был? Ты у меня сейчас эти книги жрать будешь, вертижоп губастый! Мудролюб обуянный, думаешь, я не понял сразу, кто ты?! Отвечай, где второй! Быстро, мразь!
 
   Капрал орал свой дикий монолог прямо Рону в лицо. Тот был ошеломлен и растерян, и почему-то лишь две вещи занимали его разум: та, что Мелунвин все же запомнил имя младшего писаря и мог легко повторить его, а вторая вещь — почему от капрала так сильно пахло можжевельником. «Видимо, он недавно щедро приложился к можжевеловой настойке», — решил молодой человек.
   
   Тем временем Мелунвин входил в раж, и тяжелый набалдашник на конце рукояти кинжала угрожающе маячил над лицом Рона. Последний все еще пытался убедить себя, что это блеф, дешевый прием всеобъемлющего запугивания, чтобы сбить человека с толку и узнать, действительно ли он говорит правду. Но вдруг капрал резко ударил его. Правда, не по зубам, а в живот, но Рон тут же потерял способность рассуждать. Боль волной обдала его брюшную полость и застряла где-то в нижней части грудной клетки. Молодой человек резко выпучил глаза и инстинктивно попытался сложиться пополам, но руки святых братьев не дали ему это сделать.
   
 — Отвечай, гнида, где второй! — орал Мелунвин, вновь поднимая руку.
 
   Спутанные мысли дико заплясали в голове Рона. Капрал все знал. Конечно же, он легко раскусил его ложь, он знал настоящее имя хранителя, знал, что писари не носят суконные камзолы и темные штаны, знал устройство внутренних помещений библиотеки («семнадцать залов, три архива») — он сразу все понял. И когда рассказывал про жуткого гоблина-помощника, он, конечно же, издевался, зная, что говорит о стоявшем перед ним человеку, и насмешливо наблюдая за его реакцией. Капрал оказался проницательным и умным человеком.
   
   Сжавшись в ожидании второго удара, Рон почти закричал: «Он в кабинете, в кабинете хранителя, он там!». Но вместо этого, вспомнив в последний момент телячью ногу вместо меча, умоляюще завизжал:
   
 — Прошу вас, не бейте, господин! Во имя всемогущего Ра-Адона, во имя светлоокой Гайи, его святой дочери, во имя премудного Вейна и благородного Паламира, клянусь, я не понимаю, о чем вы говорите! Я Нивнулем, служу здесь младшим писарем уже три года, мои родители из Далифии, но дед мой из Тилла! Он был каменщиком, выкладывал часть Звездной улицы! Каждый десятый день я делаю подношения в Гелиоконе! Я верный подданный Его Величества Элджина Великодушного, мой брат был ранен при осаде Киенборского замка, и я два месяца выхаживал его! — Младший писарь уже почти плакал.
 
   Рука с кинжалом ушла в сторону. Командир отряда сделал знак, и гвардейцы подняли молодого человека на ноги и отпустили. Мелунвин убрал оружие и, легко перемахнув через мраморный стол, положил руку на плечо дрожавшего от пережитого страха писаря.
   
 — Ладно, ладно, не раскисай, — миролюбиво проговорил капрал. — Вижу, что ты наш человек, верный и преданный. Просто нам надо было убедиться, враги ведь они повсюду. Ну ладно, говорю тебе, не хнычь. И братану своему привет передавай, я тоже под Киенборгом сражался. Капрал Мелунвин я, может, встречались с ним. Как брата зовут?
 
 — Симан, — проговорил Рон, назвав имя одного из матросов с «Маринэ», у которого он выиграл пять золотых монет, и после чего тот поклялся, что он больше и близко к Рону не подойдет и имя его забудет.
 
 — Хм, вполне нормальное имя, я думал, будет заковыристое, как твое. Нет, не помню такого.
 
   Гвардейцы направились к выходу.
   
 — Но ты тут поглядывай за любителями книжки помусолить, если увидишь кого подозрительного — зови нас, — произнес Мелунвин. Затем придвинулся ближе и тепло, по-дружески, спросил: — Скажи, а ты все-таки что так долго не открывал? Дрочил там, небось, среди свитков, а? — и громко захохотал, довольный то ли своей проницательностью, то ли своим остроумием. После чего направился вслед за гвардейцами.
 
   Рон холодно смотрел ему в спину. Слуге мага хотелось взять с мраморного стола одну из каменных табличек, ту, что поувесистей, и со всей силы огреть капрала по голове. Но он, конечно, не мог себе этого позволить, и ему было досадно оттого, что он никак не сможет отомстить этому человеку ни сейчас, ни в будущем.
   
   Сзади раздался тихий, едва слышный писк. Рон обернулся. По столу бежала маленькая белая мышь. Она деятельно тыкала своей мордочкой в разные стороны, словно что-то искала. Рон с удивлением наблюдал за ней. Мышь приблизилась к одной из книг и вдруг резко отпрянула, как будто что-то напугало ее. Рон увидел, что она шарахнулась прочь от маленького цветного рисунка, изображавшего ветку, на которой висело три спелых сливы, искусно нанесенного на внутренней обложке одной из книг. И мгновенно его осенила идея. Да, конечно, возможно, его господин, как всегда, наплел ему с три короба, потешаясь про себя над его доверчивостью, но почему бы не попробовать?
   
   Рон схватил со стола небольшую, почти миниатюрную книжечку, чья обложка была отделана яркой малиновой тканью, на которой золотыми буквами было вышито «Сказание о трех царях», быстро раскрыл её и, убедившись, что внутри была сливовая печать, поспешил за капралом.
   
 — Святой брат, постойте, прошу вас! — закричал он.
   Мелунвин остановился и вроде как недовольно посмотрел на него.
 — Чего тебе еще?
 — Вот, — Рон протянул ему книжечку. — Совсем забыл: главный хранитель, мастер Лиен, приказал мне и другим писарям, чтобы мы обязательно дарили книжки тем, кто приходит в библиотеку. Понимаете, чтобы живое мудрое слово распространялось по миру, а не было похоронено за этими стенами.
 — Да на кой она мне нужна? — усмехнулся гвардеец.
 
 — Прошу вас, господин капрал, примите, — проникновенным голосом попросил Рон. — Это действительно ценный дар, и я хочу отблагодарить вас за то, что вы, не жалея своей жизни, защищаете нас от врагов веры и короля. На этих страницах вы найдете рассказ о мудрости и благородстве трех великих мужей, возможно, эти строки когда-нибудь придадут вам сил. А кроме того, поглядите, что за чудо эта книга, настоящее произведение искусства, — и не моргнув глазом, как бы между прочим, Рон добавил: — она стоит около шести солидов.
 
   Мелунвин протянул руку и взял предложенный дар.
   
 — Ну ладно, если мастер Лиен приказал, давай, почитаю как-нибудь на досуге.
   Рон глядел на него счастливыми глазами.
 — Спасибо вам, господин капрал, что не отказали.
 
   Гвардеец отмахнулся и вышел. Счастливая улыбка исчезла с лица молодого человека, и он некоторое время угрюмо глядел на закрывшуюся за святым братом дверь. Он понимал, что вряд ли это случится, но все же надеялся, что вот-вот услышит стук, грохот, вой, истошные крики, означавшие, что грозный дух — хранитель библиотеки расправляется с ненавистным гвардейцем, вынесшим книгу. Но ничего не произошло. Все было тихо. Рон устало махнул рукой и пошел за кулями с одеждой.



   11

   Эльнас Велонэ вошел в кабинет главного хранителя, и тяжелая дверь бесшумно закрылась за ним.
   
   За широким массивным столом сидел старый седовласый человек. На его носу были очки с маленькими круглыми стеклышками. Хозяин кабинета что-то писал длинным пером в огромном толстом фолианте. Он не поднял глаз на вошедшего и вообще никак не прореагировал.
   
   Эльнас прошелся по паркетному полу, встал возле высокого стрельчатого окна и посмотрел в парк, окружающий библиотеку. Сейчас там было темно и тихо.
   
 — Зачем тебе очки? Ты что, стал плохо видеть? — спросил Велонэ, не отрывая взгляда от темноты за окном.
 — Это драконье стекло, — ответил хранитель, не прерывая своего занятия и не взглянув на незваного гостя.
 
   Эльнас захотел приоткрыть окно. Он поднял глаза, увидел задвижку и протянул к ней руку. Но прежде чем коснуться металлического засова, он ощутил щекочущее тепло в центре ладони, и кривая слабая усмешка тронула его губы.
   
 — Даже окна запечатал, — сказал он, повернувшись к хозяину кабинета.
 
   Засов на окне сдвинулся, и деревянная рама плавно приоткрылась. Эльнас обернулся. Он открыл окно пошире и с удовольствием вдохнул влажный прохладный воздух, насыщенный терпким запахом хвои.
   
 — Хорошо устроился, — прокомментировал он, глядя в темно-синюю ночь. — Огромная библиотека, уютный кабинет, тишина и покой, елочки за окном. Как всегда и хотел, да?
 
   Хранитель продолжал писать, ничего не отвечая.
   
 — Я только не понимаю: ты же всегда так любил этот город, столько труда в него вложил. Зачем же ты позволил жреческой мрази обосноваться здесь?
 
   Эльнас долго ждал ответа, но его не последовало. Он прошел вдоль окон, затем вдоль стены и остановился возле каменной тумбы, на которой стоял канделябр с тремя горящими свечами. Он едва заметно махнул правой ладонью, и огоньки погасли. И тут же вспыхнули вновь. Эльнас улыбнулся.
   
 — Знаешь, — сказал он, — я всегда поражался, как ты при своей непреодолимой любви ко всем этим ярмарочным фокусам умудряешься обходиться без зрителей.
 
   И снова хозяин кабинета ничего не ответил.
   
 — Хотя, с другой стороны, — продолжил Велонэ, — ты всегда хотел быть только наблюдателем. Сосредоточенный и отрешенный, подмечая каждую деталь действия и не вовлекаясь в него. Всегда в тени, незаметный и тихий, отгороженный от других своей силой и мудростью. — Он помолчал и добавил: — Тебе не кажется, что это невежливо? Я, твой старый знакомый, зашел навестить тебя, а ты не замечаешь меня.
 
 — Ты прячешься здесь от опасности, — спокойно произнес хранитель. — А иначе, я думаю, ты вряд ли зашел бы ко мне. Тебе не нравятся люди, которые знают, кто ты такой на самом деле.
 
 — А ты, конечно же, знаешь, кто я такой на самом деле?
 
 — Ты Эльнас Велонэ, сын гувашской крестьянки и бедного оленевода. Ты человек, глубоко обиженный судьбой за то, что рожден бедным, слабым и некрасивым. Обижен миром за то, что он не шел тебе навстречу, осыпая тебя дарами. И, конечно, обижен людьми за то, что они презирали и не замечали тебя.
 
   Эльнас подошел ближе к столу.
   
 — Давно хотел спросить тебя, Гирин. Говорят, что в древности, когда тебя еще звали Тотамон, ты жил в Багряной пирамиде на берегу Итеру и якобы правил огромной империей, раскинувшейся на половину черного континента. Но однажды ты увидел, как жук-навозник катает свой шарик. Ты долго наблюдал за ним, а потом развернулся и ушел в никуда, в дикие земли, навсегда оставив свою империю. Это правда?
 
 — Звучит не слишком правдоподобно. Поэтому сомневаюсь, что это может быть правдой.
 — Сомневаешься? — усмехнулся Эльнас. — Разве ты еще можешь сомневаться?
 
   Хранитель оставил насмешливый вопрос без внимания. Эльнас прошелся вдоль стола.
   
 — Значит, по-твоему, я глупый немытый пахарь, обиженный на весь белый свет за то, что меня не там родили? — всё с той же усмешкой уточнил старый маг.
 
 — Самое немыслимое, что и спустя столько лет ты продолжаешь хранить эту обиду в себе, лелеять её и черпать из нее силу. Ты так и не понял, что магия — это не путь возвеличивания себя над другими, не инструмент для повышения собственной значимости, не способ приобретения силы подавлять, принижать и уничтожать других людей. Магия — это всего лишь ещё один вид мастерства владения собой и совершенствования собственного духа, путь познания себя и окружающего мира. Ни больше и ни меньше. Но ты упрямо не понимаешь этого, и именно поэтому ты тот, кто ты есть.
 
 — И кто я есть?
 
 — Несчастный человек, сам себя загнавший в ловушку.
 
 — Перестань. Ты тоже выбрал магию только для того, чтобы возвыситься над другими. Не лги ни мне, ни себе. Для тебя она — путь отгородиться от окружающей действительности, возвести непроницаемые стены между собой и реальным миром. Подняться над ним. Ты создал себе два идола — безупречность и неуязвимость — и идешь к ним всю жизнь. А по сути, ведет тебя к ним гордыня и страх.
 
   Хранитель отложил перо и удивленно посмотрел на собеседника.
   
 — Ради мудрого сердца, — сказал он с чувством, — Эльнас Велонэ, я же знал твоего учителя и уверен, что он объяснял тебе это. Причем здесь гордыня и страх? На каком-то этапе безупречность и неуязвимость становятся для мага такими же естественными и необходимыми, как дыхание. Если он будет уязвимым, то он не сможет быть безупречным, а если его действия не будут безупречны, его разорвет на части та огромная сила, что он заключает в себе. И маг погибнет.
 
 — Я помню это, — согласился Эльнас. — Но ты доводишь это до крайности, если не сказать — безумия. Спрятавшись от всех, разорвав все связи с миром, отгородившись тремя рядами стен. А безупречность должна оставаться безупречной и в самой гуще рыночной суматохи или толпы дикарей.
 
 — Я живу так, как мне хочется.
   Велонэ усмехнулся.
 — Честно говоря, Тотамон, я даже не понимаю, зачем ты вообще еще живешь.
 — Потому что мне интересно, — улыбнулся хранитель.
 — Интересно?! Похоронить себя за оградами, рядами деревьев и стенами, забыв род человеческий, читая книги на драконьем языке и рисуя повсюду свои сливы, — это, по-твоему, интересная жизнь?!
   Хозяин кабинета снова улыбнулся.
 — Да, я понимаю, это, конечно, не идет ни в какое сравнение с твоей попыткой стать монархом Агрона.
 
   Эльнас нахмурился. Ему было крайне неприятно вспоминать об этом. Спустя десятки лет боль от пережитого унижения всё ещё терзала его сердце так, будто в нём ковыряли стальной спицей. Он помнил, как стоял в кандалах из «кровавой стали», сковывавших не только его тело, но и его магию, во дворе замка в окружении солдат перед сидящим на лошади тогда еще совсем юным, но уже надменным и гордым королем Радвигом. Он помнил каждое его слово — холодное и насмешливое. И уж тем более он помнил, как его раздели, вымазали дегтем, изваляли в перьях, надели на него дощечку с надписью «Цыплячий король» и бросили на три дня в яму, где любой прохожий мог плевать в него или бросаться тухлыми объедками. После чего его увезли на один из тысячи Кайхорских необитаемых островов и оставили там. Он клялся отомстить всему Агрону, изобретал жуткие изощренные планы возмездия и надменному Радвигу, и всем его прислужникам. Но всё сложилась иначе. Он никому не отомстил и навсегда остался для жителей южной страны нелепым глупым Цыплячьим королем. И он напрягся, ожидая, что хранитель Тиллской библиотеки сейчас припомнит это.
   
 — Ты пытаешься идти сразу несколькими путями, — сказал Гирин, — и в результате не приходишь никуда. Ты хочешь властвовать над людьми и в то же время стать самым великим магом. Ты посещал остров Ревуна и спускался в лабиринт Великого Змея, пытаясь обрести невиданную силу, но ты не был безупречен и был ведом жалким желанием возвышения своего эго, и поэтому не прошел лабиринт.
 
 — По-твоему, великий маг не может властвовать над людьми?
 
 — Великий маг — это оксюморон. Маг, который считает себя великим, — глупец. Глупец не может быть магом. Магу не нужно величие, для него само желание этого показалось бы смехотворным и нелепым. А кроме того, это означало бы отказ от свободы и безупречности, и в итоге — гибель.
 
   Эльнас презрительно усмехнулся.
 — Это всего лишь твое мнение. Мнение мечтательного отшельника, построившего собственный мир взамен реального.
 
 — То, что ты называешь реальным миром, — всего лишь временное описание человеком той бесконечной, многоплановой, изменчивой структуры мироздания, по которой мы проносимся волной света. Я не ухожу от твоего «реального» мира и не строю своего собственного. Я просто учусь видеть за пределами нашего застывшего описания. Но сейчас говорить с тобой об этом бессмысленно. Ты не желаешь понимать, ведомый своими тяжелыми омертвевшими стремлениями к власти, к удовлетворению своей потребности признания твоей значимости другими людьми. И, к сожалению, это твое состояние не просто нелепо, оно и весьма прискорбно, ибо ведет к страданиям.
 
 — Моим страданиям?
 — Не только. К большому сожалению, это ведет к страданиям и многих других людей.
 — Не нужно быть лицемерным, — с раздражением воскликнул Эльнас, — я уверен, что другие люди волнуют тебя еще меньше, чем меня.
 — Ты ошибаешься, — спокойно ответил хранитель. — У меня предчувствие, что сегодня ночью ты убьешь маленького ребенка, мальчика, вырвав его из рук родной матери. И мне будет горько и тяжело на сердце из-за той боли, что им придется пережить.
 
   Эльнас недоверчиво усмехнулся.
 — Что за ерунду ты несёшь? Ты что, вдруг поверил глупым россказням жрецов обо мне? А если же ты веришь, что это правда, и так переживаешь, то почему тогда ты не остановишь меня? А заодно и ублюдка Вамиру, ведь ты, я думаю, знаешь, что творится за стенами твоего дивного парка. Людей забивают палками, как больных собак, вешают на крюках и скармливают пожирателям грехов.
 
   В кабинете повисло молчание. Два мага пристально смотрели друг на друга.
 — Так почему не остановишь? — спросил еще раз Эльнас.
 — Потому что не могу, — ответил хранитель.
 — Не можешь убить меня прямо здесь, чтобы спасти мифического мальчика? Не можешь выйти на улицы города и испепелить одуревших гвардейцев храма, чтобы спасти несчастных маннаев?
 — Не могу.
 — Я же знаю, что ты был одним из трех, кто создавал печать равновесия, наложенную на Тилл, и, думаю, тебе вполне по силам обойти её и применить свою магию.
 — Дело совсем не в этом.
 
   Эльнас понимающе скривил губы:
 — Ясно. Это нарушит твою безупречность — безупречность, без которой ты жить не можешь. В этом дело, да?
 — Я думаю, тебе пора уходить. Гвардейцы покинули библиотеку, и тебе больше незачем прятаться в моем кабинете.
 
   Эльнас приблизился к столу, обошел его, встал возле левого плеча седовласого хранителя и посмотрел на листы раскрытого фолианта. Они были девственно чисты. Эльнас поискал глазами чернильницу на столе и не нашел. Он вопросительно посмотрел на хозяина кабинета. Тот молча снял с носа очки и протянул гостю.
   
   Взглянув на листы через стекла очков, Эльнас увидел ярко-красные росчерки драконьего языка. Он прочитал несколько строк: «Молодой человек опустил меч. Кровь из глубокого пореза на левой скуле заливала его лицо. С каким-то странным выражением, почти с улыбкой, он посмотрел на воительницу». Он усмехнулся.
   
 — Снова фокусы, — сказал он, возвращая очки хранителю.
 — В фокусах нет ничего плохого. Забавная шутка, не более того.
 
   Эльнас знал, что только через драконье стекло видны надписи, сделанные бесцветными чернилами специального состава, в который входила и кровь некоторых ящериц. Но он не видел чернильницы на столе и не мог понять, куда макает свое перо хозяин кабинета. Это смущало и раздражало его, но спрашивать об этом он не стал.
   
 — Может, все же прежде чем я уйду, ответишь мне на мой вопрос? — поинтересовался Велонэ.
 
   Хранитель библиотеки поднял на него взгляд. Его глубоко посаженные ярко-зеленые глаза казались чуть-чуть влажными. Точно над центром левой брови темнела аккуратная круглая родинка, которую Эльнас помнил еще с юношеских лет, когда впервые увидел этого человека. И еще он вдруг ощутил слабый аромат земляники, исходящий от хранителя, — аромат, который казался пронзительно родным и крепко связанным с давно утраченным детством.
   
 — Это бессмысленно, — сказал хозяин кабинета. — Ты не ищешь ответ, ты ищешь возможность лишний раз напомнить мне, какой я ханжа и лицемер. В отличие, например, от тебя — человека, которому безразличны другие люди и который не пытается скрывать этого.
 
 — Мы все эгоисты, — произнес Эльнас. — Мы всегда заботимся только о себе. И это и правильно, и естественно. Но мир за твоим окном — это всё, что у нас есть. И уйти от него, спрятаться — это политика труса. Ты выбрал ни во что не вмешиваться, не принимать ничью сторону, выбрал судьбу горнего мудреца, засевшего в своей хрустальной башне на блаженном острове, но ты не мудрец. Ты мумия, Тотамон, которая лежит в гробнице и надменно скалится над проносящимися за стенами гробницы годами. И пусть тело твое неподвластно гнили, твоя живая душа давно превратилась в тлен и песок. А что ты без души? Безупречными могут быть боги, но не люди. А жизнь — это всегда вовлеченность. Люди остаются живыми, пока во что-то вмешиваются и выбирают хоть какую-то сторону. Иначе они просто жалкие трусы.
 
 — Тебе пора, — сказал хранитель.
 
   В дверь осторожно, но отчетливо постучали. Дверь приоткрылась, и в кабинет просунулась голова Рона.
   
   Эльнас неотрывно смотрел на хранителя, который, уже не глядя на него, надел на нос свои очки и снова взялся за перо. Старый маг вышел из кабинета и с силой закрыл за собой тяжелую дверь.
   
   Когда Гирин остался один, он выдвинул ящик стола, достал блюдце с тыквенными семечками и поставил его возле фолианта. На столешницу взобралась белая мышь. Она пробежала прямо к блюдцу, схватила двумя лапками семечко и принялась усердно грызть.
   
 — Разве мы выбрали ни во что не вмешиваться? — с улыбкой спросил хранитель у мыши. — По-моему, мы только тем и занимаемся, что вечно вмешиваемся куда ни попадя.



   12

   Лумис шел по узкому переулку, где его плечи едва не касались стен противоположных зданий. Он торопился, пробираясь к центру города. Время было на исходе, и он уже решился прийти в храм собственной персоной. Однако перед выходом из переулка он ясно услышал стук тяжелых сапог по камням тротуара. Молодой человек замер. Звуки шли, кажется, слева и явно приближались. Он подождал еще немного, а затем решительно бросился вперед.
   
   Гвардейцы тревожно застыли, увидев странного незнакомца, выскочившего из узкой щели между зданиями. Лумис тоже застыл и сделал испуганное лицо при виде по крайней мере пяти вооруженных до зубов святых братьев. Воины храма пришли в себя первыми. Ничего не говоря, они рванулись к молодому человеку. Глаза последнего расширились от ужаса, и он, развернувшись, попытался скрыться в том же переулке, откуда только что вышел. Но то ли от страха, то ли от слабости ноги его заплелись, и он едва не растянулся на камнях тротуара. Он кое-как выпрямился, но прежде чем он успел совершить еще одну попытку к бегству, мощная длань одного из гвардейцев схватила его за шиворот и сильным рывком швырнула спиной на середину улицы.
   
   Святые братья окружили молодого человека, и он, несколько оглушенный жестким приземлением на камни мостовой, попытался подняться, перепугавшись, что его сейчас забьют ногами до смерти. Его снова схватили за шиворот и грубым рывком подняли на ноги. За спинами святых братьев Лумис увидел еще по крайней мере дюжину, а то и больше приближающихся гвардейцев. Ещё дальше он рассмотрел повозку, запряженную двумя неспешными лошадьми-тяжеловозами. На повозке громоздилась клетка из железных прутьев, и он понял, что наконец наткнулся на того, кого надо. Это был один из официальных отрядов храма, собирающих нечестивых маннаев для «очищения». Сейчас его бросят в клетку, и его миссия будет близка к завершению.
   
 — Кто там? — раздался голос, который, несомненно, давно уже привык к командирскому тону.
 
   Гвардейцы расступились, и Лумис увидел высокого широкоплечего темноволосого человека с усталым лицом и угрюмым взглядом. Лумис тут же узнал сурового и беспощадного капитана Далуфа.
   
 — Пытался бежать, — сообщил один из святых братьев.
 
   Командир отряда подошел к Лумису почти вплотную, пристально вглядываясь в его лицо. Затем он сделал знак рукой, и Лумиса бесцеремонно оттащили назад и нагнули вперед. Капитан отодвинул грубую материю балахона и при свете уличных фонарей увидел на шее маленький темный вытатуированный знак лежащей восьмерки — «инфина». Он сделал еще один знак, и Лумиса выпрямили и поставили лицом к лицу с капитаном.
   
 — Имя, — потребовал Далуф.
   Лумис собрался ответить, но новый приступ лихорадочной дрожи и жуткой головной боли не дали ему этого сделать. В глазах у него заплясали цветные пятна. Усилием воли он открыл рот, желая назвать имя, но боль в горле и дрожание нижней челюсти помешали ему, — только струйка слюны вытекла из уголка рта.
   
   На лице капитана проступило отвращение.
 — Больной какой-то, — прокомментировал один из гвардейцев.
 — Ну его к Сэгу, — сказал Далуф. — Отведите его вон туда, — он указал на переулок, из которого Лумис недавно вышел, — и оставьте его там, от греха подальше. Навсегда.
 
   Два гвардейца, державшие Лумиса за руки, понимающе кивнули и поволокли его в указанном направлении. Головная боль немного отпустила молодого человека, и он, придя в себя, осознал, что его собираются убить.
   
 — Подождите, — прошептал он.
 
   Никто не обратил на это внимания, даже если услышал. Далуф в окружении гвардейцев стоял, засунув большие пальцы рук за широкий кожаный пояс, и спокойно наблюдал, как ненавистного манная тащат через улицу к темной щели между домами.
   
   Лумис подумал о ноже у себя за спиной. Наверно, ему достало бы сил и ловкости, даже в таком состоянии, вытащить оружие и расправиться с двумя гвардейцами рядом с ним. С другой стороны, это были не простые горожане, непривычные к оружию и реальным схваткам, а специально тренированные бойцы. Жрецы прилагали массу усилий к тому, чтобы обладать действительно боеспособной армией, и добились в этом некоторого успеха. Лумис понимал, что с ножом против солдат, вооруженных длинными мечами и, главное, умеющих их использовать, у него нет шансов. Но ему это было и не нужно — он хотел, чтобы они привели его в Гелиокон на обряд очищения. Вместо этого они собираются прирезать его в темном переулке.
   
 — Подождите! — заорал он. — Капитан Далуф, прошу вас, не убивайте меня!
 
   Гвардейцы, тащившие гнусного еретика, замерли. Возможно, их остановило, что маннай обратился к их командиру по званию и имени. Они оглянулись на капитана. Тот сделал нетерпеливый жест продолжать. Его нисколько не удивило, что один из горожан знает его имя. Храмовую гвардию возглавляли три капитана, которые уже, в свою очередь, непосредственно подчинялись жрецам высшего ранга, и все трое были известными людьми в городе.
   
   Лумис попытался вырваться. Его движения оказались яростными и неожиданными для его убийц. Он сумел освободиться от хватки одного из гвардейцев, но второй тут же с силой толкнул его, сбивая с ног. Молодой человек отлетел к стене. С грохочущим сердцем он услышал зловещий шелест вытаскиваемых из ножен клинков. Оглянувшись, он увидел, что оба гвардейца приближаются к нему с мечами в руках, решив, видимо, не утруждать себя затаскивать манная в переулок, а покончить с ним прямо здесь. Лумис сел и в умоляющем жесте выставил перед собой руки.
   
 — Прошу вас, подождите! — закричал он.
 
   Его мысли лихорадочно плясали, когда он пытался найти выход. Сейчас его зарубят без жалости и даже без злобы, просто как скотину. Он снова подумал о ноже. Потом — о своей миссии. Он давно подготовил себя к смерти, но когда до нее осталось лишь несколько мгновений, панический ужас сжал его сердце.
   
 — Будьте милосердны, умоляю вас, не убивайте, — запричитал он. — Умоляю!
 
   Но гвардейцы уже даже не оборачивались, чтобы в очередной раз получить одобрение своего командира на исполнение приказа. Лумис посмотрел куда-то в сторону, — он понял, что обречен. Его правая рука скользнула за спину, проникла в замаскированную прорезь на балахоне и схватила нож. Нечто похожее на холодную усмешку промелькнуло на его лице: по крайней мере, он заберет с собой хотя бы одного нападающего, решил он. И в следующий миг он нашел выход. Безжалостный и подлый, но он колебался лишь мгновение. То, для чего он готовил себя, было более важным. Более важным, чем жизнь одного человека.
   
 — Капитан Далуф! — закричал он и скривился от резкого приступа боли в правой части головы. — Я знаю, где прячется важная маннайка. Я скажу вам.
 
   На этот раз гвардейцы замерли и обернулись. Капитан приблизился и встал между ними.
 — Кто? — холодно спросил он у сидевшего у стены человека, равнодушие к которому теперь сменилось презрением.
   Лумис блестящими от слез глазами смотрел на него.
 — Прошу вас, не убивайте меня, — проговорил он.
 — Если ты не лжешь, мы возьмем тебя на очищение. И там, если в твоей гнусной душонке осталось хоть маленькое место для настоящего бога, ты будешь очищен от скверны и останешься жить. Кто она?
 
   Капитан понимал, что поимка важного по тем или иным причинам манная будет воспринята высшими жрецами крайне благожелательно, что, в свою очередь, может благотворно отразиться и на нем лично. Поэтому сообщение этого жалкого больного еретика заинтересовало его.
   
 — Аяра Талвин, — задыхаясь, произнес молодой человек.
 — Аяра Талвин? — капитану это имя не показалось знакомым и он почувствовал разочарование.
 
   Но прежде чем он дал приказ гвардейцам закончить начатое, Лумис добавил:
 — Да, жена Риана Боргеса.
 
   Далуф застыл, услышав имя человека, который столь часто досаждал жрецам, всячески противоборствуя их, с его точки зрения, беззаконию и произволу. О да, они бы с огромным удовольствием увидели бы его голову, насаженную на кол. До сих пор самого его не удалось найти, но и его жена была бы весьма неплохим приобретением. Капитан вкрадчиво спросил:
 — Где она?
 
   Лумис какое-то время смотрел в глаза Далуфа, пытаясь найти там гарантии, что его не убьют, когда он все расскажет.
   
 — Она вместе с сыном в одной из гостиниц прячется, я отведу вас туда.
 
   Капитан ледяным взглядом воззрился на жалкого еретика.
 — Убейте его, — сказал он.
 
   Гвардейцы занесли мечи для удара. Лумис выставил перед собой раскрытую ладонь.
   
 — Стойте, стойте! — умоляюще произнес он. — Господин капитан, я все скажу! Не убивайте меня. Они в гостинице «Бархатный сон» на Сиреневой улице.
 
   Капитан глядел на молодого человека, словно ждал чего-то еще. Гвардейцы так и стояли с поднятыми мечами. В этот момент Далуфу припомнилось, как Катаон Ямнус недовольно произнес: «Только одиннадцать?!». Конечно, с самого начала, только ради количества, следовало взять этого убогого манная в храм, но его трясущийся болезненный вид вызвал у капитана отвращение, а потому он захотел покончить с ним на месте. Однако теперь Далуф поздравил себя с тем, что принял вначале это решение. Он получит жену и сына Риана Боргеса, и это можно было считать удачей.
   
 — Твое имя? — спросил он для порядка.
 — Лумис.
 — Я думаю, ты понимаешь, Лумис, что если ты солгал, дожить до «очищения» тебе вряд ли удастся.
 — Конечно, господин капитан, я понимаю. И я не лгу, честное слово.
 — Посадите его в клетку, — равнодушно произнес Далуф, и гвардейцы убрали мечи в ножны.




   13

   Аяра Талвин лежала на кровати и, обняв дремлющего сына, глядела в потолок. Спать она не могла. Вокруг было тихо, и к этому моменту она позволила себе надеяться, что с ними все будет хорошо. Но переживания за друзей и знакомых из числа маннаев не давали ей покоя. В её голове то и дело всплывали картины увиденного по пути в гостиницу. Мертвые люди. Брошенные и оставленные как ненужный хлам на тротуарах и возле стен. Жуткие застывшие трупы, многие изуродованные, с разбитыми, смятыми черепами, с раздробленными конечностями, с рассеченными, вспоротыми шеями и животами. Некоторые - обгоревшие или измазанные какой-то липкой темной гадостью, дёгтем или фекалиями, другим в рот забили дохлых ящериц или воткнули в рот палки с рогатинами, или вонзили колья в задний проход. Маннаев не просто истребляли, над ними измывались, глумились, унижали и до смерти, и после. Раздевали догола, подвешивали за ноги вниз головой, мужчинам отрезали гениталии и засовывали в рот, женщинам запихивали между ног всё, что только могла подсказать больная фантазия изуверов. Аяра этого не понимала, это находилось за гранью любой логики, которую она была способна вообразить. Неужели самого факта смерти иноверца для адонаев недостаточно, чтобы утолить их ненависть? Что же это за такая ненависть должна быть, чтобы заставить ещё вчера вполне нормальных и даже добрых людей совершать немыслимые, запредельные зверства? И снова она вспоминала залитые кровью улицы, жар огня от пожаров, треск ломаемой древесины и, что самое страшное, от чего у неё сами собой катились слезы и каменело горло, отказываясь дышать, - маленькие изувеченные тела. Детей не щадили тоже. Любых - от младенцев до подростков. С детьми творили вещи не менее жуткие, чем со взрослыми. И Аяра знала, что то, что она увидела этой ночью, останется с ней до конца жизни. Когда она видела умерщвленных детей, её захлестывали два чувства: безумная ярость, от которой начинало колоть в сердце, и тоскливое отчаяние осознания всеобщего бессилия противостоять злу. И в первую очередь - своего собственного бессилия. Это угнетало до такой степени, что казалось - лучше лечь, закрыть глаза и умереть, чем жить с этим. И, наверное, только маленький мальчик, вцепившийся в её руку, не давал ей сделать это. Она не смела допустить и тени мысли, что с Саотре поступят также, как и с этими мертвыми детьми.
   
   Она заставила себя прекратить вспоминать то, что видела этой ночью на улицах родного города, и переключить мысли на будущее. Каким он будет - завтрашний день, когда над Тиллом взойдет Солнце? Лумис говорил, что почти наверняка утром всё должно закончиться. Королевские войска вернутся в город, а святые братья и их приспешники-горожане угомонятся и разойдутся по домам. Адонаи не посмеют творить подобные бесчинства, когда лик Ра поднимется над городом. Да к тому же это слишком дорогое удовольствие - погружать в хаос огромный торговый город на несколько дней. По словам Лумиса, есть упорные слухи, что жрецам подарили только одну ночь, на большее ни военные, ни магистрат, ни люди в Мере не согласны. У Аяры всё это в уме не укладывалось. Уничтожение людей, погромы, пожары, все эти жестокости и зверства для кого-то были чем-то вроде торговой сделки? Но это ведь не могло быть совпадением, что армия покинула город, якобы проводя учения по защите Тилла от пиратов, и жрецы объявили войну еретикам в тот же час, когда в городе не осталось других вооруженных формирований, кроме доблестной святой гвардии Гелиокона? Была еще вооруженная стража магистрата — вигилы, но им, видимо, просто приказали сидеть по домам и не высовывать носа наружу.
   
   Сколько Аяра об этом ни думала, она приходила все к одной и той же мысли: уничтожение маннаев было одобрено на самом верху пирамиды власти. То есть их собственный король, Элджин Комвин, которого называли то Мудрым, то Великодушным, позволил убивать своих подданных. Эта мысль вызывала отвращение, Аяра отказывалась в это верить. Но разве без ведома монарха можно было сдвинуть с места гарнизон целого города и устроить кровавую резню? Никто бы не рискнул этого делать без воли короля, ибо было очевидно, что на следующий день ему все станет известно и последствия будут неминуемы.
   
   Но замешан был король или нет, ясно одно: всё это начали жрецы Ра-Адона, и она спрашивала себя, чем помешали тихие и безобидные последователи мудрого Манна благочестивым служителям солнечного бога. Неужели это была борьба за людские души? Тех, кто выбирал философское, созерцательное, не воинственное и тем не менее наполненное глубокой силой учение Манна, становилось всё больше. Неужели именно это беспокоило жрецов Ра-Адона? Ей казалось это глупым. По сравнению с толпами верующих, собирающихся в праздники в громадных залах Гелиокона и вокруг него, число почитателей Алмазного Дракона Солки было ничтожно.
Аяра, с любовью глядя на своего ребенка, осторожно высвободила затекшую руку из-под его головы. Страх снова сдавил ей сердце. По пути в гостиницу они встретили других маннаев, и те передали им страшные слухи, что святые братья, гвардейцы храма, уводят пойманных маннаев в Гелиокон на так называемый обряд очищения, где их скармливают «пожирателям грехов». Тогда Аяра в это не поверила. Во-первых, она не верила в существование самих «пожирателям грехов» — страшных святых полулюдей с искалеченным мозгом, способных принимать чужие грехи, съедая плоть грешника. Во-вторых, она всё ещё не допускала мысли, что жрецы Ра-Адона дошли до того, чтобы скармливать живых людей каким-то чудовищам, да ещё и прямо в стенах Гелиокона, в радостном святилище доброго солнечного бога. В глубине души она всё еще полагала, что жрецы и святые братья, люди образованные и приближенные к богу, конечно же, не столь дикие и озверелые, как те одуревшие от крови и безнаказанности горожане-адонаи, «желтоголовые», рыскающие с ножами и дубинами по улицам Тилла. Но сейчас, поглядев на сына, ей подумалось: а что, если правда? И она возблагодарила Манна за то, что Лумис, их добрый тихий сосед, помог им выбраться из дома и укрыться в гостинице в адонайском квартале.

   Где-то далеко за дверью раздались тяжелые, быстрые шаги. Аяра не думала, что это может как-то относиться к ней, но все же приподнялась на локте и прислушалась. Шаги заполнили коридор и теперь уже звучали совсем близко. В дверь заколотили, и Аяра вздрогнула.
   
   Она посмотрела на сына, который открыл глаза и поглядел на нее. Она ободряюще улыбнулась ему и, ласково поцеловав в лоб, прошептала:
 — Не бойся.
 — Я не боюсь, — тихо ответил он, не отрывая от неё своих больших зеленых глаз.
 
   У Аяры защемило сердце.
 — Моя госпожа, прошу вас, откройте, — раздался из-за двери чей-то измученный голос.
 
   Аяра и Саотре спустились с кровати на пол.
 — Я прошу вас, моя госпожа, здесь воины храма, они желают видеть вас. Откройте.
 
   Она узнала этот голос. За дверью стоял хозяин гостиницы «Бархатный сон», пожилой полноватый мужчина по имени Найбер. Он не был маннаем, но Аяра прониклась к нему доверием при их первой встрече. Неужели она ошиблась, и он позвал святых братьев, чтобы выдать ее им? Впрочем, в его голосе слышалось что-то болезненное и надрывное, будто прямо сейчас ему выкручивали руку или ломали пальцы.
   
   Аяра поглядела на небольшой засовчик, запирающий дверь. Это, конечно, не удержит дюжих гвардейцев надолго. Комната находилась на втором этаже, и вылезать в окно в ее широком платье с тремя юбками, сопровождая и контролируя маленького мальчика, не казалось ей разумным, к тому же, скорее всего, внизу уже кто-то стоял.
   
   Она наклонилась к сыну, взяла его за плечи и, глядя ему в глаза, быстро, тихо сказала:
 — Саотре, слушай меня внимательно. Там за дверью плохие люди, они ненавидят таких, как я и твой отец, и хотят причинить нам вред. Что бы они ни говорили тебе, нельзя называть им наши настоящие имена. Ни твоё, ни моё, ни отца. Пусть тебя зовут… — она попыталась придумать что-нибудь подходящее. Но страх уже заворочался в её душе, мешая собраться с мыслями. Она вспомнила мальчика лет десяти, которому отрубили обе ноги выше колен. Он, видимо, еще какое-то время полз по тротуару, оставляя на плитах две кровавые полосы, а потом затих и умер. И с её мальком могло случиться то же самое. У неё задрожали руки.
 
   В дверь снова яростно застучали.
 — Эй, там, слышишь? Открывай! — рявкнул чей-то мощный бас, явно не имеющий никакого отношения к добродушному хозяину гостиницы.
 — Чевис, — подсказал мальчик.
   Аяра нашла в себе силы улыбнуться и отрицательно покачала головой:
 — Нет, сынок, имя знаменитого пирата не подойдет, нужно такое, которое никто бы не знал.
 — Тогда я буду Лонки, а ты Кайна, — заговорщическим тоном произнес Саотре.
   Аяра попыталась вспомнить эти имена. Но не смогла.
 — Кто это?
 — Он — добрый волшебник, она — прекрасная царица. Они из старой сказки. Мне папа про них рассказывал.
   В дверь заколотили с такой силой, что она затряслась.
 — Открывай! Это гвардия Гелиокона! Не откроешь, выломаем к чертям!
 — Она, правда, вначале не очень добрая, — с сомнением произнес Саотре, — но в конце добреет.
 
   Аяра с удивлением поглядела на сына. Казалось, что грохот в дверь его ничуть не пугает.
 — Отлично. Значит, я Кайна, а ты Лонки, — сказала она, пытаясь справиться с голосом. И, уже не надеясь на себя, спросила: — Что насчет отца?
 — Пусть будет Сомерн Ливур.
 — Кто это? — Имя показалось ей знакомым.
 — Друг отца. Который офицер на военном корабле «Барс». Они с отцом еще катались на лошадях задом наперед, кто быстрей. И ещё плевали персиковыми косточками, кто дальше. Забыла, что ли? — В голосе сына звякнула укоризна.
 
 — Ну да. Как я могла забыть. — Она снова заставила себя улыбнуться. — Ты хорошо придумал, Саотре. Ты молодец.
Кто-то ударил в дверь чем-то тяжелым и металлическим. Дверное полотно затрещало. У Аяры от отчаяния на глаза навернулись слезы. Им уже никто не поможет. Ни сказочный волшебник, ни царица, ни весельчак Сомерн. Она наклонилась и прижала сына к себе, пытаясь удержаться от того, чтобы не расплакаться.

 — Не бойся, Саотре. Всё будет хорошо, — прошептала она ему в самое ухо. Она еще цеплялась за надежду, что это просто случайная проверка гостиницы, всех комнат подряд. Найбер не знал, кто они такие, и не мог ничего рассказать гвардейцам.
Снаружи принялись лупить в дверь не переставая. Аяре захотелось закричать во всю мощь своего голоса, чтобы они все убирались прочь, чтобы их оставили в покое, чтобы немедленно прекратили всё это. Ей хотелось опуститься на пол, прижать сына к себе, крепко зажмурить глаза и ждать, когда это закончится. Бесцельная злость забурлила в её сердце, и она не могла понять, кого именно она ненавидит: проклятого Вамиру Онши, жадного короля, подонков-гвардейцев или, может быть, даже Риана Боргеса, собственного мужа, который сейчас не был рядом с ней и Саотре, чтобы защитить их, который не увез их прочь от этого кошмара.
Она выпрямилась, глядя сверху вниз в широко распахнутые зеленые глаза сына, испуганного и растерянного, но смотревшего на нее доверчиво и с надеждой. И она почувствовала, как огромная волна любви сметает и топит её страх и малодушное стремление сжаться в комочек и безвольно ждать, когда все разрешится само.

 — Все будет хорошо, Лонки, — с улыбкой сказала она сыну, и тот улыбнулся ей в ответ.

 

   14
   
   Когда Аяра открыла дверь, первым в комнату влетел рослый гвардеец с топором в руке. За ним вошел другой, пониже ростом, и за шиворот втащил за собой хозяина гостиницы. Найбер выглядел плохо. Темно-багровое пятно обезобразило левую сторону его лица, заплывший глаз превратился в узкую щелку, расквашенный нос обильно кровоточил, залив кровью нижнюю часть лица, шею и рубашку. Аяра подумала, что этот, в общем-то, тихий и покладистый человек, видимо, всё же посмел как-то перечить святым братьям, и те, несмотря на то что он не был маннаем, избили его. Следом за хозяином гостиницы в комнату вошли еще двое воинов храма.
   
 — Ты какого черта медлила?! Почему не открыла сразу? — спросил гвардеец с топором, делая шаг по направлению к женщине.
 
   Аяра Талвин, прижимая сына к себе, переместила его за свое правое бедро, но сама не сдвинулась с места и бесстрашно посмотрела на гвардейца.
   
 — C какой стати я должна тебе открывать?! Ты что — вигил, или претор, юдекс Судебной Курии или цензор магистрата? Ты солдат храма, и вне стен храма у тебя власти нет. Я свободная патрицианка, верная подданная своего короля и в ответе только перед ним и его судьями. Или ты, что, хочешь сказать, что тебя наделили властью короля и его легатов?
Мужчина с топором остановился — не то чтобы смущенный, но все же утративший свой боевой пыл, ибо ему только что напомнили, что никакой законной, по-настоящему законной власти у него над людьми нет.

 — Ты всего лишь храмовый служка, — со злостью продолжила Аяра, — и в своем храме можешь орать на кого хочешь, а свободных людей Рунады оставь в покое. С каких это пор я, гражданка Рунады, должна слушать кого-то, кроме моего короля и тех, кто исполняет его волю?
 
   С холодной яростью она смотрела на гвардейца. Тот не осмелился сказать, что они как раз и исполняют королевскую волю, ибо это означало напрямую обвинить монарха в учиненной в Тилле резне.
   
 — Моя госпожа, вас ждет внизу капитан Далуф, — вмешался Найбер, беспрестанно шмыгая носом, пытаясь удержать кровь. — Он желает говорить с вами.
 
   Аяра отвернулась от хмурого лица гвардейца и посмотрела на хозяина гостиницы. Она попыталась понять по его глазам, что её там ждет на самом деле. Но тот смотрел на нее умоляюще и ничего больше. Он, видимо, не понимал, что происходит, и просто хотел поскорее исполнить приказ сурового гвардейского капитана, дабы не раздражать его. Аяра была наслышана об этом офицере и понимала, что его действительно лучше лишний раз не злить. Капитан был известен как человек угрюмый и безжалостный. Но лично она с ним никогда не встречалась.
   
   Они все вместе спустились вниз. Холл гостиницы был ярко освещен. Святые братья легко уговорили скупого трактирщика зажечь все имеющиеся свечи. Несколько гвардейцев стояли возле входа плечом к плечу, еще двое — у стойки, и еще несколько — вдоль стен.
   
   В центре помещения, заложив руки за спину, неподвижно возвышалась внушительная фигура капитана. Услышав шаги спускающихся людей, он повернулся лицом к лестнице. Аяра и Саотре, держась за руки, ступили на пол холла и застыли перед капитаном. Некоторое время он пристально разглядывал их.
   
 — Твоё имя, — потребовал он.
 — Для начала я хотела бы знать твоё. Насколько я знаю, граждане Рунады ничем не обязаны служителям храмов, и мне непонятно, с какой стати я вообще должна давать тебе какие бы то ни было объяснения.
 
   Далуф чуть поморщился, словно ощутил зловоние, и повторил:
 — Твое имя.
 
   Но Аяра, пересиливая страх, сказала:
 — Сначала я хочу знать, с кем я говорю.
 
   От взгляды капитана у неё сдавило сердце. Ей показалось, что он сейчас ударит ее кулаком в лицо. Она отступила бы назад, не прижимайся Саотре к её бедру. Но Далуф не шелохнулся.
   
 — Я думаю, ты прекрасно знаешь, с кем ты говоришь. И твои глупые игры весьма утомляют меня. Я старший офицер гвардейской сентурии Гелиокона капитан Далуф Эдгер. Кто ты?
 
   От его спокойного голоса и от того, что он все же уступил ей, Аяра почувствовала легкий призрак надежды, что, может быть, все еще обойдется.
   
 — Я Кайна Ливур, это мой сын Лонки.
 — Кто твой муж?
 — Сомерн Ливур. Он служит старшим викаратом на военном корабле «Барс». Они сейчас в Шиене, ловят пиратов.
 — Почему вы в гостинице?
 — Мы возвращались из дома моих родителей. Но нам сказали, что в городе беспорядки, и безопаснее ночь переждать в гостинице.
 
   Далуф недовольно поджал губы.
 — Плешивого сюда!
   Два гвардейца подтащили к капитану хозяина гостиницы.
 — Кто они такие?
 — Как я могу знать это, мой господин?
 — Тебе еще раз в морду дать?
 
   Лицо Найбера страдальчески скривилось, и он плаксивым голосом проблеял:
   
 — Мой господин, за что же в морду? Постояльцы не обязаны нам, хоспитариям, объявлять себя. Многие предпочитают путешествовать инкогнито, а если и называют себя, то вымышленными именами. Эта молодая госпожа не пожелала себя назвать, я не настаивал.
 
 — Когда они явились?
 — В восьмом часу вечера.
 
   Далуф хмуро уставился на Аяру.
 — Повернись ко мне спиной, — велел он.
 
   Аяра медлила, пытаясь сообразить, как ей поступить правильно: возмутиться или подчиниться.
 — Повернись спиной, я сказал. А то случайно упадешь с лестницы и разобьешь лицо. Будешь выглядеть как этот плешивый хоспитарий.
 
   Она повернулась. Её светло-русые волосы были замотаны в тугой пучок, пронзенный длинной заколкой; ее зеленое платье оставляло открытым шею и часть спины, так что Далуф мог без помех разглядеть то место, которое ему так не терпелось увидеть.
   
   Вернувшись в исходное положение, она посмотрела в темно-карие глаза капитана.
 — Что-нибудь не так?
 
   Никакого знака Солки Далуф не обнаружил, и пока еще сдерживаемая ярость начала закипать в его душе. Этот проклятый Лумис все же солгал — солгал, чтобы спасти свою жалкую жизнь.
   
 — Жиль, проверь пацана, — приказал он тому высокому гвардейцу с топором, что первым вошел в комнату Аяры.
 
   Гвардеец грубо схватил Саотре за плечо, заставив повернуться к себе спиной. И, поглядев на капитана, отрицательно покачал головой.
   
   Далуф с совсем уже мрачным видом пожевал нижнюю губу.
 — Какой ты веры?
 — Адонайской.
 — Где твой солар?
 — А где твой?
 — Отвечай на вопрос, женщина.
 — Мой солар сделан из золота мастером Кохэ из ювелирного дома «Луксор». Я не надеваю его на будничные прогулки по вечерам.
 
 — Прочти первые две строки молитвы «Отец наш Ра».
   Аяра, чья мать была адонайкой, а отец маннаем, знала обе главные молитвы адонайской религии - «Отец наш Ра» и «В благой земле» - с самого детства. Она без труда озвучила обе строки.

 — Назови четвертое имя Господа Ра.
 — Безначальный.
   Далуф огляделся вокруг, словно в поисках того, на ком можно сорваться. Он обернулся к святым братьям, стоявшим у входа.
 — Тащите этого дохляка сюда! — рявкнул он.
 
   Аяра, уже начавшая надеяться, что всё обойдется, окаменела, увидев, кого именно привели в залу гостиницы. Женщину охватила паника. В один миг ей всё стало ясно. Это была не рядовая штатная проверка гостиницы — они искали именно её, жену Риана Боргеса. Расширенными глазами она глядела, как, крепко держа за руки, два дюжих гвардейца тащат к ней тощего, бледного молодого человека болезненного вида — человека, который несколько часов назад помог им спастись из обреченного дома, а теперь, судя по всему, обрек их на смерть сам. У Аяры защипало в глазах от подступающих слёз.
   
 — Ты знаешь её? — со сдерживаемой злостью спросил капитан у Лумиса, когда того поставили рядом.
 — Да.
 
   Далуф ударил Лумиса тыльной стороной правой ладони, затянутой в плотную длинную кожаную перчатку. Голова Лумиса, как тряпичная, отлетела назад и влево, и всё его тело последовало бы туда же, если бы два святых брата не держали его за руки. Лумис вернул голову в нормальное положение. Из разбитой верхней губы текла кровь, пачкая подбородок и дальше капая на его бесформенный балахон.
   
 — Ты солгал мне, мразь! У неё нет «инфины». Она адонайка.
 
   Далуф отвернулся от него.
 — Ты знаешь его? — спросил он, обращаясь к Аяре.
 — Впервые вижу.
 — Как странно, а он утверждает, что отлично тебя знает. И твоего сына. И твоего мужа. — Капитан Далуф сделал короткую паузу и закончил: — Риана Боргеса.
 
   Аяра чувствовала, как сын крепче прижимается к ее ноге, напуганный происходящим. Но она, к собственному ужасу, не находила в себе ничего: ни сил, чтобы сражаться, ни страха перед собственной смертью, ни даже переживания за участь, которая ждала её сына. Гнусное предательство этого человека опустошило её. Но она не презирала его. Она просто не понимала.
   
 — Я не знаю его. И меня мало интересует, что он говорит. Если это всё, я хотела бы вернуться с сыном в наш номер.
 
   Далуф медлил. Затем молча махнул ладонью, показывая женщине, что она может идти.
   
   Аяра, не веря, что всё закончилось хорошо, развернулась на ватных ногах и, крепко сжимая руку сына, направилась к лестнице. Гвардейцы расступились, давая им пройти.
   
   Капитан кивнул на Лумиса и коротко приказал:
 — Этого вывести на улицу и прикончить.
 
   Услышав это, Аяра затаила дыхание. Она ждала, что молодой маннай сейчас закричит: «Это она! Она! Я говорю правду, это жена Риана Боргеса!» Но крика не было.
   
   Лумис наблюдал, как тяжелые капли его крови медленно падают на пол. Тупая пульсирующая боль где-то над переносицей не давала сосредоточиться. Теперь он почти хотел умереть. Не из-за боли, а потому что всё вдруг предстало перед ним в своей убогой бессмысленности. И его миссия, смерть проклятого Вамиры Онши в том числе. Всё стало казаться чем-то ничтожным, неважным. Никакого освобождения это не принесёт. Всё равно ведь останутся такие, как этот капитан, как те «желтоголовые» на Звездной улице. Он подумал о своих братьях и сестрах, «людях тени», — всё было неправильно.
   
   Но когда гвардейцы дернули его, отвернув от капитана, чтобы увести к двери, он насмешливым и спокойным голосом громко произнес:
 — Какой же ты всё-таки тупой! Далуф Эдгер. Ей-богу, туп как пробка. Всего лишь глупая обезьяна, которую жрецы заставили скакать по улице с железной палкой и набрасываться на людей.
 
   В зале повисла обескураживающая тишина.
   
   Оба гвардейца, державшие Лумиса, не сговариваясь, замерли и растерянно посмотрели на своего командира.
   
   Но тот не пришел в ярость и, напротив, глядел на пленника с интересом. Капитан не раз в своей жизни видел бесстрашие обреченных, но здесь, насмешка этого убогого манная показалась ему особенно искренней и глубокой, как будто этот человек был действительно уверен, что ему ничего не грозит. Он молча сделал знак святым братьям повернуть пленника лицом к нему.
Лумис с едва уловимой усмешкой на окровавленных губах смотрел в глубоко посаженные глаза Далуфа.

 — Ну что смотришь, храмовник? Чем-то недоволен? Ну так знай, что бог Ра тоже недоволен тобой. Самое ценное, что бог, хоть Ра, хоть Манн, дали людям, — это разум. И твой бог, храмовник, явно расстроен тем, что ты вышвырнул его дар в выгребную яму и все свои сорок лет так и скачешь по земле безмозглой обезьяной. Клянусь добрым Манном, жрецам для дела травли и охоты на людей следовало подыскать кого-то более сообразительного. — Лумис сплюнул на пол комок кровавой слизи.
 
 — Что именно ты хочешь сказать мне, маннай? — спросил Далуф, удивившим всех окружающих, спокойным тоном.
 
 — Только то, что эта женщина — такой же человек Манна, как и я. И для этого не надо осматривать её шею. Даже без «инфины» здесь всё очевидно. В её волосах нефритовая шпилька с полумесяцем на конце. Разве вы не знаете, храмовник, что и то, и другое относится к Солки? Его когти и кончик хвоста — нефритовые, а Месяц — место, где он отдыхает каждую девятую ночь. В её волосах одна голубая прядь — голубой шрам украшает Солки, место, где его плоть рассек ледяной кнут великана Аркуна. Её пояс с раздвоенным концом и тремя темными точками есть язык Алмазного Дракона — как известно, три раза его пытались отравить черные демоны юга. Семь складок её юбки есть семь крыльев Солки. На поясе на цепочке у неё золотая стрела — это символ летящего дракона. На пряжке ремня её сына рисунок в виде вертикального овала в большом горизонтальном — глаз дракона, о котором знают даже малые дети. Ну и последнее, храмовник: неужели ты настолько не знаешь женщин, что никогда не слышал о гриме и пудре, и не в силах вообразить, как может исчезнуть знак Алмазного Дракона с женской шеи?
 
   Во время этой речи Аяра стояла, без движения, положив руку на плечо сына и прижав к себе. Она и, конечно же, сам Лумис знали, что всё сказанное им — ложь. Он выводил их из дома, помогал им в пути, и у него было время рассмотреть и её, и Саотре. И теперь каждая названная им деталь действительно присутствовала, за исключением того, что это не имело никакого отношения к Алмазному Дракону и религии маннаев. Никакого.   
   
   Капитан Далуф повернулся и сказал Аяре:
 — Вернись сюда.
 
   Она подошла к нему.
   
   Капитан пробежал глазами по нефритовой шпильке, голубой пряди волос, красному поясу, украшению с золотой стрелой, складкам на юбке. После чего наклонился и оглядел пряжку на ремне Саотре.
   
   Выпрямившись, Далуф приказал женщине:
 — Повернись спиной.
 
   Аяра повиновалась.
   
   Далуф выпустил себе на пальцы в черной перчатке комок слюны, с силой потер нежную кожу на женской шее и увидел проступившую темную татуировку лежащей на боку восьмерки.
   
 — Повернись.
 
   Аяра встала к нему лицом к лицу.
   
 — Твоё имя?
 — Кайна Ливур.
 
   Он резко и хлестко, ударил её открытой ладонью по голове.
 — Твоё имя, тварь! Жиль, возьми её выродка.
 
 — Нет! — Аяра со звенящей головой попыталась не отдать Саотре, но рослый гвардеец легко вырвал у неё ребёнка, а двое других по знаку капитана схватили её за руки. — Не трогайте его! — У Аяры покатились слезы из глаз, когда она увидела мальчика в медвежьем захвате огромного мужчины. Саотре не издал ни звука и только глядел на неё большими зелеными глазами.
Далуф ударил её ладонью в лоб, заставляя смотреть на себя.

 — Имя своё скажи!
 — Я сказала тебе своё имя! Что тебе еще надо?
 
 — Ты не гавкай на меня, маннайская сука! Ты гребанная нелюдь, которая поджаривает живьем адонайских младенцев и пожирает их. Ты совокупляешься с ящерами на могилах адонаев и пляшешь на костях праведников. Ты мажешь своими испражнениями наши храмы, чтобы Ра отвернулся от нас. Ты готовишь жуткие зелья из гноя и струпьев и продаешь их беременным адонайкам, чтобы у них случился выкидыш. За всё это я вправе делать с тобой всё, что угодно, и мой бог, мой король и весь добрый народ Рунады будут радоваться этому. Твоё имя?
 
   Аяра дрожала в руках двух мужчин, у неё скручивало живот от страха, слабели ноги, и в глазах двоилось от слез. Но к ужасу за себя и ребенка примешивалось ещё и отчетливое презрение ко всем этим людям, и это презрение давало ей силы.
   
 — Ты просто больной урод, — проговорила она.
 — Тебе сейчас вставят между ног разбитую бутылку и будут елозить туда-сюда, пока я не услышу имя.
 
 — Ради господа бога, капитан. Что вы такое говорите?! — воскликнул Найбер. — Вы же офицер Святой гвардии Гелиокона. К-как вы можете произносить подобное? Даже если эта женщина маннайка, она все равно рунадка, подданная нашего короля и имеет право на справедливый суд, как и все.
 
   Далуф с легким удивлением, словно только что заговорила табуретка, покосился на хозяина гостиницы. Потом раздраженно махнул рукой, и два гвардейца тут же схватили Найбера за плечи и поволокли прочь. Они бросили его на пол возле стены и принялись увлеченно пинать. Найбер, издавая стоны и причитания, свернулся в шар, закрыв голову руками.
   
 — Твоё имя?
 
   Аяра молчала. Она отвлеченно подумала о том, что не пустила Саотре с отцом, потому что мальчик два раза подряд проявил непослушание. Первое: снова ходил с приятелями лазать по Чертолому - огромному, растянувшемуся на полмили вдоль кромки моря беспорядочному завалу огромных камней, где дети постоянно ломали себе то руки, то ноги, а иногда разбивали и головы. Она строго-настрого запретила Саотре соваться туда, но он всё равно ушел. Это выяснилось вечером, когда оттуда принесли мальчика, друга Саотре, с вывернутой ступней и поломанными ребрами. Родители начали разбираться и узнали, что шестеро мальчишек, в том числе и Саотре, и две девчонки устроили там игру в пятнашки. Второе: Саотре должен был выучить два новых девятистрочных отрывка из «Книги Пути и Благодати», чтобы порадовать декламацией оных своего деда Талвина, отца Аяры, который весьма почитал древнюю книгу маннаев и желал видеть, что юное поколение не забывает о ней. Саотре вместо этого убежал на рыбный рынок, чтобы поглазеть на удачливый улов старого рыбака Ешу, в котором было множество удивительных подводных созданий, и не выучил ни одной строфы. Да к тому же от него жутко воняло рыбой. И Аяра решила примерно наказать сына, запретив ему сопровождать отца в долгожданном плавании в Галсонию. Тогда ей казалось это невероятно важным — проявить твердость характера и показать сыну, что в жизни нужно подчиняться правилам. И самой себе она казалась мудрой 28-летней женщиной, которая знает жизнь и знает, как и чему учить детей.
   
   А сейчас, когда она, шмыгая носом, едва сдерживала слезы, когда её маленького мальчика сдавливал толстыми руками огромный мужчина, когда ей угрожали быть изнасилованной кусками острого стекла, она понимала, что всё, что она считала важным, не стоит ломаного гроша. И будь она действительно мудрой женщиной, она отпустила бы Саотре с отцом в солнечную Галсонию. А может быть, и уплыла с ними. Но вместо этого она стоит на трясущихся ногах и задыхается от омерзительного ощущения собственного бессилия противостоять злу. Вот что самое важное — она не может противостоять злу.
   
 — Жиль, спусти штаны с этого мелкого выродка, вставь ему в жопу кинжал и хорошенько пошуруди там клинком!
 
   Аяра пришла в себя. Слезы сильнее покатились из её глаз, но сердце забилось спокойнее.
   
 — Моё имя Аяра Талвин Боргес. Риан Боргес — мой муж.
 
   Далуф сразу же успокоился, злобное выражение исчезло с его лица, будто сняли маску.
   
 — Пустите их, — махнул он рукой гвардейцам.
 
   Аяра бросилась к сыну, схватила его, обняла, прижала к себе. Она что-то ласково шептала ему в самое ухо и всё пыталась притиснуть его ближе к себе, укрывая его собой.
   
   Далуф некоторое время наблюдал за этим, потом повернулся к Лумису.
   
   Тот глядел на него отрешенно, его лихорадило, чуть трясло, и он обильно потел. Далуф с презрением решил, что это всё от страха. Он ударил его кулаком в живот. Молодой человек болезненно охнул и сложился пополам. Далуф сделал знак гвардейцам, и те отпустили Лумиса. Капитан ударил его в ухо, а потом в висок. Лумис упал на пол. Далуф наступил сапогом ему на голову, прижав её к земле, и сосредоточенно наблюдал, как маннай барахтается на полу. Наконец он почувствовал себя удовлетворенным.
   
   Он отошел в сторону.
   
 — Её и сына в клетку, — распорядился он. — Эту падаль ведите за шкирку.
 
   И направился к выходу.


   
   15

 — Во имя белых ляжек прекрасной Брунгильды, кто строил этот город, — раздраженно бормотал Рон, поправляя тяжелый пояс с гвардейским мечом.
 
   Он и его хозяин под видом воинов Гелиокона уже с час плутали по хитрым узким переулкам, не в силах выйти на прямой путь к берегу залива.
   
 — Майрефу, неужели вы не можете сказать, куда нам идти? — с укоризной произнес Рон.
 — Откуда я знаю, — отозвался старик. — Ориентируйся по звездам. Я тебя тысячу раз учил.
 
   Рон посмотрел на крохотную полоску ночного неба между темными контурами крыш. Там можно было различить от силы три-четыре звезды.
   
 — Вроде бы это Альгур из посоха этого… который греховодник, — неуверенно проговорил Рон.
 — Кающийся монах, — поправил Эльнас.
 — Да, точно. Значит… — слуга мага в отчаянии поглядел по сторонам и наконец указал на стену перед собой, — юг там.
 — Прекрасно, — похвалил старик, — тогда вперед.
 — Куда? В стену?!
 — Я же говорил тебе, что большая часть из того, что ты видишь, — это просто иллюзия, — проникновенно сказал маг. — Это стена только у тебя в голове.
 — Ну конечно, — проворчал Рон, ощупывая каменную кладку перед собой.
 — Просто закрой глаза, забудь о стене, отбрось цепи разума, отринь все сомнения, почувствуй единение с изначальным и иди, — подначивал старик.
 — Вы опять издеваетесь надо мной, майрефу, — воскликнул Рон. — Стена каменная, все мордасы разобьешь.
 — Какой же ты маловерный, а. Ну хорошо, попробуй сначала мечом. Закрой глаза, представь, что стены нет, и руби.
 
   В тишине ночи раздался гулкий лязг. Меч отскочил назад, и Рон, едва уклонившись, громко выругался. Где-то сверху открылось окно, выпустив в ночную тьму оранжевый свет. Показалась круглая голова в белом чепце, и женский голос завизжал:
   
 — Ты что там, пьянь подзаборная, буянишь! Пообоссыт, пооблюет всё и радуется, алкаш проклятый. Я сейчас стражу позову.
 — Да мы сами стража! — тут же взвился Рон. — Не видишь, что ли, дура толстощекая, святые братья за тебя с маннаями сражаются, живота своего не жалеючи. А будешь еще орать — на очищение заберем.
 
   Окно моментально закрылось. Эльнас беззвучно улыбался в темноте. Однако внезапно где-то слева в переулке замелькали огни и загремели тяжелые шаги нескольких человек, и его улыбка погасла.
   
 — Это кто там кричит таким командирским голосом? — насмешливым басом поинтересовался один из пришедших.
 
   У троих из них в руках были факелы, и в неверном свете мятущегося пламени маг и его слуга разглядели компанию гвардейцев из Гелиокона. Последние, приблизившись, в свою очередь увидели, что перед ними товарищи по оружию.
   
 — Вы что тут делаете? — спросил всё тем же красивым басом невысокий широкоплечий гвардеец с серебряными нашивками капрала.
 
 — Да вот, за маннаем гнались, но этот проклятый язычник как сквозь землю провалился, — быстро проговорил Рон и неумело начал засовывать меч в ножны. — А эта дура сверху орать на нас начала. Никакого разумения у глупой бабы нету.
 
   Капрал коротко кивнул, принимая объяснение.
 — Ладно, идемте с нами. — И он направился туда, откуда пришел.
 
   Однако маг и его слуга не двинулись с места. Заметив это, капрал снова повернулся к ним.
   
 — В чем дело?
 — Да нам вообще-то в другую сторону, — неуверенно проговорил Рон.
 — В какую это другую? — чуть насмешливо поинтересовался гвардеец.
 
 — Туда, — Рон кивнул в сторону, противоположную той, откуда пришли святые братья. — У нас задание. Капрал Мелунвин приказал нам осмотреть городскую библиотеку. Мы ищем колдуна.
 
 — Того, у которого в помощниках страшный гоблин?
 — Кхм… да, его.
 — Только я что-то ни тебя, ни этого дрища вроде раньше не видел в отряде Мелунвина.
 
   Рон покосился на своего хозяина. Но тот стоял с отстраненным выражением лица и, как будто скучая, ждал, когда его слуга разберется с этой досадной заминкой. Старик часто вел себя подобным образом. Он не желал озадачиваться всякими, с его точки зрения, мелочами и предоставлял своему слуге выпутывать их обоих из этих ситуаций. Однако Рону подумалось, что сейчас не тот случай и обычное безразличие хозяина несколько ни к месту. Впрочем, он знал, что в Тилле магические умения старика вроде как сведены на нет и потому помощи от него ждать не приходится.
   
 — Мы новенькие, — проговорил Рон. — Относительно.
 — Относительно чего?
 — Относительно стареньких.
 
   Капрал повернулся к ним полностью и подошел ближе.
   
 — Но библиотека как раз в эту сторону, — он махнул рукой за спину.
 — Да?! — искренне удивился Рон. — Это мы, видимо, погнались за этим маннаем, будь он не ладен, и заблудились.
 — Вы видели его шею?
 — Нет. Завидев нас, он начал кричать издалека: «Все ваши жрецы — наркоманы и кровососы. Все ваши капралы — грязные свиньи и скотоложцы!».
 — Именно капралы? — уточнил командир отряда.
 — Ну да. Мы тоже удивились. Ну и погнались за ним.
 — Возможно, он заманивал вас в засаду, — подал голос один из рядовых гвардейцев.
 — Да очень может быть, — охотно согласился Рон. — Хвала Ра, что вы так вовремя появились.
 
   Капрал с подозрением глядел на него.
   
 — Идете с нами в Храм, — отчеканил он. — Ходить вдвоем опасно. С библиотекой разберемся позже.
 
   Он пошел обратно, но Эльнас и Рон снова не двинулись с места.
   
   Капрал вернулся и сердито рявкнул:
 — Тебе старший по званию отдал приказ! Что ты должен сказать?
 — Ну-у, видимо, что было бы неплохо для начала...
 — «Так точно» ты должен сказать! И исполнять приказ.
 — Правильно. Именно это я и хотел сказать.
 — Вперед шагом марш!
 
   Рон беспомощно поглядел на своего хозяина. Старик, не глянув на него, пошел в ту сторону, куда приказал капрал.



   16

   Гилоу Асвиард стоял во дворе двухэтажного каменного дома. С первого этажа доносились дикие женские крики и мужские весёлые голоса. В просветах штор метался оранжевый свет пламени. Ольмерик, по приказу Гилоу, остался на улице, за оградой двора.
   
   Молодой линуэвец выполнил приказ неохотно, ибо с тех пор, как они вошли в Тилл, он увидел достаточно ужасов и мерзости, и теперь ни за что не хотел оставлять своего повелителя одного. Но Гилоу настоял. Он глядел на дверь дома и перебирал в памяти то, что успел увидеть за последние три часа. Он делал это методично и с каким-то странным спокойствием, спокойствием обреченного человека. Он вспомнил пять обугленных тел, насаженных на толстые колья, и снова попытался представить, каково это, когда заостренная деревяшка входит в зад и медленно раздирает все внутренности, а затем, сходящего с ума от чудовищной боли человека, еще и обливают маслом и поджигают. Запах горелого подсолнечного масла там был повсюду, и этот запах показался Гилоу самым отвратительным зловонием, которое он когда-либо вдыхал. Гилоу вспомнил своры собак, обгладывающих человеческие трупы, в тот момент он еще надеялся, что, по крайней мере, люди были уже мертвы к тому моменту, когда псы добрались до них. Но потом издалека они увидели, как три небольших собаки терзают тело человека, упрямо ползущего куда-то вперед. Это был мужчина, он не кричал, не пытался как-то защищаться, он, лежа на животе, с бессмысленным упорством продвигал себя вперед, не обращая внимания на вырывающих из него куски плоти зверей. Гилоу вспомнил знак Солки, составленный из отрубленных голов. Головы были прибиты железными клиньями к деревянной стене какого-то огромного амбара. Обезглавленные тела были свалены в кучу невдалеке, и от нее сильно воняло мочой, видимо, таким образом победители выражали свое презрение к ненавистным маннаям.
   
   Раза четыре линуэвцы видели группы тиллцев с желтыми повязками на головах. В руках жители города держали дубинки, длинные ножи или кинжалы. В двух случаях «желтоголовые» яростно молотили сбитых наземь людей. На самих линуэвцев пламенные поборники истинного Бога не обращали внимания. Двое хмурых рослых мужчин с военной выправкой, облаченных в черные плащи и вооруженных мечами, не вызывали у них интереса. Эти двое явно могли дать отпор.
   
   Гилоу вспомнил всех повешенных, которых он видел сегодня ночью. Их было немало. Причем большинство было повешено не петлей за шею, а при помощи больших мясных крюков, которые используют рыбаки или мясники для туш. Крюки вонзали людям под ребра, или под подбородок, или в подмышку и связывали руки. В некоторых случаях люди на крюках были еще живые. Пару раз линуэвцы встречали веселые компании горожан, которые развлекались тем, что разводили костры под ногами подвешенных на крюках людей и с удовольствием наблюдали, как те корчились и извивались, пытаясь уклониться от жгучего жара. Гилоу Асвиард припомнил трупы с отрубленными конечностями, иногда все четыре, и не было никаких сомнений, что после этого изуверства, людей просто оставляли умирать от потери крови. Он вспомнил мертвых мужчин, у которых были отрезаны их детородные органы и вставлены им в рот. Гилоу думал об этом спокойно. За эти три часа он понял, что человеческая природа — гораздо более темная и безумная стихия, чем это ему когда-то представлялось. Но с сердцем, полным отчаянья и ужаса, он решительно и безоговорочно разделил вину с этими чудовищами.

   Он был частью всего этого, он содействовал этому, по знанию, по незнанию — это никого не волнует. Он помог святым братьям и «желтоголовым». Он вспомнил голых мертвых женщин с вырезанными на их телах знаками Солки. Он смотрел на их искаженные застывшие лица, на их изувеченные тела в кровоподтеках и ссадинах, на какие-то палки, торчащие из промежностей, и не смел отвести глаз. Нет, он должен смотреть, запоминать каждую деталь, осознавать всю чудовищность этой бойни. И знать, до последнего своего вздоха знать, что это он обливал маслом посаженного на кол мужчину, что это он мочился на обезглавленный труп, что это он подбрасывал ветки в пламя костра под ногами висящего на крюке человека, что это он отрубал руки у людей и вырезал ножом знак Солки на животе обезумевшей от боли и страха женщины. Он. Но Гилоу чувствовал, что в этом есть какая-то фальшь. Его никому не нужное самобичевание и раскаяние казались мелкими и неуместными перед горем и страданием, которые пропитали этот проклятый город. Кроме того, как ему и предчувствовалось, он пожалел о том, что взял в Тилл своего молодого солдата и тот увидел всё это. Одним своим неумным решением он обрек этого человека всю жизнь хранить в глубине своей памяти зрелище кровавого ада, сотворенного человеческой жестокостью и алчностью, и знать каждый час своей жизни, что так или иначе он был невольным соучастником этого.
   
   За все эти три часа Гилоу ни разу не обнажил своего меча. До сих пор линуэвцы не пролили ни капли крови «желтоголовых» и прочего городского сброда, развлекающегося избиением маннаев. А при виде отрядов гвардейцев храма, они вообще, быстро и бесшумно скрывались в ближайших переулках. И даже помощь искалеченным умирающим маннаям Ольмерик оказывал без его прямого приказа. Троим Ольмерик ударом кинжала подарил быструю смерть. Никто не сказал ни слова. Но политики невмешательства он придерживался вовсе не из-за того, что обещал это генералу Хакто. Про последнего он и думать забыл, как только оказался в городе и увидел первые трупы. Гилоу не обращал внимания на опьяненных кровью и безнаказанностью озверевших горожан, они были для него чем-то вроде животных, без всякого намека на человечность и разумность. Он видел подобное и раньше, когда солдаты-победители грабили города побежденных, насиловали женщин и зверски убивали любого, кто их чем-то не устраивал. Нет, он думал о Гелиоконе. Он был в нем несколько раз в былые, лучшие для Тилла дни, наблюдая торжественные ритуалы в исполнении надменных жрецов в великолепных белых одеяниях и в блеске золотых красок. И темная ярость, гудевшая в его сердце, подсказывала ему, что именно туда ему нужно идти. Именно там всё началось, именно там те, кто осознанно и целенаправленно выпустил на город эти своры человекоподобных озверелых тварей. И поэтому, пусть и весьма окольными путями, он вел свой маленький отряд к Храму.
   
   К этому дому Гилоу пришел, заметив издалека двух гвардейцев на крыльце. Линуэвцы тут же попрятались и некоторое время следили за святыми братьями. Когда те скрылись в доме, Гилоу и Ольмерик приблизились.
   
   Князь стоял во дворе и слушал истошные крики, кажется, двух женщин. Гилоу пребывал в раздумьях. У него не было четкого плана своих дальнейших действий, и он не был до конца уверен, чего он именно хочет. Темный свирепый клубок ярости в его душе нестерпимо желал упиться болью и страданиями тех, кто сам причинял боль и страдания другим. Ему хотелось возмездия, немедленного, безусловного и сокрушительного. Но он знал, что его не будет. Его почти никогда не бывает в реальной жизни. И большинство из тех, кто этой ночью мучит, истязает, убивает людей, скорей всего проживут долгую счастливую сытую жизнь в кругу любящей семьи и друзей. И уж точно возмездие не настигнет тех, кто всё это затеял, — они слишком высоко и далеко для человеческого возмездия. А кроме человека вершить возмездие некому. Боги на такие мелочи не размениваются. Гилоу ворочал эти мысли в себе, словно жевал и глотал толченое стекло. Нет, никакой мститель не родится из костей маннаев. И он тоже не собирается никому мстить. Но он желает дойти до конца. Войти в Гелиокон и посмотреть на то, где всё это началось. Это желание было сродни странной тяге подойти и заглянуть в жуткую мусорную яму, где гниют отбросы, копошатся черви и бегают крысы. Но а раз так, то здравый смысл подсказывает ему, что будет разумно заполучить гвардейскую форму и спрятаться под личиной святых братьев, дабы иметь беспрепятственный проход в Храм. Эта идея увлекала его. Тот самый свирепый клубок ярости, вибрирующий в его душе, нашептывал ему, что это отличная мысль. Правда, придется вынуть меч и покромсать, разорвать, уничтожить пару-тройку ненавистных гвардейцев, но что поделаешь? Нам ведь нужна форма. Нам очень нужна эта форма.
   
   Гилоу взял себя в руки. Слишком много эмоций — решил он и мрачно поглядел на дверь. Сейчас он обернется и сделает знак Ольмерику приблизиться. Да, ему было жаль, что он впутал его во всё это, но отступать поздно.



   17

   Капрал Ковако всегда ненавидел семью Лонвиг. С самого детства.
   
   Два родных брата — Бенис Лонвиг и Сага Лонвиг — довольно быстро сумели разбогатеть. Старший, рослый могучий Бенис, стал известным корабельным мастером, младший, худощавый жилистый Сага, стал караванным купцом и благодаря своей сообразительности, хитрости, пронырливости, отваге организовал прибыльные торговые связи с некоторыми из племен дикого Туруана. Из Рунады он вывозил металлические изделия, посуду и ткани, обратно вез драгоценные камни, меха, удивительные травы и свирепых гордых могучих жеребцов. Разбогатев, братья построили прекрасный двухэтажный каменный дом на Кленовой улице. Бенис женился на Матилле, дочери пекаря, и она родила ему троих детей. Сага никогда не был женат и больше странствовал по свету, чем сидел в их уютном красивом доме с роскошным садом. Он был намного богаче своего брата, но это никогда не становилось причиной скрытой или открытой неприязни к нему со стороны его родственников. Наоборот, Лонвиги всегда жили дружно. Братья любили и уважали друг друга, Сага обожал племянника и племянниц, дети в свою очередь были очарованы своим веселым дядей, который знал множество удивительных историй и владел кучей замечательных вещей.
   
   Лонвиги прекрасно ладили не только друг с другом, но и с теми, кто окружал их. Люди отдавали должное мастерству Бениса, который последние десять лет служил старшим корабелом на королевской верфи и за советами к которому приезжали даже из других стран. Сага Лонвиг вызывал не столь однозначные чувства, его тоже уважали, но уже с примесью страха и недоверия. Этот человек сумел каким-то образом поладить с вождями диких свирепых туруанских кочевых племен, и поговаривали, что он связан с кайхорскими пиратами, добыча которых порой якобы и составляла часть груза, который Сага вывозил из Рунады. Но те, кто был знаком с младшим из братьев ближе, относились к нему с большой симпатией благодаря его веселому нраву, открытости, добродушию и по большому счету отсутствию скупости, что так редко встречалось среди торговцев. Сага умел считать деньги и всегда искал для себя выгоду, но богатство не сделало его ни заносчивым, ни недоверчивым ко всему на свете.
   
   Старшим из детей Бениса и Матиллы был Арнис — высокий стройный широкоплечий красивый юноша, который, казалось, взял только лучшее от своих родителей. Статью он был весь в отца, высокий и сильный, а складом характера весь в мать — добродушный, отзывчивый и всегда готовый помочь. Эта его покладистость и почти детская открытость огорчали его отца, который по нраву был упрямым и порой жестким человеком, считавшим, что мужчину прежде всего должны отличать твердость и упорство в достижении поставленных целей. Но, впрочем, никто никогда бы и не подумал об Арнисе как о размазне. Он обладал огромной физической силой, отличался почти ненормальным бесстрашием и, кроме того, с самого детства дядя Сага обучал его мастерству владения холодным оружием, которое сам он приобрел во время своих бесконечных странствий у самого разного рода воинов. Ну и, конечно, всех вокруг восхищала красота дочерей Бениса Лонвига.
   
   Ковако был ровесником Арниса, и знакомы они были лет с пяти. Считалось, что они дружили. По крайней мере, сам Арнис был в этом уверен. Но юный Ковако, как только он стал понимать, что и как устроено в этом несправедливом мире, быстро понял, что никакие они не друзья. Его отец был конюхом, а мать — кухаркой. У него было массивное ширококостное неуклюжее тело, квадратное грубое лицо и маленькие глазки. Сколько бы он ни мылся, он быстро потел, и от него все время исходил тяжелый неприятный дух. Его не любили, даже родители, как ему казалось, скорее терпят его и заботятся о нем так, словно исполняют тяжелую неприятную обязанность. И если в детстве он испытывал к своему товарищу по играм лишь легкую зависть — из-за того, что у того была роскошная одежда и удивительные дорогие игрушки, из-за того, что Арнису давалось всё легко и непринужденно, и все вокруг относились к нему как к сыну Неба, все ему улыбались и хотели быть с ним рядом, — то в раннем отрочестве эта легкая зависть начала перерастать в тяжелую угрюмую ненависть.
   
   Когда же ему открылось, что девчонки — это не просто по-другому устроенные человеческие существа, а еще и самые прелестные и желанные создания в этом мире, всё стало гораздо хуже. С каждым годом он толстел и становился, с его точки зрения, все уродливей. Теперь он почти постоянно проводил время с лошадьми, перенимая ремесло отца, и поэтому, вдобавок к собственному тяжелому запаху, он еще пропитался и специфической вонью конюшни. Арнис же, наоборот, стал прекрасен как полубог. Он тоже всё больше времени проводил на месте работы своего отца. Молодого человека начали готовить в королевский флот, ему пророчили будущее великого капитана. И пока Ковако убирал навоз и чистил лошадей, Арнис изучал картографию, навигацию и парусное оснащение кораблей. Девушки не давали ему прохода. Ковако же отчаянно и безнадежно влюбился в его среднюю сестру — Савату. Стройная черноглазая темноволосая Савата с бледной нежной кожей и вишневыми губами была самым прекрасным, что Ковако когда-либо видел в своей жизни, он был не в силах представить себе что-то более красивое и желанное.
   
   Но кроме очаровательной внешности Савата обладала еще и удивительно располагающим к себе нравом. В отличие от своей младшей сестры Аривы — девушки с некоторой долей заносчивости и преувеличенного самомнения, — Савата была по-настоящему искренней, доброй, открытой и веселой. Этим она напоминала своего дядю. И для Ковако было настоящим чудом осознать, что рядом с ней он не чувствует себя нищим глупым неповоротливым уродом. Девушка общалась с ним просто и естественно, смотрела ему прямо в глаза, беззлобно подшучивала над ним, делилась с ним своими секретами, спрашивала советы, пересказывала истории дяди Сага, и Ковако с удивлением понимал, что она видит в нем человека — не какое-то омерзительное вонючее существо как все остальные, а человека, абсолютно равного ей во всем. Но даже любовь к этой светлой девушке уже не могла одолеть ту злобную ненависть, что некогда поселилась в его душе и с тех пор становилась все пронзительней и угрюмей. Арнис превосходил его во всем. В любых играх он был первым, он выигрывал в карты и в кости, он побеждал в городки, в игре в мяч, в сражении на деревянных мечах, в метании дротиков и копий и в скачках на лошадях. Кроме того, он прекрасно играл на гитаре и флейте и знал наизусть множество прекрасных стихов. Ковако ненавидел его всей душой, хотя при этом они все еще считались друзьями.
   
   Долгими ночными часами, перед тем как заснуть тяжелым сном, Ковако напряженно размышлял: почему жизнь так несправедлива? Одним — всё, а другим — ничего. Почему Ра-Адон допускает это, почему остальные боги, его дети, награждают одного человека богатством и красотой, а другому отказывают во всём? Ну буквально во всём. У Ковако наворачивались слезы, когда он вспоминал, как девушки шарахаются от него и с каким вожделением они глядят на Арниса. И будущее не обещало никаких перемен к лучшему. Ковако станет вонючим конюхом, получающим жалкие гроши за свою работу, а Арнис будет командовать кораблями и флотилиями и, может быть, однажды будет представлен королевскому двору.   



   18
   
   Впрочем, кое-чем стоящим боги все-таки наделили Ковако. Он обладал огромной физической силой. Его широченные железные кулаки оказались страшным оружием. И если уж его удар достигал цели, то его «цель» редко оставалась на ногах. Несколько раз они с Арнисом оказывались замешаны в стычки с другими парнями. И всякий раз они выходили победителями. Арнис обладал не только силой, но и точным, быстрым, хорошо поставленным ударом, а вкупе с его безрассудной отвагой и решительностью, это делало его невероятно опасным противником. Ковако же на рожон никогда не лез, но если уж его вынуждали к драке, то махал кулаками с невероятным отчаянием и беспощадностью. Он просто крушил своих противников. Его широкие крепкие кости были как из стали. При этом самого его уложить было трудно, он словно не чувствовал боли. И другие юноши быстро научились держаться от него подальше. И именно после этих драк, Ковако впервые задумался о будущем, отличном от судьбы жалкого конюха. Он всё чаще засматривался на гвардейцев из Храма. Их уважали, их боялись, они обладали очевидной и прямолинейной властью. За ними стояли жрецы и боги. И тогда он попросил своего ненавистного друга обучать его владению мечом, в чем сам Арнис весьма преуспел к тому времени, и с некоторой натяжкой это уже могло считаться мастерством. И Арнис с удовольствием исполнил его просьбу, радостно и охотно проводя с ним целые часы и раскрывая все секреты этого искусства, которые были ему известны. После чего Ковако попросил его обучить грамоте, на что Арнис с улыбкой ответил, что ему, кажется, для этого есть более подходящий учитель. На следующий день пришла Савата. Так он и учился у двух людей, одного из которых люто ненавидел, а другого обожал и желал до беспамятства.
   
   Эта двойственность раздирала его на части. Он задумывался над тем, чтобы найти какой-то повод поссориться с Арнисом и довести дело до физического столкновения. С каким бы удовольствием он вмазал бы этому сыну Неба! Он лупил бы изо всей силы, ломая кости этого красивого лица и восстанавливая справедливость, о которой забыли боги. Кости ни за что не срослись бы точно также, как раньше, и сын Бениса Лонвига навсегда остался бы уродом. Это вдохновляло. Но Ковако боялся. Он прекрасно знал, что Арнис — опасный противник, а если он еще вдобавок возьмется за нож или меч, то Ковако не выжить. А ему хотелось жить, пусть уродливым, пусть бедным, но жить. И даже когда они вместе напивались, то и в пьяном виде он помнил этот страх и боялся спровоцировать Арниса на поединок. За это он ненавидел его еще больше.
   
   С Саватой тоже ничего не получалось. Она относилась к нему ровно, спокойно, по-дружески, а Ковако этого было мало. Он никак не мог набраться храбрости и признаться ей в своих чувствах. «Не сейчас, — говорил он себе, — вот когда он станет капитаном гвардейцев, вот тогда». Кроме того, Арива, младшая сестра Саваты, недолюбливала его и ничуть не скрывала этого. В противовес своей тактичной и мягкой старшей сестре, Арива легко позволяла себе насмешливо проходиться по поводу тучности и неповоротливости Ковако, а также не оставляла без внимания его душок и безграмотность. Ковако терпел. Точно также, как всю свою жизнь. Он умел терпеть.
   
   Родители Саваты, Бенис и Матилла, также были не слишком воодушевлены тем, что их дочь столько времени проводит «с этим парнем». Но тут дело было не во внешности Ковако. До них доходили слухи, что сын конюха якшается с подозрительными личностями. И действительно, Ковако завел пару знакомств с людьми весьма сомнительного рода занятий. Но Ковако чувствовал себя среди них в своей тарелке. Здесь не было полубогов, не было ослепительных красавцев и людей, которые легко относились к деньгам. В этом обществе Ковако быстро приняли за своего, стоило только разбить пару пьяных голов и поучаствовать в портовой краже. Кроме того, будущий капрал, впервые познакомился с девицами легкого поведения, и одна из них дала ему рецепт настойки из коры и трав, которая действенно препятствовала потоотделению. А если пот и появлялся, то запах почти отсутствовал. У Ковако появились кое-какие деньги, он купил себе более приличную одежду, и вообще ему стало казаться, что жизнь налаживается. Он всё больше проводил времени с Саватой, мотивируя это истовым желанием стать грамотным, хотя к этому моменту он уже прекрасно читал, писал и немного овладел арифметикой. Савата, казалось, была рада своей роли учителя, а Ковако все больше утверждался в мысли, что он ей не безразличен. Даже всегдашняя ненависть к Арнису вроде бы отступила.
   
   И пришел день, вернее поздний вечер, когда Ковако решился на признание.
   
   Его мир рухнул меньше чем за минуту. Савата мягко, но решительно, отказала ему. Ковако этого никак не ожидал. Он растерялся, он начал настаивать, он пытался объяснить девушке, как сильно он её любит. Савата в свою очередь старалась донести до него, что они знакомы с детства, что они хорошие, близкие друзья, но не больше. Растерянность Ковако сменилась гневом, а потом и злобой. Всё вернулось. Его вечные сомнения в своей внешности, мысли о собственной убогости, злость на свою судьбу и презрение к своим небогатым родителям. Он рассвирепел. Своей стальной ладонью он схватил девушку за руку и яростно стал кричать, что это всё из-за того, что она не видит в нем человека, его истинную сущность, что для неё он, как и для всех, просто зловонный, жалкий урод. Савата не на шутку перепугалась и стала вырываться. Затем она начала кричать. В окно на втором этаже дома на Кленовой улице выглянула Арива. Разобрав, что кричит её родная сестра, она подняла на уши весь дом. Ковако пришел в себя, отпустил девушку и убежал.
   
   Спустя около часа его нашел в одной из портовых таверн старший брат Саваты. Арнис выглядел непривычно бледным, но все же казался вполне спокойным. Он сел за столик Ковако и начал говорить о том, что он очень напугал сестру и, мало того, на ее руке остались ужасные синяки, он причинил боль человеку, который знал его чуть ли не с младенческого возраста и всегда доверял ему. Конечно, он, Арнис, понимает, что это сделано не со зла, что любовь могла помутить его разум, а отказ сестры — вызвать неконтролируемое негодование. Но тем не менее… Ковако сидел как в тумане, улавливая одно слово из трех. В какой-то момент будущий гвардеец бросился вперед, и его могучие пальцы сомкнулись на тонкой шее человека, которому прочили великие свершения. Наверно, это были самые счастливые мгновения его жизни. Ковако упивался видом перекошенного лица брата своей возлюбленной. Он душил его радостно, с наслаждением. Арнис лупил его по ребрам, по голове, но Ковако ничего не чувствовал. Он широко улыбался, и его глаза сияли. Это был его триумф. И даже когда Арнис вонзил ему в живот нож, Ковако вроде бы этого не ощутил. Просто в какой-то момент он понял, что силы почему-то покидают его, перед глазами плывет красная пелена, звуки взбудораженной таверны отдаляются, и он больше не может сжимать пальцы также, как раньше.
   
   Все остались живыми.
   
   Арнис Бонис через несколько месяцев отправился в свое первое морское путешествие в качестве юнги, как и полагалось любому, кто собирается получить патент офицера королевского флота. Ковако поправился и при содействии своих недавно обретенных друзей вскоре попал в ученический отряд гвардейского корпуса Гелиокона. Туда принимали исключительно по протекции, но так как чуть ли не половина всего корпуса состояла из людей с преступным прошлым, а то и настоящим, Ковако получил такую протекцию. В отряде он быстро обратил на себя внимание старших наставников. Его огромная сила, отличное умение в обращении с мечом и кинжалом, а также грамотность и сдержанная молчаливость произвели самое благоприятное впечатление. И вскоре он получил новую форму, оружие, позолоченный жетон со своим именем и изображением Храма и свое первое жалование. Он стал полноправным членом привилегированного военизированного подразделения храмовой стражи — он стал гвардейцем. Перед ним были три ступеньки карьеры: старшина, капрал и капитан. И он собирался сделать все, что в его силах, чтобы взойти на каждую из них.


   
   19
   
   Ни с кем из семьи Лонвиг он больше не встречался. Но не забыл никого из них. Его ненависть к этой семье ничуть не уменьшилась. Напротив, она стала сильнее и шире, включив теперь в свой круг и Савату. Пожалуй, только Сага Лонвиг, который редко бывал в доме на Кленовой улице и которого Ковако почти не знал, не удостоился чести быть включенным в список мести новоявленного святого брата. Ковако пристально следил за судьбами всех членов семьи. Кроме того, он узнал, что он не одинок в своих чувствах. Многие не любили это семейство. Главным образом из-за зависти. Завидовали высокого положению Бениса Лонвига — он руководил почти всеми работами на королевских верфях Тилла. Завидовали богатству Саги Лонвига и упорно распространяли слухи, что он связан с пиратами, а туруанских вождей охмурил черным колдовством. Завидовали красоте Саваты и Аривы и, конечно, завидовали успехам молодого Арниса, который уверенно шел к должности капитана военного корабля.
   
   Ковако еще не знал, каким образом он отомстит, но всякий раз, рассматривая шрам на своем животе, обещал себе, что это будет ужасная месть. И не только тому, кто пырнул его ножом, но и всем этим надменным, самовлюбленным Лонвигам, которые презирают его за то, что он такой, какой есть. Тем временем Ковако ощутил, что такое настоящая власть. Гвардейцев в Тилле боялись, их никто не мог контролировать, за исключением самих жрецов. Но последние относились к действиям своей стражи лояльно и прощали им весьма многое, пока те исправно защищали интересы Солнечного бога и его Храма. Ковако быстро превратился в безжалостного равнодушного солдафона, единственной целью которого была нажива и продвижение по службе. И таким он нравился себе всё больше и больше. Он начал искренне презирать всех, кто был не в состоянии заработать приличных денег или отобрать их у других. Он с удовольствием пинал нищих и бродяг, бил в зубы зарвавшихся торговцев, пытавшихся утаить часть товара или выручки для исчисления храмовой подати, участвовал в рейдах и облавах на неблагонадежных, в ряды которых попадали то одни, то другие, в зависимости от желания великого Вамиры Онши, участвовал в бесконечных обысках, добывая Храму наркотики, специи, колдовское золото, а заодно и вообще все, что приглянется. И его усердие не осталось незамеченным — через год он стал старшиной, а еще через несколько лет получил нашивки капрала.
   
   С этого момента жизнь его была обеспечена.
   
   Он бесплатно пользовал самых красивых проституток, брал на рынке любые продукты, и хозяин радостно улыбался, словно для него было великим счастьем одарить доблестного капрала своим товаром. Но все же Ковако не был счастлив. Его жизнь омрачали военные успехи молодого Арниса, и, кроме того, он ревностно следил за всеми ухажерами Саваты. И если он узнавал, что она к кому-то благосклонна, его сердце начинало бешено биться. Он изводил себя бесконечными раздумьями, как отомстить ненавистным Лонвигам. Они были птицами слишком высокого полета, чтобы он мог просто заявиться к ним в дом, дать в морду Бенису, а заодно и Ариве, обматерить Матиллу, заняться любовью с Саватой, пусть и против ее воли, и потом ждать, когда явится благородный Арнис, пышущий праведным гневом. Он не собирался вести никаких честных поединков с этой мразью — он приготовил бы ему западню и всадил бы ему нож в живот или в спину, как получится. Раз двадцать, чтобы наверняка. Он изводил себя мысленными картинами, как он насилует Савату или как он бьет ножом Арниса. Но он прекрасно понимал, что ему не сошло бы это с рук. Если бы его не убил сам Бенис, или его хитроумный брат, или всё-таки сам Арнис, несмотря на все ловушки, его сдали бы собственные собратья по оружию. У Лонвигов были слишком влиятельные друзья, и главным образом среди армейских. У гвардейцев постоянно случались стычки с солдатами и офицерами из регулярных воинских частей королевской армии. Они презирали и ненавидели святых братьев, считая их разжиревшими паразитами, прикрывающимися жреческими туниками. И, конечно, Ковако был слишком мелкой сошкой, чтобы ради него жрецы пошли на конфликт с влиятельными людьми. Его осудили бы за преступление и быстро бы казнили. А может, отравили бы еще до суда. Или умертвили как-нибудь еще. За время своей службы Ковако узнал сотни ужасных историй о жрецах. И хотя он не верил им полностью, но бояться жрецов он научился. Он сам был свидетелем того, как один из жрецов входил в камеру с преступником, вроде как только разговаривал с ним и затем уходил. После ухода жреца преступник оставался живым и здоровым, но наутро его находили мертвым по неизвестным причинам. Это объявляли божьей волей.
   
   Но всё разрешилось само собой. Это было как дар свыше, Небеса услышали его терзания и сотворили чудо. Лонвиги были маннаями.
   
   В детстве Ковако никогда не задумывался о религиозной принадлежности того или иного человека. Ему казалось само собой разумеющимся, что кто-то поклоняется солнечному Ра-Адону, кто-то мудрому Манну, кто-то прекрасной Аоле, а кто-то даже весельчаку Башу или жуткому Оку. Для Ковако, как и для большинства окружавших его людей, это не имело большого значения. Иногда он ходил с матерью в Гелиокон, где со скучающим видом разглядывал статуи, цветную мозаику и позолоченных жрецов, пока мать, склонив голову, что-то шептала себе под нос. Арнис же со своей семьей посещал какие-то пагоды, и там, судя по его рассказам, ему было точно так же скучно, как и Ковако. Ни тот ни другой не придавали никакого значения тому, какому именно богу молятся их родители. они знали, что Ра-Адон правит Землей и Небом, а Манн превращается в Алмазного дракона и летает среди звезд, и им было этого достаточно. Боги и богини, со всеми своими чудесными способностями и безграничными возможностями, были для них так же обыденны и реальны, как и лавки старьевщиков, бродячие актеры и потасовки между гвардейцами и солдатами. Никто из них не мог и вообразить, что здесь возможен какой-то конфликт интересов. Тилл был удивительно космополитичным и терпимым к чужим особенностям городом. Даже День горизонта, когда наконец Арнис и его сестры приняли на себя знак Солки, прошел для них всех почти незаметно. Никто не относился к этому как к значительному событию. Когда они повзрослели, ничего не поменялось. Наверное, дело было еще и в том, что по сути все тиллцы верили в существование и Ра-Адона, и Манна, то есть два разных учения с разной мифологией и постулатами как бы признавали реальность друг друга. Те, кто поклонялся Ра-Адону, в глубине души не сомневались, что по ночам в звездном небе летает Алмазный дракон, который любит отдыхать на Луне, и наоборот, последователи Солки не отрицали, что молнии — это стрелы солнечного бога. Когда Ковако с ненавистью и злобой думал об Арнисе, ему и в голову не приходило ненавидеть Арниса еще и за то, что он маннай. Если бы кто-то подсказал ему обратить на это внимание, он счел бы это неимоверной глупостью, всё равно что выбирать свое отношение к человеку по цвету его волос.   
   
   Но несколько лет назад, когда Ковако уже был в храмовой гвардии, он понял, что что-то происходит. Мир меняется. Это не случилось в один день, и, собственно, трудно было сказать, когда это началось. Но Ковако вдруг стал замечать, что он слышит слишком много разговоров о мерзости и подлости маннаев. Это была обычная полупьяная пустая болтовня, которой он не придавал никакого значения, просто направленность у этой болтовни была не совсем обычная. Одни люди всегда недолюбливают других, приписывая им всякие гадости и преступления. Это было привычно, это было понятно. В магазинах, тавернах, кабаках, ресторациях, борделях, в порту, на постоялых дворах и рынках, обсуждали военачальников, солдат и гвардейцев, городских чиновников, королевских вельмож, судопроизводителей и мытарей, пиратов и туруанских кочевников, купцов, ремесленников, работорговцев, караванщиков, крестьян, владельцев доходных домов, жрецов, проституток и театральных актеров. И все были не без греха. Все. Но вдруг оказалось, что маннаи как-то особенно сильно «не без греха». Всё больше и больше людей обращали на это внимание.
   
   Сначала маннаев обвиняли в халатности, лени, нерадивости, глупости, лжи, жадности и прочих неприятных вещах, но, по крайней мере, вещах, в которых еще можно было усмотреть хоть какую-то логику. Охромела лошадь — криворукий кузнец-маннай скверно подковал; споткнулся на мостовой — ленивый каменщик-маннай плохо уложил булыжники; сапог натер мозоль — дрянной сапожник-маннай криво сшил; протекла крыша, треснуло оконное стекло, лопнула бочка, полетела ось у телеги, прокисло вино, зачерствел хлеб, и виноват во всем не просто некий плотник, стекольщик, бондарь, колесник, пекарь, винодел, а именно плотник-маннай, бондарь-маннай и т.д. Спустя какое-то время нерадивость и леность маннаев трансформировались в злой умысел и откровенную порчу, они превратились в верных адептов черной, жуткой магии, погрязших в мерзких и кровавых ритуалах. Они стали ответственны уже и за скверную погоду, и за землетрясения, и за шторма и бури, и за неурожаи, и за падеж скота, и за нашествие саранчи, диких обезьян и каменных крабов, и за болезни, и за бесплодие, и вообще за любые несчастья рода человеческого.
   
   Никакой логики тут уже не прослеживалось, но это мало кого волновало. А потом, наконец, на Ковако и остальных снизошло озарение: маннаи, эти еретики и чернокнижники, отвергавшие истинного бога и возводящие на него хулу, вообще и есть источник всего зла в мире. И если бы маннаев не стало, то не стало бы и зла в мире, и для всего человечества наступил бы Золотой Век процветания и благоденствия. Сами ли Ковако и остальные дошли до этого озарения или же оно было исподволь и ненавязчиво подсказано некими заинтересованными лицами — уже значения не имело. Идея была рождена, забурлила в умах людей и взволнованно и страстно отозвалась в сердцах истинно верующих. Впрочем, Ковако прекрасно понимал, откуда дует ветер, и к своему «озарению» относился спокойно и с усмешкой. Но и он был очарован и взволнован той невероятной возможностью, что открывалась перед ним. Он мог одним махом утолить всю свою многолетнюю ненависть, изничтожить опротивевшее ему семейство, сполна насладиться справедливым, как он полагал, возмездием и при этом еще и, наверное, разбогатеть. Такая перспектива окрыляла. И, как и многие в Тилле, он с нетерпением ждал прихода «Ночи мертвых змей» или просто «Змеиной ночи». Змей также являлся одним из символов Манна, и маннаи с удовольствием изображались в разгоряченном воображении истинно верующих омерзительными, изворотливыми, гнусными гадами, уничтожение коих — самое что ни на есть богоугодное дело.


   
   20
   
   И вот теперь, в эту сказочную ночь, капрал Ковако чувствовал себя полновластным хозяином в доме семьи Лонвиг. В эту ночь он вершил судьбы этих людей, как ему хотелось, как ему вздумалось, и ни перед кем не был в ответе, ибо на его стороне был сам Господь Ра-Адон. От таких невообразимых возможностей у него кружилась голова. С шестью верными гвардейцами он ворвался в этот дом, словно пьяный, хотя за весь день не выпил ни капли спиртного. Арнис и Сага Лонвиг отсутствовали, но Ковако знал это заранее, и, хотя это поначалу огорчило его, потом он убедил себя, что так даже лучше. Он упивался мыслью, как будет выть и страдать поганец Арнис, когда узнает, что произошло с его родными.
   
   Первыми на пути бравой святой гвардии встали двое слуг: пожилой седовласый мажордом и молодой камердинер. Их зарубили мечами, мимоходом, не обратив на них внимания. Затем перед святыми братьями предстал сам глава семейства — рослый, могучий, но уже изрядно постаревший Бенис Лонвиг. Один из гвардейцев по имени Ушко, еще более рослый и могучий, любивший больше орудовать тяжелой отполированной дубиной, чем штатным клинком, проломил хозяину дома голову, не дав сказать ему ни единого слова. Переступая через тело Бениса Лонвига, Ковако криво ухмыльнулся. Ему показалось забавным и в какой-то мере поучительным, что столь значительный и важный человек, гордый и уверенный в себе патриарх, достопочтенный глава рода, многоуважаемый старший корабел королевской верфи, прославленный мастер, так легко и быстро превратился в ничто, в бездвижный кусок мяса. Какой-то тупой гвардеец, который едва мог читать по слогам, забил его палкой, как вшивого облезлого бездомного пса. Жалкая участь. Ковако, чувствуя невероятное удовлетворение, едва удерживался от того, чтобы не расплыться в улыбке. Напоследок навстречу гвардейцам выскочила девушка-служанка. Она испуганно хлопала глазами, пытаясь уразуметь, что нужно здесь этим большим шумным вооруженным мужчинам. Её просто отшвырнули в сторону.
   
   Теперь оставалось самое сладкое — женщины семьи Лонвиг.
   
   Перед тем как войти в роскошный двухэтажный дом на Кленовой улице, Ковако тщательно проинструктировал своих подчиненных. В этом доме они могут творить всё, что им вздумается, не заботясь ни о чем, забирать себе, что бы ни приглянулось, громить и крушить, что и как захочется, измываться над всяким, кто здесь живёт, отправлять на тот свет любого, кто встанет им поперек пути. И даже более того, в доме живет одна противная сучка по имени Арива, невысокая, плоскогрудая, с кудрявыми светлыми волосами, так вот ей следует уделить особое внимание. Её нужно наказать, жестко и по-мужски, говоря по-простому, сорвать с неё всю одежду и отодрать её во все её дыры так, чтобы она ходить не могла, в общем, развлечься с ней на всю катушку. Гвардейцы понимающе кивали головами и плотоядно улыбались. «Но! — веско сказал Ковако. — Есть одно большое важное но». И сообщил, что в доме живет еще одна особа — высокая, красивая, темноволосая, полногрудая девушка по имени Савата. «Чтоб никто из вас, гнусные рожи, к ней даже подойти не смел!» — проскрежетал Ковако и обвел грозным взглядом свою команду. «Если кто-то заденет её, пусть даже нечаянно, убью на месте, — спокойно пообещал он, — в кровавую кашу размолочу и хребет вырву». И он поочередно вперился тяжелым взглядом в каждого из своих верных воинов, убеждаясь, что его наказ дошел до каждого. «Эта девица только для меня. Я сам её накажу». Гвардейцы снова понимающе кивали головами и улыбались. Лучший кусок командиру — это естественно, это они понимали и принимали.
   
   Ковако немного тревожился, что женщины попытаются сбежать, заслышав шум на первом этаже. И на всякий случай велел двум святым братьям присматривать за домом снаружи и войти только тогда, когда девки будут схвачены. Он понимал, что каждый хочет поучаствовать в кровавом кутеже, и не собирался несправедливо обделять никого из своих людей.
   
   Однако женщины семьи Лонвиг и не думали сбегать. Все трое спустились по лестнице в главную гостиную дома и вначале, еще не зная, что случилось с Бенисом и слугами, выглядели вполне спокойными. Впереди шла Матилла, позади — обе её дочери. За годы своего замужества, привыкнув быть спутницей важного состоятельного мужчины и войдя в роль хозяйки большого богатого дома, Матилла, дочь обычного чумазого пекаря, по мнению Ковако, стала слишком высокого мнения о себе. Вот и сейчас, властно и надменно, она потребовала сообщить ей, что здесь происходит. Никто из святых братьев не затруднил себя ответом, если не считать, что один из них дал Матилле в глаз, сбив её с ног. Капрал снова ощутил острое чувство удовлетворения. Его застарелая многолетняя ненависть, исстрадавшаяся без единого глотка мести, теперь жадно пила сладкий хмельной напиток возмездия. Гвардейцы, как стая диких псов, набросились на девушек. Впрочем, всё их внимание было сосредоточено только на одной из них. Арива неистово завизжала, пытаясь освободиться от грубых рук. Её потащили куда-то в сторону, на ходу срывая одежду. При этом вторая дочь Бениса Лонвига словно оставалась невидимой для гвардейцев. Придя в себя после нескольких секунд замешательства, Савата попыталась помочь сестре. Она отважно бросилась на святых братьев, стараясь отцепить их руки от тела Аривы. Никто из мужчин не посмел ни ударить её, ни оттолкнуть, ни просто отмахнуться, чтобы, не дай бог, случайно не задеть её. На помощь своим детям бросилась и мать. Она вонзила пальцы в лицо одного из гвардейцев, и тот вскрикнул. Но на женщину не распространялось страшное охраняющее заклятие командира отряда, и потому Ушко схватил Матиллу за волосы и рванул в сторону, отодрав её от исполосованного товарища. После чего небрежным движением швырнул её на пол. Исполосованный гвардеец бросился к поверженной женщине и принялся злобно и яростно пинать её, извергая матерные ругательства о грязной гнусной маннайке. Ушко в этот момент заметил, что молодая служанка крадется вдоль стены, надеясь незаметно сбежать. Могучий гвардеец швырнул в неё дубину. Тяжелый деревянный снаряд ударил девушку в плечо, она вскрикнула от боли, споткнулась, упала, и через несколько секунд Ушко уже прижимал служанку лицом к полу и задирал ей юбку.
   
   Ковако с минуту наблюдал за всем этим, после чего шагнул вперед, схватил Савату за руку и притянул к себе. Девушка начала вырываться, но затем, подняв глаза и осознав, кто именно её держит, замерла. Их взгляды встретились. За одну секунду по лицу девушки пробежал целый сонм противоречивых эмоций: и миг радостного узнавания близкого человека, и наивная надежда на помощь, и оцепенение осознания того, что этот человек и есть причина всего происходящего, а затем и гнев, и презрение, и страх.
Ковако потащил её к большому овальному столу. Тому самому столу, за которым устраивались большие, веселые, дружные обеды семьи Лонвиг и в которых иногда принимал участие и будущий капрал храмовой гвардии. Тому самому столу, за которым добрая, отзывчивая девушка с бархатной бледной кожей, с чудесными темными глазами и притягательными вишневыми губами — самое милое и нежное существо во Вселенной — терпеливо, мягко, но настойчиво обучала широкоплечего молодого человека чтению и письму. И во всем свете не было тогда более прилежного и послушного ученика, жадно следившего за каждым движением вишневых губ своего прекрасного учителя.

   Не сказав ни слова, Савата начала вырываться. Ковако цепко схватил её за горло. Его могучая железная длань, казалось, способна переломить тонкую девичью шею одним неосторожным движением. Тем временем Арива, уже полностью голая, лежала прямо на полу, прижатая сильными мужскими руками, и какой-то счастливчик уже торопливо стаскивал с себя штаны, устраиваясь между ног девушки, услужливо раздвинутых его верными товарищами. Арива извивалась, корчилась, страшно кричала, стучась затылком о паркетный пол и брызгая слюной. Она обезумела. Савата инстинктивно рванулась на помощь сестре, но Ковако лишь сильнее сжал левую ладонь на горле своей бывшей возлюбленной. Он уложил девушку на стол и принялся правой рукой срывать с неё платье. Савата, словно только в этот миг до конца осознав, что происходит и что будет дальше, застыла как каменная, уперевшись огромными распахнутыми глазами в лицо своего насильника.
   
   Ковако разорвал розовое платье девушки, рванув его от горла. Разодрал нежную гладкую нательную сорочку, сорвал нижнюю тонкую юбку и двумя резкими рывками с треском порвал кружевные шелковые панталоны. Стянул ошметки женского белья в сторону и жадно уставился на черный треугольник волос внизу живота девушки. Савата по-прежнему лежала без единого движения и не издавая ни звука. Капрал почувствовал раздражение. Он слышал, как вопила и рыдала Арива, мельком видел, как сотрясалось её белоснежное тело и как энергично двигал задом Лофан — святой брат, которому первым посчастливилось попользовать юную Лонвиг. И Ковако предпочел бы, чтобы Савата тоже брыкалась и визжала, а не лежала как изваяние, не сводя с него своих больших глаз. На какой-то миг он даже испугался, что у него ничего не получится, — он вроде бы не чувствовал полового возбуждения, и его прошиб холодный пот при мысли, что он так унизительно опозорится и перед гордой дочерью Бениса Лонвига, и перед гвардейцами, которые уж конечно не оставят без внимания столь занимательный эпизод. Капрал прижал левую ладонь к промежности Саваты, девушка вздрогнула, дернулась и задрожала. Её очевидный страх тут же возбудил Ковако, и он, почувствовав, что всё у него получится, принялся торопливо расстегивать штаны. Он торжествовал про себя: «В эту волшебную ночь всё у всех получится». В его голове радостно забурлили слова, которыми напутствовал своих славных воинов патер Катаон Ямнус: «Сегодня каждый истинно верующий получит свою долю награды и каждое верное сердце утолится возмездием. И никто не уйдет обиженным». «Никто», — подумал капрал и широко улыбнулся, услышав, как неистово, будто её режут, закричала Арива.



   21

   Линуэвцы ворвались в дом на Кленовой улице, как поток ночного ветра, черного, равнодушного, смертоносного ветра, дующего из каких-нибудь чумных, вымерших городов. Никто не произносил ни слова, не делал лишних движений, не мешал товарищу, не колебался и не сомневался. Они слишком много лет занимались тяжелым искусством войны, чтобы сейчас испытывать что-нибудь, помимо целеустремленной, уравновешенной, спокойной решимости, приправленной чуточкой вдохновения и азарта. И даже глубинная ярость, глухая, клокочущая ненависть, которой они пропитались этой ночью, после всего увиденного никак не искажали и не затуманивали их профессиональный взгляд на предстоящее дело. Вся эта ненависть существовала отдельно, где-то в стороне, и, казалось, не имеет никакого отношения к тем святым братьям, что так привольно обосновались в этом симпатичном двухэтажном доме. Святые братья были лишь целью, предметом охоты, неразумными животными, опасными, но не имеющими никаких понятий Добра и Зла, и потому категории вины и наказания никак не касались их. Такими они представлялись сейчас, в момент уничтожения.
   
   Гвардейцы были обречены. Не пережившие ни одной настоящей войны, не прошедшие ни одной мясорубки настоящей битвы, где сталь и плоть сплетались в безумном, кровавом хаосе, заставляя человека перерождаться и пропитываться иным состоянием бытия, не научившиеся жить со смертью в одном отрезке времени, не привыкшие принимать риск как данность, не узнавшие, как глядеть в глаза пустоте и оставаться в равновесии между парализующим, жестоким осознанием неизбежного финала и отчаянным желанием выжить, не постигшие, как не обращать внимания на цепкий, телесный, физический ужас быть покалеченным, изуродованным, захлебнувшимся болью, — им было нечего противопоставить тем, кто сейчас вошел в этот дом. Славные воины Гелиокона, привыкшие таскать за шиворот безответных крестьян, лупить трусливых лавочников, награждать оплеухами тщедушных проституток, раздавать пинки беспризорной, пронырливой детворе, ну или как максимум сходиться в пьяной поножовщине или кулачной свалке с солдатами королевских армейских частей, имели мало шансов выйти победителями в столкновении с людьми, которые большую часть своей сознательной жизни целенаправленно учились убивать и выживать в беспощадных условиях дикой, оголтелой резни, — с людьми, которые до того привыкли находиться на грани между жизнью и смертью, что, когда эта грань в уже казавшиеся им странными периоды мира и покоя терялась и отступала в тень, они чувствовали себя не в своей тарелке.   
   
   Гвардейцам мог помочь только какой-то счастливый случай, и линуэвцы были полны решимости сделать всё, чтобы снизить вероятность такого случая до минимума.
   
   Из семи храмовых воинов только двое не принимали участия в насилии над женщинами. Эти двое бродили по дому, скидывая в мешки всё, что представлялось им ценным. Они и пали первыми жертвами "ночного ветра". Одному перетянули горло удавкой, другому сломали шею. Всё произошло бесшумно, и оставшиеся пятеро святых братьев спокойно продолжали свои гнусные забавы.
   
   Гилоу и Ольмерик подкрались к парадному входу в главную гостиную дома и, мельком заглянув в дверную щель, оценили ситуацию. После чего знаками распределили цели и вошли внутрь.
   
   Ушко, насиловавший молодую служанку, прекратил свои телодвижения и поднял голову, заметив кого-то возле двери. Думая, что это кто-то из его товарищей, он даже не успел испугаться перед тем, как обоюдоострый тонкий кинжал по рукоять вошел в его левую глазницу.
   
   Лофан был так увлечен своим занятием, что, когда двое его собратьев, увидевшие несущегося к ним с обнаженными мечами незнакомца, отпустили девушку и вскочили на ноги, неистово продолжал двигать тазом, чуть ли не закатив глаза и раскрыв рот от удовольствия. Но всё же шум вокруг него заставил Лофана прийти в себя. Он замер над девушкой и, подняв голову, посмотрел влево. В следующий миг Ольмерик страшным ударом разрубил ему череп. Арива Бенис, уже не способная визжать и кричать, задохнулась от ужаса, когда мертвец с разваливающейся головой повалился на неё. Никем не удерживаемая, не сводя дикого взора с развороченного человеческого черепа, она столкнула труп с себя и поползла прочь.
   
   Ковако, заметив промчавшегося мимо него мужчину в черных одеждах, не понимая, кто это такой, с удивлением замер над Саватой. Но ему хватило доли секунды, чтобы всё уразуметь, и он с неожиданной для его комплекции проворством дернулся в сторону. Это спасло ему жизнь. Меч Гилоу вместо головы ударил капрала в левое плечо. Ковако отшатнулся, и, хотя получил страшную рану, почти не ощутил боли. На мгновение его охватил приступ безумного, обволакивающего гнева: как посмели эти люди прервать его волшебную ночь?! Кто они такие?! Но потом пришел страх, основательно уже подзабытый за время службы в Храме. Инстинктивно он понял, что второго удара не переживет. Со спущенными штанами, он попятился от нападающего, с ужасом глядя на мрачный лик повелителя Линуэвии. Но последний попридержал смертельный удар. Вместо этого, испытав глубинное омерзение при виде здоровенного широкоплечего мужика со стянутыми ниже колен штанами и болтающимися причиндалами самца, только что слезшего с, как мельком показалось Гилоу, чуть ли не девочки, он не сдержался и от всей души заехал Ковако ногой в пах. Там, казалось, что-то треснуло, хрустнуло, булькнуло, лопнуло, лицо капрала вмиг побагровело, глаза вылезли из орбит, и он рефлекторно подался вперед, складываясь пополам. Гилоу, снова отложив последний удар, с огромным удовольствием врезал рукоятью тяжелого меча в ненавистное лицо насильника. Снова что-то треснуло, хрустнуло, Ковако откинулся назад и с гулким грохотом повалился на спину. Гилоу сделал шаг вперед и наконец занес меч, желая поставить точку в жизни этого негодяя. Но неожиданно девушка, разметав ошметки своего искалеченного туалета, слетела со стола, припала к капралу и, чуть ли не закрывая его своим телом, закричала:
   
 — Умоляю вас, мой господин, пощадите его! Прошу вас.
 
   Гилоу, окатив девицу ледяным, сумрачным взором, опустил оружие. Подобного он никак не ожидал. Милосердие к гнусному исчадию рода человеческого не вызывало у него ни малейшей симпатии.
   
   Тем временем двое других святых братьев, удерживавших Ариву, пока Лофан насиловал её, были быстро и умело умерщвлены. Им обоим, дабы не портить гвардейское обмундирование, Ольмерик разрубил горло. После чего трупы всех воинов храма стащил в одно место возле большого овального стола и начал раздевать. Арива, голая и перепачканная кровью, обхватив колени, сидела на полу, прижавшись к стене и, вздрагивая от тихих рыданий, расширенными глазами наблюдала за происходящим. Ольмерик нашел какое-то покрывало и направился к девушке, желая укрыть её. Но Арива, завидев его приближение, испуганно заверещала дрожащим, срывающимся голосом и на карачках поползла прочь. В конце концов она забилась в угол между стеной и тяжелым трюмо. Ольмерик поглядел на девушку, швырнул покрывало в её сторону и вернулся к мертвым гвардейцам. Арива, чуть помедлив, вытянулась из своего угла, схватила покрывало и, притянув его к себе, укрылась до самого подбородка. Девушка постепенно приходила в себя, и в эти минуты где-то в глубине её маленького, поруганного, измученного тела рождалась такая лютая, безумная ненависть к доблестным служителям Гелиокона, а заодно и ко всей мужской части человечества, что, если бы эта ненависть хоть на секунду бы материализовалась в пламя, она испепелила бы весь древний город.
   
 — Сударыня, — хмуро сказал Гилоу, — проявление милосердия к такому выродку граничит с подлостью. Я прошу вас, отодвиньтесь в сторону.
 — Это не милосердие, мой господин, — спокойно ответила Савата. — Я лишь хочу, чтобы, когда мой брат и дядя вернутся, они застали этого человека еще живым. Поэтому я умоляю вас не убивать его. Позвольте мне крепко связать его и спустить в подвал.
   Он вгляделся в глаза девушки. Теперь они, казалось, отливают стальным блеском.
 — Хорошо, — кивнул он. — Но он не должен выйти из этого подвала как минимум до завтрашнего вечера.
 — Он не выйдет.



   22

   Аяра Талвин, прижав к себе сидящего у неё на коленях сына, изо всех сил пыталась справиться с подступающим ужасом. Страх обволакивал её душной пеленой, парализуя разум, останавливая все мысли, превращая их в вязкую, тягучую труху. И только, как издыхающая на берегу рыба, билось в её голове одно и то же невозможное желание: если бы только с ней не было сына! Если бы он сейчас был с отцом, далеко-далеко от этого проклятого города! После всего увиденного на улицах она просто не могла себя заставить подумать о ближайшем будущем, попробовать представить, что приготовили им осатаневшие жрецы в своём жутком обряде «очищения». 
   
   Аяра сидела на низкой деревянной скамейке в железной клетке, установленной на длинной широкой повозке, которую тянули за собой две мощные приземистые лошади-тяжеловоза. Кроме Аяры и Саотре в клетке находилось еще полтора десятка человек, в основном мужчины. Но также была одна грязная старуха с растрепанными седыми волосами, что-то бормочущая себе под нос и непрерывно оглаживающая ладонь ладонью, словно умывая руки, и красивая бледная женщина — совсем молоденькая девушка, державшая подле себя рыжеволосую девочку, на два-три года младше Саотре. Аяра время от времени встречалась с девушкой взглядом и, видя, что та до крайности, чуть ли не до обморока, напугана, всякий раз старалась ей ободряюще улыбнуться. Поначалу Аяра решила, что девушка и девочка — сестры, но затем уверилась, что это мать и дочь, их явное сходство всё же определенно было сходством именно такого отношения. В золотых волосах незнакомки, как и у самой Аяры, выделялась яркая голубая прядь. Это был вовсе не символ, как говорил подлый Лумис, голубого шрама на теле Солки, там, где его плоть рассек ледяной кнут великана Аркуна, а знак принадлежности человека к «людям моря» — тем, кто родился на плывущем корабле, вдали от земной тверди. Странно, что капитан Далуф этого не знал, — это, по мнению Аяры, лишний раз говорило о его не слишком-то большом кругозоре.
   
   Самого Лумиса в клетке не было. Его вели в пешем строю за повозкой, под присмотром одного из гвардейцев.
   
   Из сидящих с ней в клетке мужчин Аяра узнала по крайней мере двоих: толстого, обрюзгшего, с могучими обожженными руками пекаря Галевалу и молодого, но рано поседевшего, большеглазого, всегда какого-то удрученно-печального портового чиновника Кенмагроса. В магазинчике Галевалы последние несколько лет Аяра покупала пироги, караваи и пирожные, а с Кенмагросом часто имел дело её муж — владелец трех быстроходных шхун.
   
   Аяра исподтишка поглядывала на мужчин в бессознательном стремлении перенять у них какую-нибудь силу и уверенность, обрести толику надежды, что всё кончится хорошо, желая найти хоть какую-то опору, поддержку, помощь во всём происходящем. Но мужчины сидели понурые и молчаливые. Никто ни с кем не разговаривал. Погасшими, обреченными глазами они глядели куда-то в пустоту, казалось, не видя никого вокруг себя. Аяра думала о том, что, возможно, им горше и тяжелей, чем ей, возможно, им стыдно и горько за то, что они, мужчины, не смогли никак помешать, воспрепятствовать дикому разгулу храмовой стражи и черни, за то, что на их глазах убивали родных и друзей, за то, что они допустили издевательства и унижения над собой и своими близкими, и теперь их не ждет ничего, кроме ужасного, жестокого лишения жизни.
   
   Аяра слышала, как святые братья, доблестные храмовые гвардейцы, шедшие по бокам и позади повозки с клеткой, оживленно и весело обсуждают завтрашний день, а точнее — предстоящий загульный кутёж. Это было так странно — понимать, что для кого-то еще есть завтрашний день, а у тебя осталась только эта ночь и нового восхода ты не увидишь. Порой Аяре казалось, что она совсем не страшится смерти, или это была ложь, и она просто до сих пор еще не могла до конца поверить, что в ближайшие час-два будет убита.
   
   Она говорила себе, что, конечно же, отлично понимает, какое «очищение» заготовили для них жрецы, что весь этот обряд — всего лишь жуткий издевательский фарс, циничная, жестокая буффонада, являющаяся по сути актом целенаправленного уничтожения маннаев. И надежды нет. Но в самой глубине души упрямый голос жизни твердил, что есть. По крайней мере для её сына. Аяра, несмотря ни на что, верила, что жрецы пощадят её ребенка, ведь он ни в чем не виновен даже по их безумным представлениям. На его шее еще не было знака Солки, и значит, он никакой не маннай, и более того — возможно, в будущем он станет преданным последователем великого Ра-Адона. Они должны пощадить его. И не только его. Аяра поглядела на рыжеволосую малышку, сонно прижимавшуюся к своей молоденькой маме, — девочка, конечно, не имела ни малейшего понятия, что происходит, и только была смешно насуплена из-за того, что её посреди ночи куда-то тащат. Сердце Аяры зашлось от нежности. Нет, ни у кого в целом свете не поднимется рука на этого рыжего ангелочка. Даже у злобных, черствых жрецов. Она заставляла себя не думать о том, что служители солнечного бога, скорее всего, одурманены наркотиками и ошалели от крови и убийств, а значит, способны на всё. И Аяра еще крепче стискивала сына, вжимая его в себя, словно желая его вернуть обратно в свой живот, укрыть его, спрятать от этой безумной ночи и оголтелых, кровожадных подонков, бесчинствующих вокруг. Если бы только она была одна! Если бы только с ней не было Саотре. Она бы ничего не боялась. Зная, что её мальчик сейчас плывёт со своим отцом в благословенную солнечную Галсонию под белыми парусами изящной бригантины «Весёлый лебедь», она, как истинная дочь Манна, встретила бы свою смерть спокойно и с достоинством — за своего мудрого бога, за свой терпеливый народ, за своих несломленных, не предавших свою веру братьев и сестёр. Она бы смогла. Так ей казалось. Но она не выдержит, обессилит, обезумит, изойдется криком, захлебнется ужасом и отчаяньем и, раздавленная и опустошенная, будет готова на всё, если жрецы обрекут Саотре на те же страдания и смерть, что и её.
   
   Гвардейцы храма радостно обсуждали то щедрое вознаграждение, которое они получат за всех этих пойманных проклятых маннаев, а также с усмешками делились друг с другом тем, кто какие трофеи сумел добыть за эту ночь. Их ничуть не смущало и не стесняло, что их слышат люди, сидящие в клетке. И Аяра с ощущением пустоты в животе понимала, что, скорей всего, это потому, что святые братья знают, что никто из проклятых маннаев не доживёт до восхода.
   
   С тоскливым отчаяньем она глядела, как на них наплывает громада Гелиокона — главного храма всемогущего солнечного бога. То, что маннаев уничтожают именно здесь, представлялось Аяре каким-то особенно диким вывертом судьбы, гнусным, подлым двуличием, чудовищной издевательской насмешкой тех, кто организовал эту резню. Ведь этот чудесный храм, монументальный и величественный, являлся зримым воплощением всего самого лучшего и прекрасного в человеке, ярким, очевидным символом человеческой гениальности, упорства, трудолюбия, самопожертвования, благородства души и возвышенной чистоты помыслов. Это сакральное, священное место предполагалось быть средоточием только самых светлых и добродетельных мыслей, чувств и поступков: люди должны преображаться здесь, устремляться ввысь, прикасаться к божественному, открывать бога в себе, становиться великодушнее, сострадательнее, учиться любви и милосердию. А что в реальности? Толпа озлобленных, алчных негодяев под руководством вконец обезумевшего от власти главаря безжалостно и целенаправленно убивает людей, при этом еще жестоко и глумливо изуверствуя над ними. И это в стенах святого храма, под его сияющим куполом, перед ликом самого господа Ра-Адона? Разве такое возможно, спрашивала себя Аяра. Сердце говорило, что нет, но эта ночь — что да. 

   ---

   Несмело, робко она спрашивала себя, как же добрый, великодушный, справедливый, всесильный Господь Ра-Адон допускает подобное. И хотя она была дочь Манна, Аяра бесхитростно и безоговорочно принимала факт существования чужого божества. Осознание одновременной реальности обоих этих богов нисколько её не смущало. Какие-то логические противоречия, скажем, то, что и тот, и другой являлись творцами Вселенной, Земли и людей, ничуть её не беспокоили. Неужели, с замирающим сердцем спрашивала она себя, Бог-Солнце действительно ненавидит маннаев и поэтому сподвиг своих последователей устроить эту кровавую «Змеиную ночь»? Но разве может всеблагой, мудрый, всевидящий Господь кого-то ненавидеть? Правда, иногда Великий Ра-Адон являл себя миру и как весьма грозное, могучее, разгневанное, наказующее божество, но неужели же маннаи так сильно рассердили его? Аяра не верила в это: все те мерзости и ужасы, что им приписывали адонайцы, то есть последователи солнечного бога, были настолько явно нелепыми измышлениями и убогой клеветой, что не то что там бог, но и любой здравомыслящий человек не позволил бы себе верить в это. Она не сомневалась, что это всё дело рук человеческих — грязная, жестокая политика, утверждение чьей-то власти, устранение неугодных и обогащение за чужой счет. Это было слишком очевидно. И она уже не смела спрашивать себя, почему же справедливый Ра-Адон не помешал этому. Она знала почему.
   
   В конце концов всезнающий, могучий Манн тоже не пришел на помощь своим детям. Впрочем, Манн и вообще мало вмешивался в дела людей. Это не привлекало его. Не имело смысла. Ведь Манн говорил: что наверху, то и внизу, и поднимающийся падёт, а павший восстанет. А Добро и Зло — лишь две тени, которые отбрасывает истинная реальность, когда на неё проливается свет под разными углами. Тот, кто хочет спастись, обязательно погибнет, а тот, кто готов к смерти, спасется. Если ты хочешь узнать правду, обратись ко лжи, а чтобы обрести форму, прими пустоту, и если хочешь вернуться домой, отправляйся за горизонт, а если хочешь обладать, то отпусти. И так без конца: всё — лишь часть чего-то, но вся полнота всей суммы заключена в любой своей частице, и, отнимая, теряешь, а отдавая, приобретаешь. Если хочешь идти, оставайся на месте, а если хочешь быть в покое, непрерывно двигайся. Если ты хочешь жить, то ты должен не бояться умереть, а если ищешь смерти, то должен досыта упиваться жизнью.
   
   Аяре всегда нравился её бог — мудрый, ироничный, неспешный, парадоксальный, открытый всему на свете, но никогда не познаваемый до конца, мягкий, но беспредельно могучий, отзывчивый, но как будто бы равнодушный ко всему, танцующий с хаосом и спокойный, как гладь пруда. Она любила его сентенции, изречения, поучения, притчи, поговорки и без всякого насилия над собой, с удовольствием читала «Книгу Пути и Благодати» — сакральное собрание священных текстов учения Манна. Которое порой утрированно сводилось к простому утверждению: что бы ни происходило, как бы всё ни складывалось, что бы люди ни предпринимали, ничего по большому счету не важно, всё равно в конце концов всё будет правильно — это ключевой закон бытия, и на этом построен мир. Иногда ей действительно казалось, что она по-настоящему проникается этим парадоксальным, невыразимым, неуязвимым, универсальным знанием самых основ реальности, дарующим тихую, никак внешне незаметную, почти смиренную, но беспредельно всеобъемлющую свободу. И вот уже она, как и её веселый бог, способна любой ветер делать попутным, слышать рост травы и шёпот звёзд, видеть истинные формы вещей, идти по воде, читать по облакам и песку, быть безупречной и скользящей, всё узнавать о человеке по одному взгляду, и в её следах тоже поднимаются цветы, а руки излучают свет. И уж конечно такого человека, настоящего человека Манна, не способна обескуражить, встревожить, испугать, сокрушить никакая «Змеиная ночь», никакой разгул кровожадных, озверевших дикарей. Но... с ней был её сын, её маленький мальчик, на которого пала мрачная багровая тень этой жуткой ночи, и все красивые сентенции и хитроумные коаны, ловушки для ума из великой книги, вся пронзительная, странная и якобы освобождающая мудрость древнего учения, вся невыносимая легкость бытия её безупречного бога моментально исчезли, испарились, бесследно растаяли в ночном воздухе, и осталась только жалкая, несчастная, дрожащая от животного ужаса женщина, неистово и безумно прижимающая к себе своего детеныша.   
   
   Гелиокон теперь уже заслонил собой половину неба, и в тени этого монументального здания Аяра чувствовала себя еще более ничтожной и слабой. Она и не хотела смотреть на него, и не могла удержаться. Грандиозный и совершенный, он словно и не был создан людьми, а будто бы самими богами. Сто тридцать лет люди с фанатичным упрямством возводили этот храм. Менялись правители, верховные жрецы, поколения, Рунаду сотрясали войны, пожары обращали Тилл в пепел, город задыхался от чумы, сотрясалась земная твердь, море заливало сушу, но люди упорно, настойчиво, решительно и методично продолжали совершать чудо. И сколько же их было, тех, кто отдал свои деньги, всю полноту своих творческих и физических сил, своё здоровье, а то и саму жизнь, чтобы воплотить этот казавшийся почти безумным замысел в реальность. Не сосчитать, — думала Аяра, и её наполняло радостью, восторгом и гордостью при мысли о том, на что способен людской род. Её род. Пусть, конечно, все эти бесчисленные камнетесы, грузчики, возницы, математики, архитекторы, художники, скульпторы трудились не бескорыстно, за какую-то мизерную или огромную плату, но это никак не умаляет их великого труда.
   
   Она глядела на ряды белоснежных колонн, на гранитные, чуть розоватые стены с могучими пилястрами и заостренными нишами, в которых застыли бронзовые фигуры мифологических персонажей, отбрасывающих медно-красные блики яркого пламени, пылающего в огромных чашах на каменных постаментах, и вспоминала, как когда-то, словно бы уже в какие-то бесконечно стародавние времена, они с подружками, особенно в какой-нибудь жаркий, душный день, любили сидеть в тени Гелиокона, возле его гранитных стен, от которых всегда веяло странной прохладой, и весело и беззаботно болтать обо всём на свете. Именно здесь им было особенно весело и беззаботно, уютно и спокойно. Они всем своим естеством ощущали в этой сверхъестественной громаде за своей спиной присутствие живого, могучего бога, который присматривает за ними и никогда не позволит никакому злу прикоснуться к ним. А теперь всё по-другому, теперь она стала взрослой, и бог, кажется, больше не присматривает за ней. Но, наверно, это больше и не нужно. Аяре представлялось, что по-настоящему её пугает не собственная смерть, а участь, ожидавшая её сына, а затем, возможно, и её мужа. Как странно, — думалось ей, — ведь она всегда была дерзкой, самолюбивой, самоуверенной девицей, ставившей свои интересы превыше всего, а теперь она готова без малейших колебаний отдать всю свою бесценную жизнь за этого зеленоглазого мальчика и его прекрасного отца, самого лучшего и благородного человека на свете. Если бы она только могла такой ценой выкупить их счастье и благополучие, она сделала бы это не задумываясь. Это, конечно, была любовь — любовь в самом высшем и чистом своем проявлении. И Аяра была от всего сердца благодарна и Манну, и Ра-Адону за то, что они позволили ей испытать это чувство, за то, что она успела узнать его, прожить с ним восемь восхитительных лет, теперь слившихся в один яркий, головокружительный, упоительный миг. Но она вдруг почувствовала, что по её лицу текут слезы, а нос заложило, и ей стало стыдно. Ей показалось, что она жалеет себя. Манн этого не терпел. Аяра поморгала и постаралась взять себя в руки. Она подумала о своем муже, о том, какой страшный удар его ждет, когда он вернется в Тилл, но сейчас главное — сделать так, чтобы их сын выжил и вернулся к отцу.



   23
   
   Повозка наконец остановилась. Они приехали к восточному входу Гелиокона.
   
   Здесь было многолюдно. На отполированных, каменных, широких ступенях громадной лестницы, ведущей к монументальным башням-пилонам, обрамляющим высокий мраморный портик входа, толпилось, наверно, несколько десятков младших жрецов в алых туниках. В жреческой иерархии они составляли касту «каменщиков» и именовались «братьями». Они еще ничего не знали, не умели, не смели и в основном исполняли роль безропотных слуг для всех жрецов более старших каст, а заодно и для воинов Святой гвардии, которые, хоть официально и не имели никакой власти над «каменщиками», вполне себе позволяли озадачивать их мелкими поручениями. Молодые люди с любопытством и огромным волнением наблюдали за всем происходящим. Пусть им не до конца была ясна подоплека совершаемого, но они догадывались или, может быть, чувствовали, что прямо на их глазах творится история страны. Это воодушевляло их, ощущение сопричастности к великим событиям наполняло их трепетом, удовольствием и гордостью. В руках многие юноши держали факелы, пылавшие разноцветным пламенем: малиновым, синим, зеленым, желтым. Этому никто не удивлялся: в Тилле все знали, что верховный жрец Вамира Онши — выдающийся мастер Огненного корпуса, и уж конечно сумел обучить своих подопечных каким-то простым фокусам с огнем. Однако всё это пестрое разноцветье превращало ночь в какое-то безумное, фантасмагорическое празднество, и Аяра ощущала физическое отвращение ко всем этим людям, устроившим кровавую вакханалию и при этом еще глумливо раскрасив её яркими цветными огнями.
   
   Среди «каменщиков» присутствовало несколько старших жрецов в ослепительно белых туниках и с яркими, нечеловеческими позолоченными лысыми черепами. А также, наверно, десятка полтора рослых гвардейцев в черно-красных мундирах. Но больше всего Аяру поразила толпа народа, собравшаяся на противоположной стороне улицы. Тут были и мужчины, и женщины, и старики, и даже, несмотря на столь поздний час, дети. У многих были желтые повязки на головах или на плече, или торсе. Многие руки всё еще сжимали дубины и копья, и Аяра с ужасом и омерзением понимала, что все эти обыватели, горожане, её родные земляки собрались здесь, томимые единственным желанием: наблюдать за пытками и убийствами других людей. Они хотели видеть это, участвовать в этом, а если не видеть, то хотя бы присутствовать рядом, быть где-то поблизости, быть сопричастными этому. О, какое это удовольствие — стоять и наблюдать за гибелью других, горделиво возвышаться за спиной смерти, смотреть из-за её плеча на умирающих и упиваться непередаваемо приятным ощущением собственной безопасности, ярким, согревающим душу ощущением того, что ты умнее, сильнее, удачливее этих убогих горемык, которые не сумели сохранить собственную жизнь. Задние ряды напирали на передние — всем хотелось разглядеть лица тех, кто вот-вот перешагнет черту, вглядеться в их глаза, представить себе, что они чувствуют. Глядя на обреченных, зрители с удовольствием щекотали себе нервы, воображая, как это должно быть жутко — стоять на пороге смерти, какое ледяное отчаянье сдавливает сердце. Но до конца вообразить, конечно, не могли, и снова они вглядывались в несчастных маннаев, чтобы догадаться, представить, как им страшно умирать. Аяра отвернулась. Она увидела, как огромный, широкоплечий Далуф прошел сквозь жрецов, торопливо отскакивающих в стороны, и приблизился к человеку, стоявшему выше всех на ступенях. Несмотря на то, что все эти золотоглавые служители Ра-Адона казались на одно лицо, она узнала этого человека. Катаон Ямнус, «беседующий с ветрами», первый помощник верховного жреца Гелиокона. Они о чем-то переговорили, и Катаон кивнул. Далуф повернулся и сделал знак своим гвардейцам. Те принялись открывать дверь клетки. И только когда залязгал металл, молодая женщина обратила внимание, как тихо было вокруг. Всё это многолюдье до этого наблюдало за прибывшей повозкой почти без единого звука. От этого ей стало еще больше не по себе. 
   
   Двое рослых гвардейцев ссаживали маннаев с телеги и передавали двум своим товарищам, которые быстро и сноровисто обыскивали человека и затем толкали его дальше, там его принимали другие воины храма и указывали, где ему встать.
   
 — Давай-давай, еретнички-богохульнички, поживей, — весело сказал один из гвардейцев, принимавший спускавшихся с повозки людей. — Заждались вас уже тут. Давайте-давайте, змеюки поганые, слазьте. Готовьте рожи на суд божий.   
 
   Грязная, растрепанная старуха завыла и забилась, как только её коснулись руки гвардейцев. Мужчины резко сдернули её с повозки и швырнули вниз, впечатывая в уличные плиты.
   
 — Заткнись! Заткнись, ехидна кудлатая! Развылась, как печная труба.
 — Не вой, ведьма. Сейчас полегчает, — гвардеец пнул старуху, направляя её в сторону своих товарищей, производивших обыск. — На вот, общупайте её хорошенько, — со смехом сказал он. — Доставьте бабке напоследок удовольствие.
 
   Затем последовал грузный Галевала. Даже при помощи святых воинов он с превеликим трудом спустился с высокой повозки.
   
 — Ну ты и кабаняра, — поддерживая громадного пекаря и задыхаясь от натуги, пропыхтел один из гвардейцев. — Откормили вас, еретиков, на нашу голову.
 — Как тебя, сволочь, земля только носит?! — сердито вторил ему другой.
 
   Аяра глядела на это с удивлением. Галевала всегда казался ей сильным мужчиной, могучим, а теперь он словно едва стоял на ногах. Неужели от страха?   
   
   Теперь в клетке оставались только она с Саотре, девушка с рыжеволосой девочкой и высокий мужчина средних лет с выбритым затылком, на котором холодно темнел большой темно-синий знак бесконечности. Вызывающе темнел. Мужчина был одет в элегантный серебряный камзол и брюки из тонкого, дорогого сукна. На его кожаном, изукрашенном металлическими вставками поясе болтались сабельные ножны. Мужчина взирал на всё окружающее холодно и отчужденно. Но когда он повернулся к женщинам, его взгляд на мгновение потеплел, и он едва заметно кивнул им, словно приободряя. Аяра кивнула в ответ. Она увидела, что слева на голове у него запекшаяся рана, кровь из которой залила щеку, ухо, шею и немного грудь. Мужчина спустился с повозки сам, проигнорировав руки гвардейцев. Те так и не решились притронуться к нему.
   
   Аяра поглядела на девушку. На той просто лица не было от ужаса. Аяра постаралась улыбнуться ей и тихо сказала:
 — Не бойтесь, сэви. Я уверена, они не причинят вреда ни вам, ни вашей дочери.
 
   Девушка посмотрела на неё каким-то странным, пронзительным взглядом, как будто не понимая, о чем она говорит, или, как подумалось Аяре, презирая её за эту убогую ложь.
   
 — Вас как зовут? — чуть растерявшись, спросила Аяра.
 
   Теперь девушка глянула на неё откровенно испуганно и так же откровенно неприязненно. И Аяра с запоздалым раскаянием подумала, что это неуместный вопрос. Что если эта молодая женщина — супруга какого-нибудь важного манная и изо всех сил пытается это скрыть. Точно так же, как недавно пыталась она сама.
   
 — У вас прелестная дочурка, — смешавшись, пробормотала Аяра и, потянув Саотре за руку, направилась к выходу.
 
 — Давай своего мелкого еретика сюда, — беззлобно сказал один из гвардейцев и, подхватив мальчика подмышки, спустил вниз.
 
   Во время обыска святой воитель вёл себя бесцеремонно, тщательно ощупав и грудь Аяры, и её промежность. Но она, разведя руки, стояла бесчувственная и равнодушная к происходящему. Этот гвардеец был для неё животным, которое тыкается куда попало и ничего не осознает. Она глядела на своего сына, беспокоясь лишь, чтобы кто-нибудь не схватил его и куда-нибудь не увел. За спиной она услышала, как мужской голос воскликнул с плотоядным восхищением:
 — Смотри, какой у нас тут бабец!
 
   Это, видимо, относилось к матери рыжеволосой девчушки. Но Аяра не повернулась посмотреть: ей почему-то больше не хотелось смотреть на эту девушку.
   
   Как только Аяру отпустили, она схватила сына, и какой-то воин храма подтолкнул её в нужном направлении — туда, где в окружении гвардейцев стояли другие маннаи из её повозки. Стояли довольно свободно, да и сами охранники не выказывали особого рвения. Они держали мечи обнаженными, но опустив их к земле или устроив на сгибе локтя. Зевали, лениво глядели по сторонам и явно с нетерпением ждали, когда их отпустят и можно будет идти в казармы или кабаки. Но даже эта вялая охрана казалась уже излишней. Маннаи стояли понурые, безвольные, подавленные, глядя себе под ноги, и было очевидно, что ни у кого из них не осталось никаких душевных сил, чтобы попытаться совершить побег. Любой дух сопротивления, казалось, окончательно в них иссяк, если вообще когда-то был. Они чувствовали себя обреченными, и они были ими. Но если бы кто-то и побежал, отбросив охрану, уклонившись от стрелы арбалета — всё было бы тщетно. Он попал бы в руки толпы «желтоголовых», и нет сомнения, что рьяные защитники истинной веры с особым удовольствием и рвением тут же бы разорвали беглеца на части.
   
   Аяра опустилась на колени перед сыном и, притянув его к себе, глядя в такие родные, большие зеленые глаза, заговорила — торопливо и тихо:
 — Саотре, слушай меня внимательно. Сейчас эти люди из храма уведут меня на некоторое время в одно место. И тебе придется побыть одному. Ты, пожалуйста, не плачь, мой мальчик. Со мной ничего не случится. Просто мне надо будет поговорить с жрецами Ра-Адона. Они хотят просто поговорить со мной и другими людьми Манна. Возможно, мне придется остаться в Гелиоконе до завтрашнего вечера. Это ничего страшного. Как только тебя отпустят, сразу же иди в наш дом и оставайся там. Если я не вернусь до послезавтра, послезавтра с утра иди на Портовую улицу — помнишь дом дяди Лефера?
 
   Мальчик кивнул.
   
 — Иди туда. Дяди Лефера там сейчас нет, но там его жена и сестра, они тебя приютят. Скажи, что мама осталась в Гелиоконе, а тебе нужно добраться к отцу. Дядя Лефер, как вернется, обязательно придумает, как это сделать. Ты понял?
 
   Мальчик снова кивнул. Его глаза блестели. Сердце Аяры сжалось: блестели от слез.
   
 — Не плачь, Саотре. Сейчас тебе надо быть смелым. Смелым, как твой папа. — Она заставила себя улыбнуться. — Смелым, как капитан Чэвис, и мудрым, как мастер Лонки. Будешь?
 
 — Буду, — еле слышно произнес Саотре.
 
   Почувствовав, что у неё самой сейчас потекут слезы, она обняла мальчика, крепко прижав к себе.
   
   Она уловила какое-то движение рядом с собой и, отпрянув от Саотре, резко обернулась. Это была та красивая светловолосая девушка с рыжей девочкой. Они молча встали рядом с Аярой, словно надеясь обрести здесь какую-то защиту. На мгновение незнакомка встретилась взглядом с матерью Саотре Боргеса. Чуть задержала взгляд, пытаясь что-то прочесть в глазах женщины, и поспешно отвела в сторону. И снова Аяре почудилось, что девушка не просто напугана, а прямо-таки охвачена диким, животным ужасом и того и гляди свалится в обморок.   
   
   Аяра поднялась на ноги и огляделась. Только сейчас она увидела, что на улице перед храмовой лестницей стоят еще две повозки с клетками и возле них также томятся группы людей в окружении гвардейцев с обнаженными мечами. Наверху, почти у самого портика, Катаон Ямнус о чем-то беседовал с двумя золотоглавыми старшими жрецами. Капитан Далуф расхаживал по третьей снизу ступени, сжимая в руках то ли плетку, то ли какую-то трость. Все остальные, младшие жрецы и святые воины, которых, как показалось Аяре, стало еще больше, явно томились в ожидании.
   
   Наконец двое старших жрецов поклонились Катаону и начали спускаться вниз. Один из них направился к капитану и что-то ему быстро сказал. Далуф кивнул и повернулся к своим людям, отдавая приказы. Всё вокруг пришло в движение. Возничие стегнули лошадей, и повозки с клетками покатили прочь. Гвардейцы принялись сгонять три группы маннаев в одну. Младшие жрецы устремились к портику, выстраиваясь в два ряда. Толпа горожан, как только гвардейцы покинули улицу, хлынула вперед, приближаясь к храму. Поскольку группа Аяры была ближе всего к входу, их пока не трогали, а остальных маннаев вели к ним. В этот момент она увидела, как два старших жреца в сопровождении некоего высокого субъекта в темной накидке с капюшоном и четырех «каменщиков» спускаются по широким ступеням и направляются словно бы прямо к ней, Аяре. Она почувствовала ледяной комок ужаса в животе. Что если ей, как жене важного человека, приготовили что-то особенное. Но всё же это было бы странно: её муж хоть и был достаточно богат, никакого влияния на городские дела не имел. С другой стороны, подумалось ей, может быть, это спасение. Что если жадные жрецы решили пощадить её и сына, надеясь, что муж и отец заплатит солидный выкуп за любимых людей. Но она не верила в это. Она понимала, что жрецы не могут так действовать: «Змеиная ночь» закончится с первыми лучами Солнца, и все свои жуткие тайны она унесет с собой. Все до единой. Кто не должен её пережить, тот не переживет. Золотоглавые жрецы сияющего бога тщательно проследят за этим. Да и с чего она решила, что эта процессия идет к ней? Она явно переоценивает собственную важность.
   
   Аяра почти успокоилась, но всё же глядела с тревогой на приближающихся жрецов. Младшие с факелами в руках деловито и усердно освобождали дорогу для главной троицы, бесцеремонно отталкивая всякого, кто стоял на пути.
   
   Светловолосая девушка повернулась к Аяре и, глядя ей прямо в глаза, очень тихо, но отчетливо сказала:
 — Её зовут Ная. Спаси её.
 
   Девушка отпустила руку ребенка и сделала два шага вперед, навстречу процессии. Рыжая девочка недоуменно глядела ей в спину. Потом явно собралась последовать за ней, но Аяра быстро наклонилась и притянула её к себе.
   
 — Тихо, Ная, тихо, — ласково зашептала она прямо ей в ухо. — Маме надо на недолго уйти. Ты побудешь со мной. Ты только не кричи, Наечка, не кричи.
 
   Аяра ничего не понимала, но почему-то была уверена, что, если девочка сейчас завопит «мама, мамочка», это будет приговором и для её матери, и для неё самой. Маннаи поспешно расступились, и старшие жрецы застыли перед светловолосой девушкой. Какое-то время они внимательно разглядывали её.
   
 — Она? — спросил один из жрецов.
 — Да, — глухо ответил человек в капюшоне.
   Жрец довольно покачал головой.
 — Ты была одна? — спросил он.
 — Да, — спокойно ответила девушка.
 
   Гвардейцы, которые ссаживали маннаев с повозки и обыскивали, уже куда-то ушли и не могли указать старшему жрецу, что девица нагло врет. Те же святые воины, что осуществляли охрану, и подавно не обращали внимания на тех, кого они охраняют, и не прислушивались к разговору. Никто из маннаев, конечно заметивших, что светловолосая девушка с самого начала была с рыжей девочкой, не проронил ни слова.
   
 — Ступай с нами, — приказал жрец, и вся процессия последовала вверх по ступеням. Девушка шла в окружении младших жрецов в алых туниках и ни разу не оглянулась. Аяра, опустошенная и потерянная, держала девочку на руках, прижимая её головку к плечу, и глаза её щипало от слез. Она разделила всю ту бездну горя и отчаянья, которое сейчас несомненно захлестнуло сердце этой молодой женщины, вынужденной вот так в один миг расстаться с дочерью. У Аяры встал комок в горле. Ей жутко хотелось разрыдаться, а потом проклясть, проклясть самыми жуткими, страшными проклятиями этих извергов-жрецов. Но, превозмогая всё на свете, она стояла и не смела издать ни звука и даже отвернулась в сторону, чтобы не видеть, как мать Наи входит внутрь Гелиокона.
 
   Рыжеволосая девочка отстранилась от женщины и внимательно поглядела на неё.
 — Ты кто? — спросила она.
   Аяра посмотрела в голубые глаза Наи.
 — Я друг, — с улыбкой ответила она, — близкий друг твоей мамы. Ты пока побудешь со мной.
 — А где мама?
 
   Вопрос показался Аяре немного странным: вроде бы девочка и сама видела, как её мама уходила.
   
 — Ей пришлось уйти на недолго. Но ты не переживай, Наечка, всё будет хорошо, обязательно всё будет хорошо и с тобой, и с мамой. А пока знаешь что, пока давай притворимся, будто ты моя дочка. Хорошо? Побудешь моей дочкой? И если кто-нибудь спросит тебя, кто ты, то скажешь, что ты моя дочка, а я твоя мама, хорошо? — Аяра изо всех сил пыталась говорить это весело, непринужденно, будто это всего лишь забавная игра, не более. Но она и сама не верила, что из этого что-то выйдет. Нае было, наверно, лет пять, уже достаточно смышленая, и вряд ли она согласится ни с того ни с сего называть чужую ей «тётю» своей мамой.
 
 — Хорошо, — ответила девочка тихим, бесцветным голосом. Её взгляд был прикован к дверям храма, куда ушла мама.
 
   Аяра поглядела на неё чуть удивленно и растерянно, но тут же взяла себя в руки.
   
 — Вот и умница, — радостно сказала она и поцеловала новоиспеченную дочь в щечку. — Это просто игра такая. Для всех я твоя мама, а ты моя дочка.
 
   Сын дернул её за платье, Аяра поглядела вниз и, встретившись глазами с мальчиком, увидела, что он взглядом указывает на ребенка на её руках. Женщина присела и, сведя обоих детей вместе, быстро сказала:
 — Ная, это Саотре, мой сын. Саотре, это Ная. Она теперь моя дочь и твоя сестра. Сейчас так нужно, понимаешь? — Мать пристально глядела в глаза мальчика, пытаясь одним взглядом донести до него важность происходящего, а также неуместность десятков его вопросов сейчас, его, может быть, ревности, недовольства, капризов. — Её мама попросила позаботиться о Нае, и мы обязательно должны это сделать. Понимаешь? И сейчас Ная — моя дочь, а ты — её брат. Так нужно. Иначе мы не сможем быть вместе. Так нужно, ты понимаешь?
 
   Саотре кивнул.
   
 — Молодец, — улыбнулась женщина. — Но теперь тебе надо заботиться о Нае, как о младшей сестренке. Ты сумеешь?
 — Да, — серьезно ответил мальчик.
 
   Аяра смотрела на своего сына с любовью и гордостью. Она спустила девочку на уличные плиты.
   
 — Возьми Наю за руку и не отпускай, — сказала она. — А ты, Ная, держись всё время рядом с Саотре, он теперь твой старший брат.
 
   Саотре взял маленькую ладошку, и девочка послушно сжала его руку. Аяра выпрямилась, с тревогой оглядываясь по сторонам. С детьми она говорила очень тихо, но вокруг никто и не обращал на них внимания и не прислушивался к её словам. Гвардейцы сгоняли маннаев в кучу и выстраивали их в колонну по направлению к входу в Гелиокон.
   
   Единоверцы Аяры, потерянные и поникшие, тяжелыми взглядами глядели в сторону величественной колоннады входа, и никому не было дела друг до друга вообще и до молодой женщины, о чем-то там перешептывающейся со своими детьми, в частности.
   
   Аяра чуть успокоилась, но чувствовала она себя более чем странно. Десять минут назад у неё был один ребенок, о судьбе которого она переживала до боли в сердце и которого готова была спасать ценою своей жизни, а теперь их стало двое. Два маленьких человечка, которые полностью зависят от неё. Казалось бы, её ноша удвоилась, но она почему-то ощутила себя сильнее, увереннее. Ей вообразилось, что боги затеяли некую игру, в которой ей отвели не самую последнюю роль. Возможно, это значит, что боги не позволят ей или хотя бы её детям так просто сгинуть в пламени этой жуткой ночи. Но она прервала эти нелепые фантазии. Этой ночью она видела достаточно убитых — и взрослых людей, и детей. Богам нет никакого дела ни до кого, и она с двумя своими малышами значит для них не больше, чем все остальные. Эта ночь сожрет их троих так же, как и других. Но теперь вместо страдания одного ребенка ей придется вынести страдание двух. Всё стало только хуже.


   
   24

   Лумис брёл в самом хвосте колонны. Святые братья вообще едва не забыли о нём. Капитан Далуф, после того как Лумис выдал ему жену и ребенка Риана Боргеса, потерял всякий интерес к жалкому предателю и больше не вспоминал о нём. А поскольку Лумиса вели пешком, а не везли, как остальных, в повозках с клетками, то уставший гвардеец, которому капитан Далуф возле гостиницы «Бархатный сон» велел конвоировать ренегата-манная, по прибытии к храму отвлекся на беседу с товарищами, а затем, когда начался сбор всех маннаев в общую колонну, и вовсе позабыл о своём подопечном. Подчиняясь зычным приказам своих капралов, святые братья, предвкушая скорый отбой, весело сгоняли маннаев в общую кучу, и никому из них уже не было дела до одиноко стоявшего молодого человека болезненного вида. В конце концов Лумис сам приблизился к толпе единоверцев, окруженной гвардейцами.
   
   Один из святых братьев с мечом в руке сурово поглядел на него.
   
 — Мне, наверно, сюда? — заискивающе спросил Лумис.
 — Маннай?
 — Да, мой господин.
 — Давай, — кивнул гвардеец, пропуская его к остальным пленникам.
 
   Лумис с гулко бьющимся сердцем присоединился к своим братьям и сестрам. Всем было настолько наплевать на него, что Лумиса даже забыли обыскать. Он был уверен, что нож у него конечно же отберут, а вот на тебе, пожалуйста, — он входит в Гелиокон вооруженным.
   
   Судьба издевалась над ним. Она насмешливо давала понять ему, что он мог просто прийти к Гелиокону и сдаться. И значит, его предательство Аяры Талвин Боргес и её сына было напрасным. Он просто глупец, чудовищный пустоголовый глупец! Он обрёк свою сестру по вере, прекрасную молодую женщину, и её сына на унижения и смерть совершенно зря. В этом не было никакой нужды. Тогда ему казалось, что он поступает правильно, что ради того, чтобы подобраться к ненавистному Вамире Онши, он может пойти на такую гнусность. Он был уверен, что в Гелиокон на «очищение» возьмут лишь тех, кого святые братья взяли в плен, так сказать, в бою, лишь тех маннаев, кто пытался укрыться, убежать, но был пойман. Он был уверен, что приди он к храму и скажи святым братьям, что он добровольно готов пройти «очищение», его тут же бы заподозрили в каком-то обмане, лукавстве, заговоре и в Гелиокон, конечно же, не пустили бы. Просто прогнали бы прочь, или забрали бы в тюрьму, или, возможно, убили бы на месте как нечто непонятное, и странное, и, вероятно, таящее угрозу. Потому он скитался по городу, пытаясь нарваться на отряд гвардейцев. А когда это случилось, чтобы его не убили на месте, выдал жену Риана Боргеса. Он считал, что поступает правильно, ибо он — настоящая живая стрела, пущенная в злобное сердце жадного нелюдя — Вамиру Онши. Но судьбе было наплевать на его великую миссию, и она от души посмеялась над ним.
   
   Лумис шел в конце колонны и время от времени смотрел на идущую впереди молодую женщину с непокорной голубой прядью в каштановых волосах. Он ощущал себя последним негодяем, мразью, сволочью, недочеловеком, легко и непринужденно погубившим жизни других людей. Чувство вины раскаленным прутом прожигало ему сердце. Ему было так тяжко на душе, что даже смертельная болезнь, которой он заразился от бешеного лесного зверя, казалось, отступила. Он постарался успокоиться. Сделанного не изменишь. Но довести до конца то, что он задумал, всё еще в его силах. Он знал, что после отречения от Манна и принятия веры адонаев каждому из новообращенных будет позволено облобызать стопу Верховного хранителя Гелиокона, магистра Вамиры. И вот тогда... Но ему снова представлялось, как юная красавица Скальда — ветреная богиня судьбы — звонко и весело смеется над ним. Не было никакой необходимости впускать в свою кровь жуткую болезнь: он вполне мог попытаться убить алчного магистра ножом — оружием, к которому привык с детства.
   
   Лумис заметил, что Аяра держит за руки уже двух детей. Он попытался понять, откуда взялась маленькая рыжеволосая девчушка, но мысли, словно вымазанные маслом, скользили и падали в черную бездну. Он не мог удержать их. Головная боль то возвращалась, то отступала, ему всё время было жарко, глаза непрестанно слезились, и всё время хотелось пить. Лумис решил, что жить ему осталось совсем ненадолго, может быть, пару часов. Этого достаточно, — говорил он себе. — Он успеет.
   
   Мутным, равнодушным взглядом он смотрел на исчезающие во мраке высоты гранитные колонны, на отполированные гладкие мраморные стены, по которым плясали багровые отсветы факелов, на темные ниши стен, откуда глазели герои, полководцы, монархи, фантастические чудовища, какие-то химеры и исчадия разума, на бесчисленные изображения солнца из чистого золота, на удивительные барельефы из экзотической древесины с переливающимися волнистыми прожилками. Воплощение красоты, роскоши, изящества, благолепия, торжественности, за которыми люди изо всех сил прячут свою порочную, мелочную, жадную, слабую натуру. Лумис с отвращением вдыхал окутывающий его запах ладана, он ненавидел Гелиокон, почти что презирал его, ему казалось очевидным, что всё это нагромождение камня, потребовавшее безумного количества человеческих сил, — всего лишь гигантская стена, за которой люди укрываются от собственной ничтожности и никчемности.
   


   25
   
   Процессия двигалась молча, лишь гулкий звук ударов деревянных подошв о каменные плиты и треск пламени сопровождали движение людей. Аяра, держа за руки детей, шла где-то почти в самом хвосте колонны. Женщина осторожно поглядывала на своих единоверцев и с каким-то смущением понимала, что испытывает острый стыд за них. И за себя в том числе. Как покорно и безропотно идут они на заклание. Никто не кричит, не воет, не проклинает своих убийц. Только одна грязная, растрепанная старуха постоянно что-то бормочет, перебирает пальцами и иногда дергает руками.
   
   Аяра никогда не сталкивалась с физическим насилием по отношению к себе, да и вообще считала, что всё, что касается насилия, борьбы, кулаков и оружия, — это принадлежит миру мужчин, женщинам делать там нечего. Но всё же ей представлялось, что вот так вот послушно, кротко, смиренно ложиться на спину и открывать свое горло для хлесткого, смертельного удара — это даже не позор, а какое-то слабоумие. Разве можно так легко предавать собственную жизнь? Да, Манн, учил тому, что жизнь и смерть взаимосвязаны и есть части одного целого, и одного не бывает без другого, но он же учил и тому, что жизнь священна, любая жизнь, и тот, кто спасет хотя бы одну жизнь, спасёт весь мир. В конце концов, как говорят джуды, жить стоит хотя бы из любопытства. А вот сейчас их, маннаев, ведут, чтобы зарезать, как свиней, и все они по-рабски покорны и безмолвны, будто не понимают, что их ждет.
   
   Аяре было стыдно за свои мысли, она словно отделяла себя от своих единоверцев. Но разве она сама выказала какое-то сопротивление? А ей бы стоило сопротивляться, драться как безумной, сражаться подобно загнанному зверю, рвать врагов зубами и ногтями, ведь рядом с ней её дети, она должна спасти их ценой чего угодно. Но нет, так же, как и остальные, она послушно входит в храм солнечного бога и еще ведет за собой, держа их за руки, мальчика и девочку, которые верят ей и надеются на неё. Хотя, конечно, дело не только в каком-то безволии, малодушии, неспособности драться — просто все они верят, что, возможно, смерть минует их. Мало ли что болтают на улицах Тилла. Что если все эти «пожиратели грехов» просто нелепые россказни, дурацкие сплетни, чтобы попугать друг друга и пощекотать нервы, и благочестивые служители сияющего Ра-Адона вовсе не намерены обрекать людей, пусть и другой веры, на мучения и смертоубийства. Но после того, что она и, несомненно, другие видели на улицах родного города, в это трудно было поверить. Однако поверить в то, что тебя в течение следующего часа зверски убьют, было поверить еще труднее. Нет-нет, — решила Аяра, — мы будем до самого конца верить, что всё обойдётся, до самого конца, потому что иначе остается только один сплошной, необъятный ужас, с которым не совладать.
   
   И всё же... Вот их, маннаев, здесь четыре десятка с лишним, и женщин среди них может быть с полдюжины, а остальные — мужчины. Не малые дети, не дряхлые старики, а вполне себе здоровые, крепкие мужики. Если бы все они дружно и яростно напали на гвардейцев, отобрали бы у них мечи и кинжалы, принялись бы рубить и кромсать святых братьев и жрецов — что тогда? Аяре стало страшно от святотатства собственных мыслей. Разве можно поднимать руку на служителя Ра-Адона? Но упрямый голос древнего, первобытного инстинкта самосохранения утверждал, что можно. Да, гвардейцев и жрецов значительно больше, чем маннаев, а снаружи еще и кровожадная толпа горожан, которые с удовольствием поучаствуют в резне иноверцев. И гвардейцы, конечно, более опытные воины и привычны к сражениям, и вряд ли позволят легко себя разоружить. Скорее уж они с радостью и воодушевлением примутся рубить и кромсать своими клинками безоружных людей. Мало кто из этих четырех десятков сумел бы выбраться живым из Гелиокона и его окрестностей. Может быть, даже никто. Но разве они не должны попытаться? Аяре снова стало стыдно за свои мысли. Ведь сама она не будет сражаться, она просто не представляет, как это делать, и, если бы у неё в руках волшебным образом возник меч, она не сумела бы, не смогла бы ударить им живого человека. Значит, начнись бунт, всё, на что её хватит, — это забиться с детьми в какую-нибудь щель и молиться.
   
   Аяра постаралась выкинуть из головы все эти бесполезные мысли о таком же бесполезном сопротивлении и сосредоточиться на том, как ей спасти детей. Если все эти слухи о «пожирателях грехов» — правда, Аяра всё равно позволяла себе верить, что жрецы позволят её детям остаться в стороне. Она уже принимала как данность, что жрецы безжалостны и равнодушны настолько, что готовы обречь на смерть и ребенка, если он маннай. Но ведь формально ни Саотре, ни Ная еще не являются маннаями, и в будущем вполне могут стать ревнивыми служителями Ра-Адона, благочестивыми адонаями. Аяре казалось, что это очень сильный довод, и старшие жрецы должны принять его во внимание и, если не отпустить детей, то хотя бы не отправлять их к «пожирателям грехов».
   
   Они шли по восточному нефу по направлению к «Дому Сияния», где под огромным окулюсом возвышалась величественная, гигантская статуя Ра-Адона в виде прекрасного, идеального, полуобнаженного молодого мужчины. Но Аяра не сомневалась, что в самое сокровенное место Гелиокона, «Санкта санкторум», они не войдут. Ей представлялось диким и невозможным, чтобы какое бы то ни было насилие совершилось бы в столь священном, чистом, сакральном месте. Какая бы тьма ни поглотила сердца старших жрецов, на это они не посмеют пойти, — думала Аяра. — Они ни за что на свете не рискнут пролить кровь в месте, где присутствие божественной силы ощущается столь явно и неоспоримо, ощущается напрямую в физическом аспекте, где безупречный солнечный бог материализуется в обычной реальности, вселяясь во всех и вся. Нет, в «Дом Сияния» они не пойдут. И действительно, достигнув киклоса — широкого притвора, огибающего по кругу «Санкта санкторум», жрецы повернули направо, к входу в «Дом Голубого Солнца».
   
   Гелиокон, представляющий в основании исполинский круг, разделенный ориентированными по сторонам света протяженными нефами, сходящимися к громадному центральному храму-ротонде, включал в себя пять наосов — храмов-святилищ: «Дом Сияния» — центральный наос; «Дом Утреннего, или Голубого, Солнца» — наос в северо-восточной части Гелиокона; «Дом Полуденного, или Белого, иногда Синего, Солнца» — наос в юго-восточной части; «Дом Вечернего, или Красного, Солнца» — наос в юго-западной части; и «Дом Ночного, или Черного, Солнца» — наос на северо-западе. И как только Аяра поняла, куда их ведут, ужас с новой силой вцепился ледяными когтями в её сердце. Именно в «Доме Голубого Солнца» находился «Зодион» — обширная прямоугольная площадка, углубленная в землю на восемь локтей. Три стороны «зодиона» представляли собой вертикальные каменные стены, четвертая же, торцовая, дальняя от входа в наос, — лестницу с высокими, тяжелыми вратами. «Зодион» использовали для приношения в жертву солнечному богу животных — обычно двенадцать черных быков, которых либо скармливали «солнечным псам», либо расстреливали горящими стрелами. Но сейчас для Аяры было очевидно, что на зодион вместо быков выпустят маннаев. Она отчетливо поняла, что всё — правда, их скормят либо «солнечным псам», либо «пожирателям грехов». Женщина чувствовала себя так, словно её оглушили ударом по голове, всё вокруг зазвенело и поплыло, реальность стала ускользать, искажаться. Мозг отказывался принимать такую реальность.


   
   26
   
   Рон, держа в руке меч, опустив его к земле и болтая им, как палочкой, уныло плелся справа от колонны несчастных маннаев. Эльнас Велонэ шагал поблизости. Старый маг выглядел нелепо в гвардейской форме, которая явно была ему чересчур велика, а к тому же еще и весьма небрежно сшита. Прохиндей-жрец, продавший её Рону, определенно сбыл с рук какой-то залежалый, бракованный товар. Плащ висел понурой тряпицей и волочился по земле, камзол топорщился складками на тощем старом теле, широкие брюки трепетали, как парус, на костлявых ногах, пояс перекосило, меч в ножнах сполз прямо вперед и как-то неприлично болтался у мага между ног. Однако Эльнас ни на что не обращал внимания. Он держался поближе к слуге и был погружен в глубокую задумчивость. Происходящее вокруг, казалось, ничуть его не интересовало.
   
   Поначалу Рон и Эльнас пытались потихоньку отстать от общей суеты и незаметно улизнуть прочь. Но капрал Ходейн — тот самый, что встретил их в переулке, где Рон рубил стену, — бдительно следил за ними, ибо эта парочка казалась ему подозрительной. Он искал Мелунвина, чтобы расспросить у него об этих его «новеньких», но тот, как назло, куда-то запропал. И потому пока Ходейн приставил обоих к охране колонны еретиков и, шагая где-то сзади, присматривал за ними. Рон иногда оглядывался и всякий раз убеждался, что занудный капрал маячит позади.
   
 — Когда ж ты отстанешь от нас, Фенрир тебя сожри, — прошептал он.
 
   Впрочем, деятельный живой ум молодого человека не давал ему долго скучать и предаваться унынию. Рон с любопытством разглядывал идущих рядом маннаев. После всего, что он увидел на улицах города, он не сомневался, что всех этих людей ждет циничное, безжалостное истребление. Самого Рона это нисколько не волновало: убийства вообще и массовые в частности давно уже перестали вызывать в нем какие-нибудь сильные эмоции. Проведя многие годы в бесчисленных странствиях со своим хозяином, он убедился, что на свете нет более кровожадного, жестокого, алчного, свирепого, беспощадного и при этом еще и немыслимо изощренного и хитроумного в своей запредельной жестокости существа, чем человек. И потому его не изумляли и не ужасали все те зверства, что творили святые братья и «желтоголовые» горожане на улицах Тилла. Его ничуть не потрясала мысль, что вот-вот коварные жрецы холодно и расчетливо умертвят еще четыре десятка людей. Но вот сами эти люди удивляли его. Неужели они надеются на то, что адонаи всё-таки сохранят им жизнь, неужели до сих пор верят, что служителям Ра-Адона не хватит жестокосердия и решимости убить столько людей в стенах собственного храма? — спрашивал он себя. — Или они и вправду настолько смирились со своей участью? Как Рон ни старался проникнуться полным бесчувствием к маннаям, до конца это ему не удавалось.
   
   Эльнас Велонэ частенько учил его тому, что необходимо непременно избавить себя от какого бы то ни было сочувствия и сопереживания ближнему, что, мол, только так можно ясно видеть и понимать человеческую сущность. И вообще весь окружающий мир. Зло и добро — это сказки для маленьких детей. Страдание — это лишь точка зрения эгоистичного существа, его личное отношение к реальности, не более того. Лишь отринув всё это лживое человеколюбие и пошлое сострадание, ты сумеешь проникнуть в суть вещей и познать её такой, какая она есть на самом деле. Рон в меру сил старался следовать советам хозяина и в целом, наверно, достиг какого-то успеха на этом поприще. Страдания других его мало трогали. Но этих маннаев ему всё-таки было жаль. Как-то неуютно становилось у него на душе при мысли, что всех этих людей сейчас ни за что ни про что лишат жизни. Он смотрел на их лица, глаза, носы, губы, руки, и ему было так странно осознавать, что эти глаза вот-вот закроются навеки и солнечный свет больше никогда не проникнет в их глубину, этот нос вдыхает воздух в последний раз, эти губы больше не произнесут ни единого слова, эти столь чудесно устроенные руки и пальцы больше не зачерпнут воды из ручья, не прикоснутся к любимому человеку, не взмахнут в приветственном или прощальном жесте, а все эти такие прекрасные, такие живые лица скоро окаменеют, застынут и уже никогда, ни за что не вспыхнут светом какого-нибудь чувства и переживания.
   
   Он настолько задумался о маннаях, что почти позабыл, что ему и самому грозит немалая опасность. Гвардейцев, которых он в глубине души искренне презирал и считал тупыми, алчными, ленивыми скотами, он не боялся. Не потому, что они были не опасны, — напротив, он отлично осознавал, что, если его хозяина раскроют, то именно такие, как Мелунвин и Ходейн, подвесят их на крюки и заживо сдерут с них кожу. Но то отвращение, что он испытывал к ним, было настолько глубоким и сильным, что легко перешибало страх, оттеняя и заглушая его. Разумом он понимал, что гвардейцы опасны, но бояться этих недолюдей ему было противно. А вот старшие жрецы его по-настоящему пугали, особенно магистры.
   
   И Рон не понимал, почему его господин столь спокоен и безучастен к происходящему. Рону представлялось несомненным, что любой из магистров, глянув на Эльнаса Велонэ, сразу же неким мистическим образом почувствует, узнает, кто скрывается под нелепой гвардейской формой. Неужели хозяин этого не понимает? К тому же в любую минуту может появиться проклятый Мелунвин, и Ходейн, конечно же, не преминет выяснить у него, кто эти двое. Вот уж обрадуется Мелунвин, увидев своего недавнего знакомого из библиотеки, вырядившегося гвардейцем. Но всё же, несмотря на все эти страхи, Рона ни на минуту не покидала уверенность, что всё в очередной раз обойдется. Так было в прошлом, так, скорей всего, будет и теперь. Да и равнодушный, скучающий вид старого мага, как ни крути, вселял успокоение: всё-таки могучий асанг, один из двадцати восьми поддерживающих равновесие мира, неодолимый Мастер Снов, великий Раффа Звездочет, мудрый Сиимгор-кудесник, всезнающий Алгундек Сноходец, живущий на свете почти двести лет, наверно, не позволил бы себе оказаться в ситуации, из которой для него нет иного выхода, кроме смерти. Он слишком умен и проницателен для этого. Так представлялось Рону. Но с другой стороны, он знал, что Эльнас Велонэ весьма любит помозолить язык, рассказывая всякие басни и небылицы. О всех этих мастерах, двадцати восьми асангах-хранителях и двухсотлетней жизни Рону известно только с его слов, а потому доверять этому не стоит. Вполне может статься, что Эльнас безразличен не потому, что он мудро предусмотрел все возможные исходы и знает, что реальной угрозы нет, а просто он настолько растерян и обескуражен всем случившимся, что в совершенном безволии пустил всё на самотек, и лениво бредет неизвестно куда, и ждет, когда его верный слуга решит все возникшие проблемы. «Да, может, оно и так», — беззаботно подумал Рон и снова принялся с любопытством оглядываться по сторонам.
   
   Его внимание привлекли двое серьезных, рослых гвардейцев, державшихся в отдалении за хвостом колонны. Он лишь скользнул по ним взглядом, но ему тут же почудилось, что с ними что-то не так. Они показались ему излишне сосредоточенными и собранными, хотя и изображали лень и скуку. А одного из них он вроде бы даже узнал: он точно где-то видел это приятное, вытянутое, мужественное лицо с высоким лбом, яркими, лучистыми глазами и аккуратной русой бородой. В конце концов, после некоторого терзания памяти, ему померещилось, что это никто иной, как князь Гилоу — повелитель одной из северных стран — Линуэвии. Он видел его однажды в свите легендарной королевы, Вероники Рыжей, когда она вела свою армию против турунаских полчищ в роковую для многих народов битву при Кафре. Но Рон отмахнулся от этой нелепицы: откуда бы тут взяться повелителю Линуэвии, да еще и нарядившемуся святым братом. В конце концов, за почти сорок лет непрерывных странствий он повидал столько разного народу, что вполне мог что-то напутать. И он беспечно выкинул это из головы.


 
   27
   
   Когда все участники предстоящего действа очутились под крышей Храма Утреннего Солнца, молодые жрецы в голубых туниках, служители этого храма, навалились на огромные дубовые, отделанные металлом створки врат и закрыли вход. Жрецы в красных туниках остались где-то снаружи.
   
   Гилоу Асвиард оглянулся и посмотрел на массивные врата, закрывшие выход из храма в киклос. «Выхода больше нет». Как и было заранее оговорено, Ольмерик отошел поближе к колоннаде и стенам за ней, стараясь по возможности оставаться в тени. Но при этом он встал так, чтобы обязательно видеть повелителя Линуэвии и действовать так, как он укажет. У князя и его воинов существовала давно отработанная система жестов, позволявшая им моментально понимать друг друга без слов. Впрочем, сейчас единственный знак, которого Ольмерику вроде бы следовало ждать, — это знак уходить. Ибо изначально князь намеревался быть исключительно зрителем и хотел лишь воочию пронаблюдать всё, что будет совершено жрецами. Когда же так или иначе действо закончится, он и его человек тихо уйдут отсюда прочь, унося свои мысли и чувства. Ничего больше.
   
   Гилоу, как и Аяра Талвин, еще до входа в храм знал, чем отличается «Дом Голубого Солнца» от прочих «Домов», — наличием «зодиона», площадки для жертвоприношений, и с тяжелым сердцем осознал, что, скорее всего, маннаи живыми отсюда не выйдут. Возможно, еще и именно поэтому он приказал Ольмерику держаться ближе к стенам, за колоннами — то есть там, откуда он не сможет увидеть, что будет происходить в углубленном на восемь локтей в землю «зодионе». Но сам он оставался рядом с маннаями. Более того, увидев в колонне молодую женщину с двумя маленькими детьми, он теперь старался всё время держаться поближе к ним. Он и сам точно не знал, зачем он это делает, но в глубине его души росло черное, горячее облако мрачной ненависти к жрецам. Его сердце на миг замирало при безжалостной мысли, что жрецы убьют не только этих мужчин, не только этих женщин, но даже и этих двух малых ребятишек. Ярость начинала глухо рокотать в его груди, как звуки грома еще далекой грозы. Он обещал себе, что не будет вмешиваться — конечно же, нет. Он здесь только зритель. Что бы ни происходило, он только зритель. Глупое, упрямое желание какого-то убогого самобичевания, безумное стремление сделать чувство собственной вины еще более пронзительным и едким толкало его идти и смотреть до конца, какие еще зверства и преступления совершат опьяневшие от власти жрецы при попустительстве славных и храбрых сынов Рунады. И при его попустительстве тоже. Но вмешиваться нельзя, ни в коем случае. Он не вправе пожертвовать жизнью своего верного товарища, счастьем и благополучием двух своих дочерей, а главное — будущим своего народа ради жалкой, эгоистичной попытки хоть в какой-то степени искупить свою вину.
   
   Что случится, если он и Ольмерик возьмутся за оружие? Сейчас в храме, не считая стаи молодых жрецов, радостно и алчно предвкушающих невиданное доселе ими зрелище и восторженно млеющих от сопричастности к великому, по их мнению, событию, находилось, наверно, с полсотни гвардейцев. И еще несколько старших жрецов. Да, без всякой ложной скромности можно смело предположить, что двое опытных, решительных мастеров-мечников, если они нападут внезапно, со спины, на ничего не ожидающих ленивых святых братьев, то смогут успеть умертвить человек десять из всего этого сброда. Может даже при особой удачи десятка полтора. Но не более. Дальше их просто сомнут, завалят телами и заколотят мечами, махая ими со всех сторон. Числовое преимущество — страшная штука, и Гилоу, прошедший не одну битву, хорошо это знал.
   
   Если допустить что в бой включатся маннаи, то есть вероятность, что они и линуэвцы смогут истребить всех гвардейцев и жрецов, находящихся в данный момент в храме. Но чем это кончится? Несомненно, жутким, диким кровопролитием, в результате которого все маннаи и линуэвцы будут уничтожены. Из Гелиокона им не выбраться. Только начнется сражение — и жрецы пошлют вестовых, объявят общий сбор, поднимут все казармы, а это несколько сотен храмовых гвардейцев, неизвестно сколько младших жрецов, а еще бесчисленные «сочувствующие» горожане. Вся эта армия блокирует «Дом Голубого Солнца», привлекут лучников, арбалетчиков, копейщиков, и с восставшими расправятся.
   
   Но этим делом, скорей всего, не закончится. Рано или поздно жрецы дознаются, кто были эти двое переодетых гвардейцев, и тогда всем линуэвцам придется несладко. Несомненно, взбешенные служители Ра-Адона потребуют мести. По всей Рунаде всё жреческое сословие в один голос возопит о том, что линуэвцы — такие же мерзкие еретики, изменники и вероотступники, как и сами маннаи, а то и во сто крат хуже, ибо подняли оружие на святых людей в святом месте.
   
   Король Элджин не сможет оставить это без внимания. Кадола слишком влиятельна, и чем всё это окончится, уже, наверно, только одному Господу Ра-Адону известно. Линуэвский корпус, который в данный момент стоит в предместьях Тилла, возможно, будет уничтожен. А затем, может статься, рунадская армия вторгнется и в саму Линуэвию. И без труда покорит её. Ведь все её лучшие воины и военачальники будут уже мертвы. Что тогда случится с двумя маленькими девочками, никому не нужными, всем мешающими претендентками на трон Линуэвии? Как поступит с ними славный король Элджин? Пылающая пелена на миг застилала взор Гилоу, когда он пытался додумать эту мысль до конца. Но пелена рассеивалась, и сердце его билось спокойнее. Всё же это слишком маловероятное развитие событий. Элджин Комвин был сильным, своенравным и мужественным человеком, вряд ли он пойдет войной на другую страну только потому, что этого хотят жрецы солнечного бога. Но с другой стороны, он ведь позволил им устроить «Змеиную ночь» — теперь уже князь не сомневался, что всё, что происходило в Тилле, происходило с молчаливого одобрения рунадского монарха, с его ведома. И это вызывало в Гилоу горечь и досаду, словно бы даже обиду за обман — он ведь когда-то уважал этого человека, считал его пусть несколько взбалмошным, капризным, порою резким, но всё же справедливым и благородным. Теперь всё изменилось, ему не хотелось видеть его, думать о нём. Впрочем, сейчас это всё было неважно. Для него ясно одно: он остается зрителем, только зрителем, свидетелем творящихся злодеяний, не более. А искупать вину уже слишком поздно. Слишком поздно.
   
   Гилоу отвернулся от врат и поискал глазами Ольмерика. Но возле колонн, как было условлено, он его не нашёл. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что упрямый Ольмерик остался рядом с маннаями, но только ближе к началу строя. Гилоу не стал делать ему никаких знаков. Он ясно понимал, что молодой человек гораздо острее и эмоциональнее переживает всё увиденное ими в Тилле. И его молодое, горячее сердце, конечно же, разрывается от жгучего желания достать меч и рубить всех этих проклятых жрецов и гвардейцев, пока руки не отвалятся. Он не желает стоять в сторонке, в тени колоннады, подальше от того, что будет твориться на зодионе. Как и сам Гилоу, пропитавшись ненавистью и горечью, Ольмерик с безумием обреченного теперь хочет пройти весь этот жуткий путь до конца. Мешать ему бессмысленно, он сам втянул его в это.
   
   Гилоу отвернулся от Ольмерика и снова посмотрел на молодую женщину, державшую за руки детей. На её бледном лице застыла печать безотчетного ужаса, она глядела в сторону зодиона, на возвышающуюся над ним фигуру голубого обнаженного мальчика. Мальчик сидел на высоком каменном пьедестале, вытянув вперед правую руку в неком царственном, покровительственном жесте, словно то ли благословляя собравшихся, то ли посылая в бой свою невидимую армию. Это был Эос, одна из ипостасей великого Ра-Адона — Утреннее Солнце. Несомненно, молодая женщина, как и сам Гилоу, понимала, почему их привели именно в «Дом Голубого Солнца» и что именно на «зодионе», под улыбающимся взором милого мальчугана, маннаи и будут уничтожены.


   
   28   

   Маннаев выстроили в одну шеренгу с левой стороны зодиона. За каждым маннаем замер гвардеец, с обнаженным мечом в руках. Остальные воины и младшие жрецы расположились поодаль, ближе к колоннам и вратам, как бы окружая по периметру площадку перед шеренгой. Когда наконец все застыли и в храме повисла напряженная тишина, лишь чуть нарушаемая тяжелым дыханием пленников, едва слышным бормотанием безумной старухи, да легким шипением синего и голубого пламени в огромных плоских чашах-светильниках, из-за колонн появился Вамира Онши.
   
   Он казался огромным и великолепным. Безволосый, весь покрытый золотой краской, в ослепительно белой роскошной многослойной мантии он словно бы излучал слабое поверхностное сияние. Многие готовы были верить, что это отнюдь не иллюзия. На его груди висел внушительный «солар» — знак Солнца, главный символ Ра-Адона, идеальный круг с вложенным в него крестом. Вамира перемещался бесшумно, как будто не шел, а медленно плыл над каменными плитами пола.
   
   Верховного хранителя Гелиокона сопровождала внушительная свита. Справа — патер Катаон Ямнус, первый хранитель, слева — долговязый патер Гамир — главный судья храма. Именно он занимался разрешением всех конфликтов, склок и распрей между прихожанами, искавшими божественного правосудия. Объявленное им решение считалось божьей волей, которой никто не смел противиться. Он почитался святым человеком и якобы даже сам Великий магистр никак не влиял на его решения. В отличие от других жрецов, он был покрыт чем-то снежно-белым, ибо белый цвет олицетворял равновесие и непредвзятость. Рядом с судьей следовали три рослых могучих палантира с огромными двуручными мечами на плечах и длинными медными трубами, висевшими наперевес. Они исполняли роль церемониальных стражей судьи, а также и вершителей его роли, то есть палачей. О них рассказывали, что они немые, невероятно сильные, фанатично преданные судье и богу, а также что они кастраты и не едят мяса. За патером Катаоном темнела мрачная фигура капитана Далуфа, в сопровождении двух своих капралов. Рядом с ними шли трое клирсов — непосредственных руководителей младших жрецов. В соответствии со строгой иерархией храма все младшие жрецы, «каменщики», делились на клики, каждой из которых и управлял свой клирс. У клирсов были более темные туники и уже с некоторыми узорами, а также, предмет их гордости, — алая полоса между бровей. Кроме этого в свите присутствовали два жреца-писаря с деревянными раскладывающимися ящиками, в которых имелась бумага, чернила и перья. Эти ящики крепились ремнями к плечам писарей, раскладываясь в маленький стол. Что именно фиксировали писари, чьи слова или какие действия, — для всех, кроме старших жрецов, оставалось неведомо. А если какой-нибудь грамотный человек посмотрел бы им через плечо, то он все равно остался бы в неведении по поводу написанного, ибо жрецы использовали какую-то шифрованную скоропись, понятную только посвященным.   
   
   Вамира Онши остановился перед строем маннаев и оглядел их своими черными блестящими глазами.
   
 — Дети мои, — сказал он вроде бы тихо, но его услышали все. — Дети мои, — повторил он громче, и его голос наполнил храм, зазвенел, зарокотал, влетел в каждое ухо, словно магистр одновременно стоял рядом со всеми и говорил отдельно с каждым. — Смущенные и растерянные бродили вы во тьме незнания и обмана. Вы поклонялись змию и кричали ему: «Помилуй!». Вы поклонялись ящерице и кричали ей: «Спаси!». Вы поклонялись дракону и кричали ему: «Сохрани». Вы падали ниц перед пресмыкающимся и елозили на животе перед гадом. Вы ели зачумленное гниющее мясо с его когтистых чешуйчатых лап, вы глотали жгучую слизь, стекающую с его клыков, вы пили отравленное кровавое молоко из его вонючих сосцов и, задыхаясь от разрывающей вас боли, все равно кричали ему: «Хвала и слава тебе, бог Манн!». Вы блуждали в зыбком сумраке предательства и отверженности. Изнывая от скорби и страха, стремились вы к отчаянию и погибели, и детей ваших влекли за собой. И вся жизнь ваша походила на медленное погружение в зловонную трясину, вы барахтались, выпрастывали руки, взывали к лживому богу, искали утешения в глазах любимых, утопающих вместе с вами, и не находили. Ибо вы отвергли, отрешились, отказались, отвернулись от того единственного, кто дает человеку радость и смысл жизни. Но любовь нашего Господа бесконечна и безусловна, она проливается на всех и всегда, и она будет ждать столько, сколько понадобится того дня, когда вы впустите её в свои глаза и своё сердце. Ибо наш Господь — Солнце, и Он светит над всем миром от начала и до конца времен. А вы, неразумные чада Его, прячетесь от Его света в сырых ледяных пещерах своего безумия, за своими окровавленными бездушными идолами, под жесткими перепончатыми крыльями алчного Солки и упиваетесь своими злодействами, своей болью, своей развращенностью. С печатью преступника и изгоя вы бежите от света, и, укрывшись в холодной пустоте сердца тьмы, вы воете и мечетесь от одиночества и ужаса, в своем безумии и зломыслии не желая принять спасение от Того единственного Кто может его вам дать. Но сегодня время настало. Остановитесь и одумайтесь, загляните в глубину своей души, спросите себя: не достаточно ли вы настрадались, не достаточно ли вы устали от лжи и бессмысленности своего существования, не достаточно ли вы истомились по чему-то светлому и радостному, что принесет вам покой и отдохновение. Господь Ра-Адон в своей безграничной мудрости и великодушии дарует вам еще один шанс всё искупить, отринуть ваши порочные стремления, отказаться от лживого вероучения, от безумного поклонения ящерице и гаду. И мы, я и братья мои, готовы помочь вам в этом. Сделайте лишь первый шаг на пути к спасению — и будете спасены. Впустите в сердце своё свет истинной веры — и тьма отступит. Склоните голову перед величием и совершенством Господа нашего, Создателя Вселенной, всеблагого Ра-Адона — и возвыситесь до него. С раскаянием и смирением примите то, что Господь уготовил вам от рождения, — любовь и милость Его.
 
   Вамира смолк, и в храме стало тихо-тихо. Уже не слышалось ничьего дыхания, бормотания, переступания ног, и даже пылающий в чашах огонь, казалось, перестал шипеть и потрескивать. Маннаи стояли и боялись пошевелиться, не зная, чего теперь ждать.
   
 — А теперь опуститесь на колени, дети мои, — попросил магистр. Не повелел, не прорычал с угрозой и яростью, а именно попросил. — Опуститесь на колени, склоните головы ваши, ибо милость Господня подступает к вам, как море без конца и края, и осушится каждая слеза, и утолится каждая печаль, и освободится сердце от тоски и скорби нескончаемой. — Усилив голос, Вамира воскликнул: — На колени, дети мои. На колени.
 
   Но никто из них не смел сделать это первым — упасть на колени и тем самым, возможно, признать, что отказывается от своего бога, великого, мудрого Манна. Который, кстати, никогда не просил своих последователей вставать на колени. Они вполне себе верили в Ра-Адона и даже, наверно, признавали его величие, но от рождения были «людьми Манна», и отвернуться от своего бога, а заодно и от всей своей жизни для них было непросто. Ведь покуда еще никто и ничем им не угрожал, их лишь просили одуматься, задуматься и выбрать другого бога. Не под сенью мечей, но по зову сердца и разума. 



   29
   
   Аяра, сжимая ладошки детей, неотрывно глядела в пол. Она понимала, что надо опуститься на колени, обязательно надо, другого выхода нет. Но не смела. Слева от неё стояла Ная, за ней еще один мужчина, а за ним — Лумис, последний в шеренге. И вот он-то первый и пошевелился. С некоторым трудом, уперевшись сначала в пол рукой, он опустился на колени. По его красному, изможденному, вспотевшему лицу казалось, что делает это он не потому, что так захотел, «попросил» Верховный хранитель Гелиокона, а просто потому, что ему трудно стоять и он едва не валится с ног. Краем глаза Аяра увидела, что кто-то справа в шеренге тоже дрогнул и начал опускаться вниз — сначала один, потом другой, потом еще. Она быстро повернула голову направо, бросив взгляд на своих единоверцев. Коленопреклонение становилось массовым. Ей бросилось в глаза, как тяжко и грузно бухнулся на пол пекарь Галевала, а затем, стараясь сделать это незаметно, потянул вниз и безумную, растрепанную старуху, по высохшему деревянному лицу которой было ясно, что она застряла где-то в своих мирах и её мало волнует всё, что творится вокруг. Но она тоже послушно встала на колени.
   
   Аяра быстро, не давая себе времени еще на какие-то раздумья, согнула ноги и уперлась коленями в пол, заставляя то же самое проделать и детей. Саотре послушно повторил это движение, а вот Ная заупрямилась и с вопросительным удивлением поглядела на Аяру. Молодая женщина, боясь привлечь к себе внимание Вамиры и его свиты, не смея что-то сказать, отпустила сына и, взявшись за девочку уже двумя руками, ласково ей улыбнувшись, притянула её к себе. Ная подчинилась, но встала не на колени, а просто села, согнув ноги и привалившись к боку Аяры. Та прижала её к себе левой рукой, погладила по голове и поцеловала в макушку. Потом снова схватила руку сына.
   
   Наконец на колени встали все маннаи. Одним из последних это сделал мужчина между Лумисом и Наей. Это был тот самый мужчина с разбитой головой, в серебряном камзоле и с сабельными ножнами, который ободряюще кивнул Аяре в клетке на повозке. Сейчас же он вдруг склонился к Аяре и быстро прошептал:
 — Меня зовут Кимм Диккой, моя госпожа. Мой дом на Буковой улице, вам всякий там укажет. Прошу вас, моя госпожа, окажите мне услугу, передайте моим родным, как закончилась моя жизнь.
 
   Аяра, испуганная и напряженная, всем телом чувствуя подозрительные взгляды стоящих за спиной гвардейцев, посмотрела в карие глаза мужчины и очень тихо произнесла:
 — С чего вы решили, сэвир Кимм, что у меня будет такая возможность?
 
 — Обязательно будет, — улыбнулся мужчина. — Вы замечательная девушка, и у вас двое таких прекрасных ребятишек. Вы обязательно будете жить. Я уверен, и Манн, и Ра-Адон хотят этого.
 
   Аяра, сглотнув комок в горле, через силу проговорила:
 — Возможно, мы все будем жить, и вы вернетесь в свой дом на Буковой улице.
 
   Кимм улыбнулся.
 — Это вряд ли, моя госпожа. Вы исполните мою просьбу?
 
   Аяра, чуть помедлив, коротко кивнула. Кимм кивнул в ответ и отвернулся.
   
   Она почему-то ощутила стыд, пронзительное чувство неприязни к самой себе. Как будто кем-то уже однозначно было объявлено, что Кимм непременно скоро погибнет, а она останется жить. Но только потому, что с ней двое детей. Именно через них она и сохранит свою жизнь, прикроется ими, как щитом, вымолит себе пощаду, выставляя вперед детей, один из которых даже не её. А вместе с этим где-то внутри, в сокровенной глубине её души затрепетал теплый, радостный огонек надежды. На какой-то миг она позволила поверить себе, что действительно переживет эту ночь, и она, и её дети выберутся из Гелиокона живыми и невредимыми. И этот огонек зажгли слова Кимма о том, что оба бога хотят, чтобы она жила.   


   
   30
   
   Вамира и его свита приблизились к началу шеренги, к её правому краю, противоположному тому, где находилась Аяра. Магистр внимательно посмотрел на первого в ряду манная.
   
 — Твоё имя? — спросил Вамира Онши.
 — Келлой Лимба, великий магистр, — быстро ответил мужчина, не смея поднять глаза на верховного хранителя. Катаон Ямнус что-то прошептал Вамире на ухо.
 — Желаешь ли ты, Келлой Лимба, отринуть ту чудовищную ересь, в которой пребывал до этого дня, отвергнуть лжебога Манна и принять в свое сердце радостный свет Господа нашего Ра-Адона? Желаешь ли служить Ему со всей искренностью и страстью души своей, желаешь ли ты стать благочестивым адонаем и назвать меня братом?
 
   Аяра, как и все, прекрасно слышала эти слова. Глядя в пол, она думала о том, как же нелегко будет этому Келлою Лимбе. Конечно, им всем придется ответить утвердительно на этот вопрос, признать Манна лживым и отказаться от него. И им всем будет трудно. Но самому первому из них будет труднее всего. Тяжело быть первым среди предателей. Но скажи «не желаю» — и что тогда случится? Может, гвардеец за спиной сразу же вонзит тебе меч в спину или могучий палантир разрубит твою голову, как арбуз. Аяра, затаив дыхание, вся обратилась в слух, но ответа всё не было. Келлой медлил. «Что значит для человека отвергнуть своего бога?» — спрашивала себя молодая женщина. Бесконечное презрение к самому себе? Бесконечный страх, что отвергнутый бог непременно отомстит изменнику? Или старый, добрый, мудрый Манн всех их простит? Он никогда не был злобным и ревнивым божеством и не требовал от своих последователей не почитать иных богов, кроме себя любимого. Манн творил мир и учил всякого, кто захочет слушать, как жить в нем счастливо и разумно. И Аяра убеждала себя, что к отречению от него своих последователей он отнесется спокойно. Да и что могут значить слова, вырванные под угрозой смерти? Ничего. Это понимают все. В том числе, конечно, и Вамира Онши. Эти слова не значат ничего. Сейчас, стоя на коленях, маннаи отрекутся от своего бога. Но только на словах, не в своем сердце. И все же Аяра ожидала ответа Келлоя со страхом. Как ни было это глупо, но она почти готовила себя к тому, что после того, как Келлой скажет, что хочет стать адонаем, с ним случится что-то плохое. Манн сотрет его из реальности. Ибо предательство, пусть даже только на словах, — всё равно предательство.
   
 — Желаю, мой господин, — тихо проговорил Келлой Лимба.
 — Это мудро, — похвалил Вамира. Он протянул Келлою сначала «солар», а затем правую руку. Келлой поцеловал золотой символ Солнца, а потом тыльную сторону золотой ладони магистра.
 
   Вамира перешел к следующему.
   
   Аяра, неотрывно глядя в пол, слушала, как её, теперь уже бывшие, единоверцы по очереди высказывают пожелание стать благочестивым адонаем и назвать Верховного хранителя Гелиокона своим братом. Ничего сложного, убеждала она себя, успокаивающе гладя по голове то сына, то рыжеволосую девчушку. Просто «желаю, мой господин» — и всё. Но она волновалась за детей. Что, если магистр захочет, чтобы они тоже признались в неистовом желании служить Ра-Адону, а Саотре и Ная замешкаются и не ответят, как нужно? Что тогда? Ничего страшного, говорила она себе. Вамира не может требовать от малолетних детей, которые вообще не осознают, что происходит, искреннего и ясного ответа на вопрос о служении другому богу. Дети просто не поймут его. И Вамира, скорей всего, даже не станет спрашивать их — он умный человек и не захочет, чтобы дети со своей непосредственностью и прямолинейностью испортили бы это повальное принятие адонайской веры. Но вдруг Аяра застыла, перестав дышать. Один из маннаев четко сказал: «Нет, магистр, не желаю». Аяра повернула голову и с изумлением поглядела на этого человека. Какой-то маленький, сухонький мужчина, уже в возрасте, с зеленой эмблемой аптекарской гильдии на заношенном сюртуке.
   
   Вамира смотрел на отказника.
 — Разум есть главный дар Создателя людям, — наконец изрек он. — И упорствующие во грехе безумны вдвойне. Вы отвергаете не только милость божью, но и собственную природу.
 — Как скажете, магистр, — спокойно ответил аптекарь.
   И ничего не произошло. Вамира шагнул дальше и обратил свой взор на следующего манная.   
   
   ---
   
   «Что же это значит», — взволнованно думала Аяра. Ей очень хотелось верить, что это знак того, что адонаи, старшие жрецы Ра-Адона, вовсе не намерены как-то вредить маннаям и действительно искренне хотят обратить их в свою веру, без насилия и угрозы. Однако разум — тот самый «главный дар Создателя людям» — подсказывал ей, что, видимо, всем маннаям уготована одна общая участь, и потому жрецам по большому счету безразлично, что они отвечают, — Вамира и остальные просто напоследок развлекаются происходящим фарсом. Но она понимала, что тем не менее всё равно не посмеет ответить так, как этот маленький аптекарь. Аяра также обратила внимание на человека, младшего жреца в голубой тунике, идущего за спинами стоявших на коленях маннаев. Жрец нес в левой руке небольшое ведро, из которого по едва заметному знаку Верховного хранителя наносил специальной лопаткой некое тягучее вещество на спину того или иного манная. Аяра не поняла смысла этой процедуры — может, это что-то вроде помазания перед принятием веры, но почему тогда его выполняют так выборочно?
   
   Прежде чем Вамира добрался до молодой женщины, еще двое мужчин отказались отринуть Манна и принять новую веру. Среди них, к удивлению Аяры, был и тихий, почти всегда грустный портовый чиновник Кенмагрос. Некоторая заминка вышла с растрепанной полубезумной старухой. Вамира задал ей свой длинный витиеватый вопрос, но пожилая женщина продолжала бормотать себе под нос, глядеть куда-то в пустоту мимо магистра и отвечать разумно явно не собиралась. Вамира повторил вопрос. Стоявший рядом Галевала даже толкал её в бок и подсказывал: «желаю, желаю, мой господин». Однако старуха не образумилась. Вамира досадливо глянул на Катаона и гвардейцев, недовольный тем, что они вообще привели эту сумасшедшую сюда. Добрый пекарь, искренне боясь, что с бабкой сейчас сотворят что-нибудь нехорошее, заискивающе глядя на магистра, пробасил: «Она желает, мой господин. Желает всем сердцем назвать вас братом». Вамира покосился на пекаря с подозрением, уж не издевается ли он, заявляя, что грязная умалишенная старуха мечтает стать ему сестрой. Но Галевала был искренен. Вамира подступил к нему, и пекарь быстро признался в желании стать благочестивым адонаем и так ретиво целовал солар и золоченую длань магистра, что тот чуть покачнулся. Как обратила внимание Аяра, неизвестное вещество на Галевалу не нанесли.
   
   Наконец Вамира приблизился к ней. Аяра, низко склонив голову и глядя на свои колени, со страхом ждала, что Верховный хранитель сейчас обратится к её сыну. Но Вамира обратился к ней.
   
 — Посмотри на меня.
 
   Аяра подняла голову и посмотрела в черные глаза магистра.
   
 — Твое имя?
 — Аяра Талвин.
 
   Катаон наклонился к правому уху Вамиры и что-то зашептал. Женщина напряглась, ей показалось, что он шепчет слишком долго. Вамира глядел на неё всё с большим интересом. К тому же, скользнув взглядом по свите и увидев мрачное лицо капитана Далуфа, Аяра, вся затрепетав, тут же отвела от него взгляд. Уж капитану-то доподлинно известно, что с ней был только мальчик и никакой девочки не было и в помине. Она бы и сама не смогла объяснить, с чего это вдруг этот чужой ребенок стал так дорог ей, но ей казалось, что если сейчас его отнимут, у неё разорвется сердце.
   
 — Аяра Талвин Боргес? — уточнил Вамира.
 — Да, мой господин.
 — Это твои дети?
 
   Сердце Аяры сжалось. Ей было страшно произносить ложь прямо в лицо великому магистру, тем более что рядом стоит человек, который знает правду.
   
 — Да, — еле слышно ответила Аяра, с ужасом ожидая, что сейчас капитан Далуф сделает шаг вперед и прошепчет магистру, что она лжет. Да к тому же и без капитана старшие жрецы могли знать, сколько детей у Риана Боргеса. Хотя с другой стороны, её муж не был столь уж значимой фигурой, чтобы жрецы наперечёт знали всё его семейство.
 
   Но ничего не случилось. Капитан Далуф устало глядел куда-то в сторону, явно мало интересуясь происходящим. Возможно, он вообще не обращал внимания, с кем разговаривает магистр, и ждал лишь того, когда вся эта никому не нужная канитель закончится. А сами жрецы, судя по всему, ничего не знали о том, что у Риана Боргеса нет никакой дочери.
   
   Вамира задал свой стандартный вопрос. И Аяра с облегчением — а кому-то могло даже показаться, что вполне искренне, — ответила:
 — Желаю, мой господин.
 
   После чего поцеловала солар и руку магистра чуть ли не с благодарностью за то, что Вамира не стал приставать к её детям. Аяра с некоторым волнением ждала прикосновения к своей спине лопатки с неведомым веществом из ведерка младшего жреца, но этого не случилось. Вамира перешел к её соседу слева.


   
   31
   
   Лумис с дрожью и трепетом ждал своей очереди. Нет, он не боялся, совсем не боялся. Так ему казалось. Он понимал, что после того, как исполнит задуманное, его тут же на месте зарубят мечами. Но и всё же дрожал он не от страха, а от нетерпения. Он изнемогал от пронзительно острого ощущения близости развязки. Это было почти приятно. Он уже не чувствовал болезни, она отступила, сникла, ему стало не до неё. Он был напряжен и собран. И доволен. Он старался не думать об этом, но то и дело проскальзывала мысль, что он вот-вот совершит великое дело, избавит мир от неимоверно жуткого и подлого негодяя, причинившего страдания столь многим, что и исчислить невозможно. «Великий Солки, почему я решил, что целуют ноги?» — чуть ли не весело журил он себя. — «Ну конечно же руку. Руку. Главное, чтобы до крови». После того, как болезнь проникнет в кровь магистра, тому уже не спастись. Лумис знал это точно. Магистр непременно умрет в течение следующих суток. Единственное, что его сможет спасти, — это спешное отсечение руки, но Лумис был уверен, что жрецы не додумаются до такого и уж вне всяких сомнений не решатся.
   
 — Твоё имя? — потребовал Вамира Онши, встав перед мужчиной с разбитой головой.
 
   Мужчина, неожиданно для всех, резко поднялся с колен. Произошло легкое замешательство. Гвардеец за его спиной ринулся вперед, поднимая меч, свита Верховного хранителя также подалась вперед, словно движимая единым порывом защитить своего повелителя. Но Вамира взмахнул указательным и средним пальцем правой руки, и все замерли, в том числе и гвардеец с занесенным мечом.
   
 — Меня зовут Кимм Диккой, — сказал мужчина, глядя в черные глаза магистра. — Торговый человек из гильдии «Собачьей звезды».
Вамира пристально вглядывался в обескровленное, но несомненно мужественное лицо торговца.

 — Желаешь ли ты, Кимм Диккой... — начал он, но был бесцеремонно перебит.
 
 — Не желаю, магистр, — резко сказал Кимм. — Мой бог — Ясноликий Манн, Повелитель Неба и Хранитель Земли. Бог, в чьих следах прорастают цветы, в чьих глазах отражаются все звезды, в чьих крыльях собран весь свет мира, в чьих снах — все судьбы мироздания. В его жилах — вода изначального океана, а в его дыхании — первый огонь, на его ладонях — пути всего бытия от малой песчинки до бесконечной Вселенной, он не ведает зла и не знает добра, он — первопричина всего и окончание всему. Я был с моим богом от первого своего дня и буду до последнего, и тебе, жрец, ничего с этим не сделать.
 
   По храму прошелестел легкий гомон недовольства — адонаи возмущались столь пренебрежительным обращением к Верховному хранителю.
   
 — Совсем ничего? — усмехнулся Вамира.
 
   Кимм дерзко промолчал в ответ.
   
 — Но зачем ты поднялся с колен? — всё так же спокойно и чуть насмешливо спросил магистр.
 — Потому что я хочу умереть стоя, как подобает истинному человеку Манна.
 — Гордыня — наитягчайший грех, ведущий прямиком в когти Сэга.
 — Ты путаешь гордыню с гордостью, жрец. А это разные вещи. Мой бог не хочет, чтобы я стоял на коленях.
 
   Вамира снова усмехнулся и сказал совсем тихо, так, что его мог слышать только Кимм:
 — Только непомерная гордыня заставляет человека считать, будто Бог думает о нем.
 
   Затем он продолжил громко, так, чтобы его слышали все:
 — Подчинение всякой твари человеческой нам, первосвященникам и верным слугам Господа нашего Ра-Адона, является обязательным условием Спасения.
 
 — Хуже не скажешь, магистр, — ответил Кимм и тоже усмехнулся.
 
   Улыбка покинула лик Вамиры, и он, протянув вперед руку, тихо произнес:
 — Возьми меня за руку, человече.
 
   Кимм отрицательно покачал головой.
 — Это будет не так, — сказал он.
 
   После чего резко обернулся и напал на стоявшего сзади гвардейца. Блокировав кисть руки, державшую меч, он ударил святого воина в шею. Тот закряхтел и осел. Кимм вырвал клинок и бросился в сторону входа. Но там расположились гвардейцы и младшие жрецы. Было очевидно, что к выходу не пробиться. Но Кимм, видимо, и не собирался пытаться. Пробежав несколько шагов, он остановился и обернулся к магистру и его свите, держа меч перед собой.
   
 — Теперь ты, жрец, если хочешь, попробуй взять меня за руку, — сказал Кимм.
 
   Вамира поднял ладонь вверх, останавливая начавшуюся суматоху. Гвардейцы и младшие жрецы, желая проявить рвение перед взором столь высокого начальства, уже устремились к бунтовщику.
   
 — Стоять! — рявкнул магистр, и в храме моментально стало тихо и неподвижно.
 
   Он отделился от своей свиты, остановив её жестом, и сделал несколько шагов навстречу Кимму.
   
 — И против кого это клинок? — спокойно спросил он.
 
   Кимм нервно покусал верхнюю губу. Ему было страшно произносить эти слова, но всё же он заставил себя:
 — Против тебя, жрец. Против тебя и всей твоей алчной своры. Вы суть звери в обличье людей. Впрочем, вы хуже всяких зверей. Вы хуже маранских пиратов, диких туруанцев, кровожадных каннибалов с Ветреных островов. Вы — трусливые, жадные негодяи, нападающие с мечами и кинжалами на безоружных людей, но и то только когда вас намного больше. Сегодня вы бесчинствовали и грабили, вы и ваши убогие прихвостни насиловали женщин, забивали палками стариков, насаживали на пики детей, вешали мужчин на крюки, отрубали им руки и ноги и швыряли еще живых в огонь. Вы — нелюди, явившиеся в Тилл прямиком из Иргала. Хотя нет, даже Сэг не стал бы держать рядом с собой такую трусливую погань. Вы все ваши зверства устроили ночью лишь потому, что вы и бога своего трусите. Прикрываясь именем Ра-Адона, вы дрожите от ужаса, как бы он не наказал вас за вашу мерзость и ненасытную алчность. И я понимаю, что мой меч мало что изменит, но он против вас, жрец.
 
   Кимм продолжал говорить еще и еще, говорить страстно и взволнованно, но Вамира Онши вдруг отвернулся, и подошел к свите и стоявшим на коленях маннаям. Он остановился почти возле Аяры.
   
 — Так, давайте, ведите их всех в зодион, — буднично приказал он гвардейцам, застывшим за спинами маннаев.
 
 — Мой меч против вас всех, нелюдей и душегубов, и я до последнего вздоха... — Кимм умолк, чувствуя себя выбитым из колеи.
   Возле шеренги маннаев началась суета, люди задвигались, заговорили, и его уже никто не слушал и, вроде бы, даже не смотрел в его сторону.   


   
   32
   
   Гилоу Асвиард, стоявший метрах в шести от Кимма, покачал головой. Вамира Онши переиграл Кимма Диккоя. Мужчина с разбитой головой стоял забытый, ненужный, никому не интересный. Нелепый и глупый со своим воздетым клинком. Кимм, чувствуя себя как оплеванный, опустил меч. Что ему теперь делать? Грозно закричать и броситься на какого-нибудь гвардейца или жреца? Тогда, конечно, на него обратят внимание. Но ненадолго. А как только он, мертвый, падет на плиты храма, все снова о нем тут же забудут.
   
   Лумис понял, что происходит нечто ужасное. О нём снова забыли. Сейчас всех поведут в зодион, и магистр к нему уже не подойдёт. Плохо соображая, что делает, он подался вперёд, намереваясь позвать Вамиру Онши и напомнить ему, что он ещё не спросил его, Лумиса, желает ли он принять солнечного бога. Но он не успел. К ногам Верховного хранителя Гелиокона бросилась Аяра Талвин Боргес.
   
 — Мой господин, помилуйте моих детей, умоляю вас, — слезно запричитала она, — позвольте моим детям не идти в зодион. Ведь они совершенно невинны. На них нет знака Солки, они не «люди Манна» и ничего об этом не знают. Они чисты и невинны, они же просто дети. Умоляю вас, владыка, проявите к ним милосердие. Прошу вас! Добрый Ра-Адон вознаградит вас за это. Они всего лишь дети. Мой господин, умоляю. Умоляю!
 
   Вамира Онши замер на месте, как-то странно взирая на распластавшуюся перед ним женщину. Она назвала его «владыкой», хотя такое обращение подобало лишь представителям высшей касты жрецов Ра-Адона, так называемым «квинтерам», — их всегда было только пять, и их так и именовали: «один из пяти». Сделала ли она это намеренно, дабы неумело польстить магистру, или просто запуталась, сведенная с ума страхом за детей, — Вамира точно не знал, но всё же склонялся к последнему. И, равнодушно поглядев на мальчика и девочку, он решил, что и правда не стоит отдавать их на растерзание «пожирателям грехов». Это ни к чему. Крови и так будет достаточно, а эти дети вполне еще могут стать благочестивыми адонаями. Если их направить в нужное русло.
   
   Он повернулся к Катаону и негромко приказал:
 — Заберите детей. Пусть постоят где-нибудь в сторонке. Позже решим по ним.
 
   Катаон, в свою очередь, повернулся к капитану Далуфу и повторил приказ:
 — Забери детей. Пусть кто-нибудь из твоих постоит с ними в сторонке.
 
   Далуф с недовольным выражением лица поискал взглядом кого-нибудь из гвардейцев.
   
 — Ты! — хмуро позвал он.
 
   Выбранный гвардеец никак не прореагировал.
   
 — Ты оглох, что ли, воин?! — ещё более раздраженно поинтересовался капитан.
 
 — Я?! — искренне удивился Рон и оглянулся себе за спину, предполагая, что офицер обращается к кому-то другому.
 
 — Ты! Иди сюда!
 
   Рон растерянно поглядел по сторонам.
   
 — Может быть, лучше он? — предложил Рон, указывая на какого-то другого гвардейца невдалеке от себя.
 
   Взгляд капитана потемнел.
   
 — Иди сюда, воин, — мрачный как туча, потребовал он.
 
   Рон беспомощно поглядел на своего хозяина, но старый маг по-прежнему был безучастен к происходящему.
   
   Не зная, что делать, Рон приблизился к офицеру. Заискивающе улыбаясь, он проговорил:
 — Вам и правда лучше взять кого-то другого, господин... — Рон споткнулся, он понимал, что перед ним какой-то офицер, но не мог по необычным храмовым нашивкам определить звание, — мой господин. У меня зрение совсем слабое, в спине стреляет и колени хрустят, я могу не справиться.
 
   Далуф тяжелым взглядом изучал своего подчиненного, не в силах припомнить, из какого тот подразделения.
 — Возьми пацана и девчонку и отведи их к стене, — приказал он.
 
   Рон похолодел. Ему представилось, что его сейчас заставят казнить этих малышей. Несмотря на всё его равнодушие к чужим человеческим жизням, такая мысль повергла его в ужас.
 — З-зачем?
 
 — Просто держи их за руки и смотри, чтоб не убежали. Потом скажут, что с ними делать.
 
   Аяра тем временем обнимала Саотре и Наю и срывающимся голосом шептала им в уши:
 — Ничего не бойтесь. Всё будет хорошо. Маме просто надо ненадолго отойти. Вы постойте с дядей-гвардейцем, а потом, когда вас отпустят, ты, Саотре, делай, как я тебе говорила, — иди домой и завтра отправляйся в дом дяди Лефера. Будь смелым, мой мальчик. Тем более теперь у тебя есть младшая сестренка, ты должен заботиться о ней, оберегать и защищать. Ты понимаешь это?
 
 — Да, — силясь удержаться от слез, с комом в горле отвечал мальчик. Он видел, что мать сильно испугана и дрожит от волнения и страха. И с не меньшим страхом к нему в душу вползала жуткая, ледяная мысль, что свою маму он больше не увидит. Но Саотре не хотел в это верить.
 
   Аяра сунула ладошку девочки в руку мальчика.
   
 — Держись рядом с ним, Ная. Он твой старший брат. Никуда от него не уходи и во всем слушайся. Он твой брат. Твой брат, — повторяла она, словно желая, чтобы эта мысль прочно засела в голове девочки: — Слушайся его, дочка. Хорошо?
 — Хорошо, — тихо пробормотала Ная. Не понимая, что происходит, она тем не менее остро чувствовала, как почти до безумия взволнована эта милая женщина, и это пугало Наю и расстраивало.
 
 — Ну всё-всё, вставай, идём, — вполне добродушно сказал гвардеец, почти силой отрывая Аяру от пола и уводя с остальными.
 
   Рон молча взял Саотре за руку, мальчик же крепко сжимал ладошку своей новообретенной сестры.
   
 — Идём, — буркнул Рон, уводя детей куда-то к дверям. Ему подумалось, что их обязательно нужно увести подальше от зодиона, чтобы они ни в коем случае не увидели всего, что там произойдет.


   
   33
   
   Маннаев собирали у лестницы, ведущей вниз, ниже уровня пола, к железным сплошным вратам, которые ограничивали южный торец зодиона. Двое гвардейцев спустились первыми, вынули тяжелый засов из петель и распахнули створки вовнутрь зодиона. Маннаев повели вниз.
   
 — Что делать с этим? — шепотом спросил Катаон и кивнул на застывшего посреди залы Кимма.
 
   Вамира Онши задумчиво поглядел на взбунтовавшегося манная.
   
 — Скажите ему, что он может уходить.
 — И-и... действительно отпустить его? — недоверчиво проговорил Катаон.
 
   Вамира холодно поглядел на своего первого помощника.
 — Действительно. Но пусть узнают, где его дом, и отправьте туда банду «желтоголовых». И чтобы из тех, кого они найдут там, никто не остался в живых.
 
 — Понял. — Катаон позвал к себе младших жрецов в голубых туниках. Быстро отдав им распоряжения, он приблизился к Кимму.
 — Ты можешь уйти, — сказал Катаон. — Тебе никто не будет препятствовать.
 
   Он махнул рукой гвардейцам, которые до этого момента приглядывали за Диккоем.
 — Он может уйти, не трогайте его, — приказал Катаон Ямнус.
 — Ступай, — сказал он, глядя на манная с легкой усмешкой. — Не желающие принимать спасение нам не нужны.
 
   Кимм помедлил, затем развернулся и пошел к дверям. Но на полпути остановился, оглянулся и вдруг побежал обратно.
Перепугавшийся Катаон шарахнулся прочь, уверенный, что безумный маннай решил убить его. В зале произошло некоторое замешательство. Гвардейцы бросились к Кимму. Капитан Далуф и палантиры устремились к Верховному хранителю, чтобы в случае чего прикрыть его. Вамира повернулся на шум. Из-за могучего плеча Далуфа он бесстрастно наблюдал за приближением взбунтовавшегося манная. Но Кимм не попытался на кого-то напасть. Он подлетел к широкой плоской каменной ограде, огибающей весь зодион по периметру, и спрыгнул вниз. Жрецы и гвардейцы поспешили к ограде. Кимм благополучно приземлился на площадку зодиона и побежал к пьедесталу, на котором восседал голубой мальчик — Эос, бог Утреннего Солнца. Прижавшись спиной к каменной глыбе, он замер.

   Далуф повернулся к магистру.
   
 — Позвать стрелков?
 — Не нужно.
 — Но у него меч. Он вполне может покалечить спилантров.
 — Бог с ним. Пусть будет как будет, — равнодушно проговорил Вамира. — Если покалечит, то других разъярит еще сильнее.
 
   Верховный хранитель Гелиокона остался у края, наблюдая, как на зодион выводят остальных маннаев. Жрецы и гвардейцы присоединились к нему, выстроившись вдоль периметра площадки и с интересом ожидая дальнейшего представления. Гилоу Асвиард оказался среди них.   
   
   ---
   
   Гвардейцы втолкнули последнего из маннаев на зодион и закрыли тяжелые врата. Над вратами находился деревянный мостик, образующий как бы козырек над ними, со стороны зодиона этот мостик был утыкан острыми шипами.
   
   Люди столпились у ворот и со страхом глядели во тьму за пьедесталом со статуей Эоса. Они знали, как устроен зодион: выход для жертвенных животных располагался за статуей, в торце, противоположном вратам. Но сегодня оттуда выйдут не быки, туры, зубры или кони. Люди ждали свою судьбу. Что уготовили им жрецы? «Золотых псов» — кровожадных, голодных, поджарых, бешеных псин, обмазанных с головы до когтей золотой краской? Или, может быть, проворных крокодилов из священной реки Нид, которые своими могучими челюстями могли раскалывать камни и раздирать рыбацкие лодки? Или, возможно, громадных яростных черных гиен, которые, если голодные и злые, вполне могли напасть и на льва и разорвать его? Или это будут грозные пятнистые обезьяны, которые, в отличие от большинства своих сородичей, питаются исключительно мясом? Или неужели это всё-таки будут, как и говорили на улицах Тилла, «пожиратели грехов» — спилантры, «пещерные люди», жуткое подобие человека, которым безжалостные жрецы проделывали какую-то операцию на мозге, превращая их в озверелых монстров, подчиняющихся лишь своим повелителям?
   
   В ожидании своей участи маннаи замерли, безвольные и парализованные, не смея глядеть друг на друга, чтобы не увидеть в глазах товарищей весь тот ужас, что надвигался на них.
   
   Кимм Диккой, убедившись, что лучников или арбалетчиков так и не позвали, вышел из-под прикрытия Утреннего Солнца и направился к своим единоверцам. Он скользнул взглядом по застывшим наверху, за каменной оградой людям и сплюнул на землю. Всмотревшись в бледные, искаженные лица, в расширенные, пустые глаза своих сородичей, он громко сказал:
 — Люди Манна, не бойтесь. Кто бы сейчас здесь ни появился, не бойтесь!
 
 — Это будут шиши, — сказал кто-то из толпы.
 
   Кимм нашел глазами говорившего — это был портовый чиновник Кенмагрос. «Шишами» в народе называли спилантров. На вопросительные взгляды других Кенмагрос пожал плечами и ответил:
 — Они ведь мазали нас «патой» — смесью тимьяна, гусиного жира и слизи протухшей рыбы. Шиши звереют от её запаха.
 
   Люди принялись испуганно переглядываться. Теперь, точно узнав, что их ждет, со страхом было не совладать. С другой стороны, они наконец заговорили — бояться жрецов и гвардейцев было уже бессмысленно.
   
 — Но ведь мазали не всех.
 — Да, точно, кого-то пропускали.
 — А если снять одежду?
 — Да они же прямо на затылок, на волосы наносили.
 — Это не поможет. Шишам главное — учуять эту вонь.
 — Проклятые адонаи!
 — Вон они! Смотрите!
   За пьедесталом Эоса зашевелились какие-то тени.
 — Люди Манна, не бойтесь! — зычно повторил Кимм. — Встретим смерть с достоинством!
 
   Ему никто не ответил. Весь долгий, неизбывный ужас этой ночи наконец материализовался, и люди, завороженные, не могли отвести от него взгляд.
   
 — Женщины, назад, к воротам! Мужчины, вперед! — приказал Кимм и пару раз взмахнул мечом, привыкая к оружию.
 
   После чего сделал несколько шагов навстречу появляющимся из-за каменной глыбы пьедестала чудовищам. Оглянувшись, он увидел, что никто не последовал его примеру.
   
   Аяра, прижавшись спиной к железной плите ворот, дрожала от ужаса. Она едва могла совладать с собой. Ноги слабели и подкашивались. Вот сейчас, сейчас, через пару минут чудовищные, безумные спилантры разорвут её на части, сломают ей руки и ноги, раздавят голову, перебьют позвоночник. Женщина не могла дышать от накрывающего её приступа паники.
   
 — Да не бойтесь вы! — гаркнул Кимм. — Это всего лишь смерть. Возвращение. Мы вернемся к Манну, и всё.
 
   Люди начали молиться. Мысль о Манне принесла Аяре некоторое облегчение. Всё-таки они не одни против всего этого ужаса.
   
 — О, Солки, я чувствую их вонь, — произнесла одна из женщин.
 
   Аяра осторожно, словно боясь отравиться, втянула воздух. Да, действительно ощущался слабый, едкий запах — пахло чем-то кислым и прогорклым. При свете факелов, вставленных в металлические держатели по верхнему краю зодиона, молодая женщина вгляделась в приближающихся существ. До сегодняшней ночи она лишь два раза видела спилантров воочию, а не в книжках на картинках. И оба раза это происходило на громадном Портовом рынке Тилла, где некие лихие охотники и торговцы демонстрировали любопытствующей публике пойманных монстров. Спилантры сидели в клетках, скованные и изможденные, и вид их был воистину ужасен. Больше всего в них отвращало именно то, что они являли собой некую безумную, уродливую пародию на настоящих людей. Словно бы молодые, неопытные боги, прежде чем сотворить совершенных мужчину и женщину, тренировались в этом ремесле и поначалу у них выходило не очень. Вне всяких сомнений, на свете жили и более омерзительные твари, чем спилантры, но именно это их человекоподобие делало их особенно неприятными для людей.


   
   34
   
   Спилантрами, то есть «пещерными людьми», их называли в основном в среде ученых, писателей, художников, высших вельмож и вообще более-менее образованных людей. В народе этих существ прозывали «шишами». Говорят, что так некогда в Рунаде прозывали леших. Может, так оно и было, но сейчас для всех жителей страны слово «шиши» в первую очередь было связано именно со спилантрами. Впрочем, некоторые полагали, что они и есть лешие, только очень расплодившиеся, или же, что еще более приятно, они есть плод богопротивной связи человеческих женщин и леших. Также спилантров прозывали еще «чунгами». Насколько Аяра знала, это было слово из каншинского языка и означало, кажется, «страшная обезьяна». Очевидно, что и рунадцы, и каншинцы относились к спилантрам, мягко говоря, неприязненно, считая их чуть ли не животными. И Аяра вполне разделяла эти чувства. По крайней мере, до того момента, когда её муж, Риан Боргес, немало странствовавший по свету и видевший своими глазами многие его чудеса, не высказал несколько иную точку зрения.
   
   Аяра как-то обмолвилась, что снова на Рынке келмерские торговцы показывали вонючих шишей и что эти шиши воистину просто «страх божий», некоторые дети даже расплакались от ужаса. В ответ Риан заметил, что спилантрам очень не нравится, когда их называют «шишами», «чунгами», «обезьянами», «лешими» и прочим. «Не нравится?!» — удивилась Аяра, не понимая, как животным может что-то нравиться или нет в человеческой речи. И тогда для неё открылось, что спилантры вовсе не животные, а такие же разумные существа, как и люди, со своим языком, искусством, ремеслами, традициями, историей, сложным социальным устройством и так далее. Аяра была потрясена. Она и раньше слышала нечто похожее, но считала всё это вздором, фантастическими россказнями подвыпивших моряков, чем-то наподобие сказок про говорящих животных, где по-человечески мог заговорить и медведь, и заяц, и щука. И хотя кое-кто верил, что такое возможно, Аяра, полагая себя трезвомыслящей и образованной женщиной, никогда не опускалась до того. Такие сказки хороши для поучения детишек, и, конечно, она читала их своему сыну, но не более. Когда же Риан поведал ей о том, что он лично разговаривал с некоторыми спилантрами, ибо некоторые из них вполне сносно овладели рунадским языком, она не знала, что и думать. Не верить своему любимому мужу у неё не было ни единого повода, и, значит, в очередной раз приходилось признать, что мир, божий свет, вселенная намного чудеснее, многограннее, изобретательнее, чем она в силах себе представить. Но всё же она по-прежнему по привычке именовала спилантров «шишами», и супруг её не поправлял. Да и большинство вокруг считало спилантров по сути своей обезьянами, только малость облысевшими и по какому-то злому колдовству приобретшими человеческие черты. И ей не очень-то хотелось противоречить большинству.
   
   Спилантры обычно не отличались высоким ростом, хотя, по слухам, где-то далеко на западе в непроходимых лесах жили племена, чьи представители почти все сплошь — настоящие великаны, выше четырех, а то и пяти-шести локтей. Но вот чем особенно выделялись все спилантры, — так это своей невероятно широкой грудной клеткой, могучими массивными плечами, непропорционально длинными толстыми ручищами и главное — своей, порой кажущейся запредельной, физической силой.
   
   Аяра оттолкнулась от ворот и, как во сне, сделала шаг вперед. Пронзительное осознание неотвратимости смертельного исхода звенело в женщине, как колокол, возбуждало в ней необоримое, извращенное влечение идти и разглядывать все жуткие, отталкивающие черты надвигающегося ужаса. Она всматривалась в морды спилантров из-за спин своих товарищей, с болезненной дотошностью отмечая каждую деталь. Большая бугристая голова, низкий покатый лоб, мощные, выступающие далеко вперёд за верхний край глазных орбит надбровные дуги, широкий бесформенный нос с огромными отверстиями ноздрей, безобразно крупные ушные раковины, омерзительные толстые выпяченные губы, отсутствующий подбородок, массивные пещеры глазниц, в глубине которых блестят жуткие звериные глаза. И кроме того, все эти ужасные рыла еще и отвратительно вытянуты вперед с заметно выступающими мощными челюстями, словно кто-то хорошенько потянул спилантров за передние зубы. «Господи, как же прекрасны люди по сравнению с этими гадинами», — пронеслось в голове у молодой женщины. Даже у самого отважного человека, спокойно и бестрепетно взирающего в лицо смерти, всё равно содрогнется сердце при мысли, что придется принять гибель от таких омерзительных тварей. И Аяра почувствовала, как тесный обруч перехватывает ей горло и грудь, не давая дышать, и тьма заполняет голову; женщина поняла, что не сможет совладать с собой и вот-вот дико закричит, завоет, упадет на землю, закроет глаза руками.   
   
   Но остальные всё еще стояли не шелохнувшись, и Аяра сумела удержаться от припадка. Первые из спилантров уже обошли стоявшего дальше всех от ворот Кимма. Они зашли ему за спину, не обратив на него внимания. Кимм, до боли в кулаке сжимая рукоять меча, как безумный глядел перед собой и не смел пошевелиться. Он вроде бы намеревался начать рубить гнусных чудовищ, как только те приблизятся, но так и не сделал ни единого движения. Из всех маннаев лишь грязная, оборванная старуха проявляла признаки жизни. Воздев глаза к далекому потолку храма, она непрерывно делала непонятные пассы руками и безостановочно бормотала.
   
   По какой-то неясной причине страх немного отпустил Аяру. Она перешагнула некий рубеж принятия смерти и теперь глядела на спилантров чуть более спокойно и отстраненно. На них не было никакой одежды, и, несмотря на достаточно густой, хотя и далеко не сплошной, коричнево-рыжий шерстяной покров, всякий мог видеть, что сейчас здесь присутствуют только спилантры-самцы.    Впрочем, об этом говорило и их телосложение. Аяра знала, что самки спилантров гораздо мельче своих мужчин, более низкие и грацильные. К тому же далеко не такие свирепые. Но, подумав о кротком нраве самок, Аяра припомнила, что муж утверждал, будто спилантры вообще не слишком-то воинственны и зачастую стараются до последнего держаться от людей как можно дальше, считая тех весьма опасными и жестокими. Аяре верилось в это с трудом, но она хорошо знала Риана — он не любил болтать о вещах, в которых ничего не смыслил, и обычно утверждал только то, в чем был уверен. Но если и так, то ведь здесь, на зодионе, они имеют дело не с обычными спилантрами, а с «пожирателями грехов».
   
   Никто точно не знал, как именно жрецы Ра-Адона превращают пойманных спилантров в послушных рабов, которые якобы чуют все совершенные человеком грехи и пожирают их, очищая и спасая его душу. И если человек при этом тоже погибал, то, значит, тяжесть его злодеяний была слишком велика. Но мало кто всерьез верил в очистительную функцию «пожирателей», большинство считало, что жрецы какими-то операциями на мозге несчастных спилантров превращают тех в кровожадных людоедов, которые будут раздирать на куски любого, до кого дотянутся. Лишь по счастливой случайности кто-то может остаться живым в этом побоище, а жрецы потом объявят, что этот человек спасен и очищен. И тому, естественно, лучше признать, что так оно и есть, если не хочешь встретиться с «пожирателями» еще раз. Аяра смотрела, как спилантры нюхают воздух, — застывших людей они словно не замечали. С гулко бьющимся сердцем она ждала, что вот-вот случится нечто, и спилантры выйдут из своего спокойного состояния и набросятся на маннаев. Она чувствовала, как предательски слабеют ноги. Может, уже через миг, через один удар сердца, через один её вздох начнется резня.


   
   35
   
   В этот момент где-то наверху истошно загудели медные трубы в руках дородных палантиров. Звук был невыносимо пронзительный, визгливый, с примесью режущей писклявости. Аяра вся сжалась и зажмурилась, словно этот противный вой причинял физические страдания. В следующий миг всё изменилось. Аяра тут же припомнила, что спилантры очень чувствительны к запахам и так же, а может и более, — к звукам. Всем была известна легенда о том, как некий виртуозный флейтист сумел остановить нападение разъяренных «шишей», заставить их рыдать от экстаза и пасть на колени.
   
   Аяра открыла глаза. Спилантры выли и рычали. Через несколько секунд они с диким остервенением набросились на стоявших рядом людей. Трубный глас смолк. Аяра посмотрела наверх, на застывших вдоль края зодиона жрецов и гвардейцев. Их лица показались ей черными. Что испытываешь, когда видишь жуткие телесные истязания своих сородичей? И эти темные, безжизненные овалы говорили ей: ничего.
   
   Аяра снова посмотрела на зодион. Спилантры с бешеным неистовством рвали и сминали её братьев и сестер. Крики людей, вой и рычание «нелюдей» бились о каменные стены зодиона, отражаясь многократным эхом и взмывая к бесконечно далекому лазурному потолку прекрасного «Дома Голубого Солнца». Как же страшно и горько умереть в 28 лет! Но так странно — ледяной ужас перед неизбежным прекращением жизни, до которого осталось, может быть, пара минут, больше не терзал её душу. Вместо этого сердце молодой женщины сдавливала невыносимая тяжесть осознания, что она больше никогда не увидит своего сына и своего мужа — двух самых прекрасных и любимых людей, которые замкнули в себе весь её мир. По щекам Аяры потекли слезы. В груди стало горячо, а в горле — тесно. Из нутра рвался крик. Но она молчала и будто бы даже спокойно наблюдала, как спилантр, опрокинув на землю тщедушного Кенмагроса, изо всей силы лупит по нему огромными кулаками, словно бьет в барабан. Но страха всё равно уже не было — так ей казалось. «Как странно», — подумала Аяра. Бог Манн оказался прав. Он говорил, что в конце будет страшно, но в самом конце страх непременно исчезнет.
   
   Спилантры входили в раж. Как только они чувствовали от человека вонь «паты», их ярость учетверялась, и они бросались к источнику запаха, хватали, давили, вонзали в него клыки, вырывали куски плоти. А от острого запаха крови распалялись еще больше. Правда, это до некоторой степени оберегало тех, кого жрецы не испачкали «патой», — спилантры чаще обходили их своим вниманием. Но Аяра уже и вспомнить была не в силах, что происходило до зодиона, что кого-то мазали «патой», кого-то нет. Оглушенная мучительными криками своих собратьев, видя, как им ломают грудные клетки, руки и ноги, слыша, как трещат кости, рвутся сухожилия, ощущая тошнотворный запах сырого мяса и крови, она отступала назад, пока снова не уперлась в железные ворота, через которые их ввели сюда. Где-то впереди справа кто-то громко, нараспев произнес: «И приидут из тьмы твари бессловесные, косматые и зловонные, с перстью, как у рода людского, и с ликом звериным. В их глазах-червоточинах огнь мрачный, в пасти смрадной клыки львиные, в черном сердце яд злобы неутолимой. Возжелают они страданий и самой смертии для сынов человеческих и падут на них яко бич божий, раздирая плоть оных и пожирая еще живыми. И возопят сыны человеческие, узрев в них погибель свою». Аяра мелко задрожала и осела. Она узнала слова из «Книги Последних дней», из послания пророка Разиила, «сочтящего все времена земные». И к физическому страху добавился опустошающий мистический ужас. А что, если это и правда наказание божье? Что, если они, маннаи, всё же в чем-то виновны? Не в тех, конечно, глупостях и мерзостях, что им приписывают адонаи, но в чем-то более глубинном и святотатственном? И она, Аяра Талвин Боргес, когда её разорвет шиш и начнет пожирать еще живую, действительно получит то, что заслужила? Ей стало дурно и муторно от такой мысли, и силы, казалось, оставили её. Она поглядела на человека, декламирующего слова пророка Разиила. Это был тот самый аптекарь, маленький сухонький мужчина, отказавшийся принять Ра-Адона. Уж не считает ли он, что все остальные, те, кто предал Манна, заслуживают того, что с ними сейчас вытворяют шиши, — с отчаянием спросила себя Аяра. Ей показалось, что её сейчас вырвет, охватившее её бессилие парализовало женщину. Она была отвратительна самой себе.

   ---   
   
   В этот момент она увидела появившегося из-за пьедестала Эоса огромного спилантра — он был на голову выше своих соплеменников, и, в отличие от них, его шерсть имела необычный пепельный цвет, а волосы на голове так и вовсе представлялись седыми. «Серый Король», — подумала Аяра, вспомнив старую сказку о том, что где-то в самом сердце Чилгурийских гор, в таинственных, запутанных пещерах живет самый древний и самый главный спилантр — Серый Король. Все живущие на земле спилантры, от самого несмышленого детеныша до глубокого старца, беспрекословно подчиняются ему, он их неизменный, непререкаемый повелитель, он был первым из них и будет последним. Серый Король невероятно силен, он разрывает гранитные скалы, расшвыривает гигантские валуны, ломает исполинские кедры и дубы, сминает, как бумагу, черепа пещерным медведям и горным львам. Он слышит все на свете звуки и запахи, от него невозможно укрыться и нельзя его обмануть. Ростом он в три сажени, его глаза — как блюдца, а кулаки — размером с голову зубра, всё его тело покрыто густой серой шерстью, из каждого волоска которой, когда тот упадет на землю, вырастает могучее древо. В сказках Серый Король обычно занимался тем, что оберегал свой народ, вступая в противостояние с людьми. И хотя Аяра отдавала себе отчет в том, что это лишь миф, на этого серого спилантра она глядела почти с благоговением. «Серый Король» остановился перед Киммом Диккоем, который всё еще каким-то чудом оставался на ногах. Все остальные спилантры успели обойти его, прежде чем раздался звук труб.
   
   Аяра увидела, как Кимм, воздев меч, бросился на высоченного спилантра. Но дальше всё исчезло: перед ней выросло косматое чудовище и схватило её за руку. В лицо ей ударил густой, горячий звериный запах, вся морда спилантра была в крови, и где-то среди багровых потоков белели жуткие клыки. Но нет — Аяра вся содрогнулась — это была не морда, не звериный лик, а почти лицо, человеческое лицо, с гладкой красноватой кожей, крупным носом, толстыми губами, глубоко посаженными глазами, а шерсть, то есть волосы, росли, как и полагается, только на голове, ну и еще были очень кустистые брови и бакенбарды. Да, это было уродливое лицо, со скошенным лбом, отсутствующим подбородок, с жутковатыми нависшими надбровными дугами, но всё же лицо. И глаза словно глядели вполне осмысленно, а часть черепа была выбрита, и там белел длинный жгут шрама. От этой омерзительной человекоподобности Аяре стало еще хуже. Шиш сильно дернул её за руку, толкая её к себе, и второй рукой хватая за волосы. Аяре показалось, что у неё остановилось сердце. «Это абсурд, враньё, бессмыслица, — пронеслось у неё в голове, — не может человек умереть вот так, в объятиях какого-то вонючего лешего. Риан, Саотре...» В следующий миг чья-то рука с ножом возникла между ней и спилантром, и нож сильно и глубоко разрезал горло чудовища. На Аяру хлынула черная кровь. Женщина закричала и, освобожденная от хватки цепких пальцев, отпрянула назад. Тело спилантра повалилось к её ногам, и Аяра увидела мокрое лицо Лумиса. Он подхватил её, не давая упасть, и быстро зашептал:
 — Держитесь, сэви. Манн сохранит вас. Ложитесь на землю, лицом вниз, и притворитесь мертвой. Главное — не двигайтесь. Большой шанс, что шиши не тронут вас.
 
   Аяра глядела на него как безумная, с трудом понимая, что он говорит. Лумис выглядел ужасно: весь всклокоченный, вспотевший, покрасневший, в крови, с взбухшими венами, блестящими глазами. При этом от него шел жар. Он был как в горячечном бреду. У Аяры где-то на окраине сознания промелькнула мысль, что именно из-за этого человека она оказалась здесь, но никаких эмоций она по этому поводу не испытала. Сейчас эта мысль казалась мелкой и несущественной, не стоящей и толики внимания. И молодая женщина действительно ни на секунду не задержалась на ней.
   
 — А как же... — она хотела спросить «остальные», но замерла на полуслове. К ним приблизилась та самая грязная, оборванная старуха, которая всю дорогу до зодиона бормотала какие-то непонятные слова и, как помешанная, с непонятным восторгом пялилась в пустоту. Но теперь пожилая женщина выглядела разумной и спокойной. Аяре даже померещилось, будто и волосы старухи разгладились и выпрямились, принимая более аккуратный, достойный вид, а одежда, еще недавно — мерзкие грязные лохмотья, стала чище и благообразнее.
 
   Старуха ободряюще улыбнулась Аяре, а затем положила маленькую ладонь на предплечье Лумиса. И тот моментально застыл, с удивлением вглядываясь в незнакомку. Лицо его просветлело.
   
 — Вы?! — с радостным изумлением произнес он. — Но вы же...
 
   Пожилая женщина чуть сжала его руку, останавливая.
   
 — Это не важно сейчас, — тихо сказала она и улыбнулась, словно извиняясь. — Я хотела увидеть, и я увидела. К сожалению, я не могу спасти никого, кроме себя, но пусть море выйдет из берегов и смоет этот храм. Открой ворота, сынок.
 
   Аяра, ничего не понимая, переводила взгляд с молодого человека на старуху и обратно.
   
   Лумис сделал пару шагов назад и, задрав голову, оглядел ворота и мостик над ними. Затем посмотрел на пожилую женщину и улыбнулся.
   
 — Хорошо.
 
   А дальше Аяра увидела то, что она до конца жизни будет считать божественным чудом. Лумис отскочил назад, не обращая внимания на творящееся вокруг побоище, перешагивая через тела и обходя буйствующих спилантров. После чего побежал к воротам и в какой-то миг прыгнул вверх. Аяра растерянно наблюдала за ним, не понимая, чего он надеется достичь. Лумис оторвался от земли и плавно пошел по воздуху. У молодой женщины округлились глаза. Он был весь в крови, но ей показалось, что его руки светились, как два крыла. Аяра перестала дышать, с благоговением воспринимая происходящее как божественное откровение. Лумис достиг мостика над вратами и скрылся из виду.


   
   36

   Вамира Онши с ненавистью глядел на вознесшегося над зодионом манная. Но ненавидел он не этого жалкого фигляра-фокусника, а ту дрожь, что пробежала по рядам жрецов и гвардейцев, то, как испуганно округлились их глаза, то, как они зашептали, зашушукали: «Ситай, ситай, ситай...» В первую минуту он и не понял, что, собственно, происходит. Он решил, что этот убогий маннай, конечно же, спасает себя. Маннай встал на мостик над вратами, а затем спрыгнул вниз, на лестницу, ведущую к зодиону. В этот момент он пропал из вида почти для всех в храме. Лишь несколько гвардейцев, стоявшие возле мостика, всё еще могли видеть его.
   
   «Этот маннай определенно может испортить всё торжество», — решил великий магистр. — «Сволочь!» Он, как и другие, конечно, обратил внимание на этого паренька еще раньше. Когда неожиданно в его руке появился нож и маннай последовательно, очень умело, решительно и хладнокровно уничтожил трех спилантров, спасая от избиения и гибели своих товарищей. После первого убитого шиша Вамира холодно взглянул на Катаона. Оба они, несомненно, подумали об одном и том же: ситай. После второго Вамира с яростью поглядел на Далуфа, чьи люди допустили на зодион вооруженного человека. Отважный гвардейский капитан поёжился, чувствуя, как черные тучи возмездия собираются над его головой. После третьего павшего шиша Вамира уже не глядел ни на кого из своих людей, а с мрачной отрешенностью следил за маннаем. И когда тот зашагал по воздуху, ничуть уже не удивился.
   
   Великий магистр знал, что ситаи не способны долго исполнять подобные фокусы — они сильно их выматывают, до полного изнеможения. Возможно, маннай еще способен на пару-тройку таких полетов, но и всё. «Куда он побежит?» — спросил себя магистр. В храме не было окон, только узкие вертикальные прорези под самой крышей, и проскользнуть в них человек не мог. Скорее всего, маннай-ситай сейчас взлетит на крытую галерею, опоясывающую стену храма на высоте почти трех саженей. На галерее были выходы во внутренние покои храма, где сейчас никого не было. А даже если ситай и встретит кого-то из жрецов или гвардейцев, учитывая, как ловко он обращается с ножом, это не станет для него препятствием. И вскоре он, конечно, найдет окно или дверь, чтобы выбраться из Гелиокона. Но как его тогда вообще поймали?
   
   Магистр усмехнулся: ну конечно же, этот ситай пришел сюда за ним. Он припомнил, что этот болезненного вида паренек стоял в самом конце строя маннаев. А он, магистр, так и не подошел к нему — его отвлекла эта девка со своими детьми. Взгляд Великого хранителя Гелиокона потемнел. «Наверное, именно в тот момент, когда ему следовало поцеловать мою руку, он бы и пырнул меня ножом», — спокойно подумал магистр. Это его ничуть не испугало — он прекрасно знал, что у глупого ситая ничего бы не вышло, сталь ножа не повредила бы его тела.
   
   Вамира отвлекся от своих размышлений, осознав, что гвардейцы у ворот что-то обеспокоенно кричат. Он поглядел в их сторону, а в следующий миг уже всё понял. Тяжелые створки врат зодиона дрогнули и медленно поплыли внутрь, открывая путь на лестницу.   
   


   37
   
   Как только Лумис исчез из её поля зрения, Аяра, потрясенная и растерянная, уставилась на старуху.
 — Кто вы такая, моя госпожа? — срывающимся голосом прошептала Аяра.
 
   Та приблизилась к ней и, так же как раньше с Лумисом, положила свою маленькую ладошку на руку девушки. Аяра было вздрогнула от этого прикосновения, а в следующий миг успокоилась. Всё вокруг стало тише, отдаленней, второстепенней, сердце её забилось ровнее, дыхание замедлилось, и её наполнило странное, отрезвляющее ощущение какой-то неохватной бесконечности мира, его грандиозности и бесчисленной многообразности. Это ощущение на несколько секунд полностью отстранило её от происходящей рядом кровавой вакханалии.
   
 — Не бойся, дочка, — ласково сказала пожилая женщина. — Ты же знаешь: нет ничему ни конца ни начала и всё сущее — лишь перетекание бесконечных форм единого из одной в другую.
 
   Аяра непонимающе глядела на старуху. Она вдруг припомнила, что у той вроде бы не было пары передних зубов. Но теперь, когда женщина снова ей ободряюще улыбнулась, все зубы были на месте — ровные и белые.
   
 — Госпожа, вы мастер-ситай? — дрожащим голосом спросила девушка.
 — Не важно, кто я. Ты главное не бойся, Аяра, — пожилая женщина чуть потрепала её по руке, — я чувствую, что конкретно твоей форме ничего не угрожает этой ночью, ты проживешь еще долгую жизнь. Вот только...
 
   Взор её затуманился, она подняла руку и погладила Аяру по щеке.
   
 — Что, госпожа? — нервно спросила Аяра.
 — Тебе придется отпустить своего сына, — как можно мягче произнесла старуха. — Приготовься к этому.
 
   Аяру словно ударили в живот, глаза наполнились слезами.
   
 — Нет-нет, дочка, — поспешно добавила пожилая женщина, — он будет жить. Но это ваша последняя ночь вместе.
 
   Аяре стало тесно в груди. Она отшатнулась от страшной старухи. А та, увидев, как раскрываются врата, и сама тут же позабыла об Аяре, бросившись помогать появившемуся с той стороны Лумису раздвигать тяжелые створки.
   
 — Подайтесь к стенам, — сказала она Лумису, — я уведу лесных людей за собой.
 
   Молодой человек коротко кивнул и бросился прочь. По пути он потянул за собой оглушенную страшным предсказанием Аяру. Та, кое-как придя в себя, последовала за ним.
   
 — К стенам! К стенам! — хриплым голосом кричал Лумис своим собратьям, увлекая, кого можно, за собой.
 
   Наверху в храме уже началась суета.
   
   Старуха же, встав на нижних ступенях и повернувшись к зодиону, неожиданно заверещала, завыла, заголосила неимоверно противным дискантом. Трудно было предположить, что человек способен издавать подобные звуки. Спилантры, как по команде, уставились на источник звука, заорали, зарычали, завыли и, доведенные уже до крайней степени бешенства, устремились к вратам. Старуха на удивление резво для своих лет взлетела по лестнице наверх, туда, где уже собирались гвардейцы. Обезумевшие спилантры неслись следом. И ужасное море вышло из своих берегов, расплескавшись по каменным плитам храма дикой, кровавой истерией. Разъяренные спилантры рвали и метали всё, что им попадалось на пути. В «Доме Голубого Солнца» настала совершеннейшая сумятица и неразбериха.


   
   38
   
   Те из маннаев, кто мог еще держаться на ногах, ведомые Лумисом, тоже устремились наверх. И эти люди, обычно кроткие и терпеливые, теперь, доведенные до отчаяния всем пережитым ужасом, хватали оружие мертвых святых братьев и бросались на гвардейцев и жрецов не менее яростно, чем спилантры. Не все, конечно, но некоторые. Вот только Кимма Диккоя уже не было среди них. Он остался на площадке зодиона. «Серый Король» разбил ему голову и отшвырнул обмякшее тело куда-то за пьедестал Эоса. Там Кимм и остался недвижно лежать. Его глаза были закрыты, но сердце в его груди еще билось. Сам же «Серый Король», получив два сильных удара мечом, дошел до белого каления в своей ярости и сейчас, вырвавшись на просторы храма, превратился в настоящий кровавый ураган, ломя людям позвоночники и отрывая головы.
   
   Безумие и ужас наполнили прекрасный «Дом Голубого Солнца». И только громовой голос капитана Далуфа хоть как-то пытался противостоять этому хаосу. Командир Святых братьев раздавал налево и направо зычные, грозные команды, заставляя своих нерадивых подчиненных вступить в смертельное сражение. Понукаемые его приказами, гвардейцы, отчаянно труся, нехотя, бросались навстречу разбушевавшимся спилантрам, а заодно и осмелевшим маннаям. Гвардейцы, которые всего лишь 10 минут назад вовсю предавались приятным мечтаниям о том, как они вот-вот вернутся в теплые казармы, поделят богатые трофеи, хорошенько выпьют и закусят, и, разомлевшие и уставшие, сладко уснут, зная, что они честно заслужили себе выходной, вдруг были вынуждены вступить в бескомпромиссную схватку с разъяренным до последней степени противником — с противником, который уже нисколько не думал о собственной жизни, а потому был запредельно опасен. К такому святые братья не привыкли.
   
   Вамира Онши повернул голову и холодно поглядел на Катаона Ямнуса.
   
 — Вы отвратительно всё организовали, патер Катаон, — безэмоционально проговорил он. — Просто отвратительно. Ситаи, вооруженные ножами, разгуливают по зодиону, бунтовщики с мечами бегают по храму, причитающая мамаша со своими глупыми детьми, безумная старуха, которая на поверку оказывается пэри, врата зодиона оставленные без охраны. А теперь нам придется еще и умертвлять собственных шишей-пожирателей, в которых вложено столько труда. Сплошные упущения, патер. Я начинаю думать, что вы еще не достойны ранга «беседующего с ветром».
 
   Катаон сжимался, съеживался, сгибался под холодным взглядом угольно-черных глаз магистра. Он прекрасно понимал, что это, возможно, последние минуты его жизни. Вамира может уничтожить его прямо здесь и сейчас, не сходя с места. А даже если и оставит жить, то что его ждет дальше: позорное разжалование в «каменщики», а то и вообще изгнание из священного сословия жрецов. Всё зависело от настроения Верховного хранителя. Собравшись с духом, он поднял глаза на магистра.
   
 — Позвольте всё исправить, — почти шепотом произнес он.
 — Исправить? — насмешливо спросил Вамира. — Вот это всё? — Он обвел рукой царивший вокруг бедлам.
 
   Гвардейцы, руководимые капитаном Далуфом, отчаянно сражались с разбушевавшимися спилантрами и теми из маннаев, что взялись за оружие. Младшие жрецы, обезумевшие от страха, отталкивая и давя друг друга, взбирались на галерею. Часть из них пыталась вырваться из храма через центральный вход. Но там на страже стояло около десяти святых братьев, которым было строго-настрого приказано держать двери запертыми: никто не должен выйти из «Дома Голубого Солнца», пока на то не будет позволения Верховного хранителя. И бледные гвардейцы пока еще оставались верны этому приказу, грубо и зло отгоняя прочь от дверей юношей в голубых туниках. Спилантры в своем неистовстве перевернули несколько чаш-светильников, синий огонь змейками растекся по полу. Кто-то из гвардейцев, потеряв мечи, схватил пылающие факелы и пытался ими отогнать спилантров. Но те, находясь в кровавом исступлении, почти не обращали внимания на жгучее прикосновение пламени. Вскоре запылала ковровая дорожка к алтарю и сам алтарь, укрытый драгоценнейшей аксамитовой тканью.
   
   Свита Верховного хранителя Гелиокона, судья Гамир, палантиры, писари и клирсы, сгрудились вокруг магистра, словно искали у него защиты. Никто из спилантров или маннаев пока еще не обратил внимания на эту группу людей.
   
 — Исправляйте, — пожал плечами Вамира.
 
   Катаон Ямнус ретиво взялся за дело — он считал, что терять ему уже нечего. Схватив за шкирку двоих клирсов, он проревел:
 — Немедленно привести копейщиков и стрелков! Пробирайтесь через галерею.
 
   Испуганные молодые люди резво устремились к колоннаде, радуясь, что у них теперь есть законное право убраться отсюда.
   Катаон накинулся на палантиров:
 — Что вы застыли как истуканы?! Рубите шишей! Вы же воители!
 
   Палантиры не пошевелились, даже не посмотрели в его сторону.
   
   Судья Гамир сердито влез:
 — Оставь их, Катаон. Это моя стража. Они должны оберегать меня. — И, чуть замешкавшись, поспешно добавил: — Меня и Великого магистра.
 
 — Зачем тебе защита?! Ты же святой человек! — со злостью воскликнул Катаон. — Иди лучше останови шишей святым словом.
 — Да ты что ли рехнулся, кочан золотушный! — возмутился Гамир. — Сам иди их словом останавливай.
   Вамира насмешливо наблюдал за ними.   


   
   39
   
   Лумис шел прямо за спилантрами с той стороны зодиона, где стояли магистр и его свита. Сталкиваясь с гвардейцем или жрецом, он безжалостно распарывал ему шею. Он не чувствовал ничего, совсем ничего. Его нисколько не трогала юность жрецов в голубых туниках или умоляющие взгляды дергающихся на полу гвардейцев, покалеченных спилантрами. Лумис убивал и добивал всех подряд. Но не чувствовал даже ненависти или упоения местью. Он понимал, что умирает. Сердце колотилось как безумное, тело пылало, каждый вдох причинял боль, рот заполнялся кровью, суставы ныли. И для него не осталось уже ничего, кроме этой, чистой воды механики. Шаги, повороты, уклоны, взмах рукой, секущее движение ладонью.
   
   Некоторые из маннаев, видя столь храброе, кровожадное безумство своего единоверца, маленького, щупленького паренька, воодушевленные и воспламененные его грозным и прекрасным возмездием, также преисполнялись отваги и решимости вступить в свой последний бой. Они поднимали мечи поверженных святых братьев и устремились навстречу врагам. Особенно разошелся могучий Галевала. Взяв в одну руку меч, в другую — попавшийся ему факел, он яростно набросился на гвардейцев, которые, пытаясь зайти спилантрам в тыл, выскакивали из-за колонн. Добродушный, покладистый, терпеливый пекарь, за всю жизнь не ударивший ни одного человека, даже не отвесивший ни разу подзатыльника никому из пятерых своих детей, один из которых в эту ночь был до смерти забит палками, теперь ревел, как раненый медведь, и крушил человеческие тела, как обезумевший берсерк. Он тыкал горящим факелом в лицо врагу, после чего лупил его, замешкавшегося, мечом, словно палкой — точно так же, как «желтоголовые» лупили дубинами его старшего сына. Он превратил в кровавую кашу троих, прежде чем капрал Велин, насмерть перепуганный, припал к полу и сумел, извернувшись, всадить свой меч в живот пекаря. Но и после этого, с распоротым телом, Галевала сделал почти дюжину шагов, преследуя улепётывающего капрала. Затем упал на колени и, чуть помедлив, грузно рухнул лицом вперед.
   
   Лумис ничего этого не замечал. В его воспаленном, пылающем мозгу остался только один образ — высокого, бритого, золотокожего, черноглазого человека. И наконец он увидел его. Лумис почти засмеялся. Он огляделся по сторонам, сделав пару шагов, поднял факел. Выбрав самого крупного из ближних спилантров, он бросился к нему и бесстрашно принялся тыкать ему горящей головней в спину. «Серый Король» заревел и развернулся. Лумис всё в том же приступе сумасшедшего бесстрашия заехал ему факелом по морде и побежал прочь. «Серый Король», осатанев от ярости и боли, устремился за ним. Лумис бежал к группе людей, застывших возле края зодиона.
   
   Капитан Далуф, с трудом вынув клинок из широченной груди мертвого спилантра, повернул голову, уловив краем глаза стремительное движение чего-то большого. Моментально оценив ситуацию, он устремился к Верховному хранителю и его свите.
   
 — Берегитесь! — гаркнул он. — Расходитесь!
 
   Свита затрепетала. Лумис прыгнул вверх. Вамира Онши, подняв голову, спокойно следил за тем, как ситай перелетает через него и остальных. «Всё-таки ценное умение», — одобрительно подумал магистр, наблюдая, как Лумис опустился на пол в трех метрах от него. Лумис развернулся, и их взгляды встретились.
   
   «Серый Король» как огромный валун катился на свиту Верховного хранителя. Один из писарей, дико заорав, сиганул в пропасть зодиона. Второй, отшвырнув свою писчую доску, побежал к выходу. Судья Гамир, святой человек, задрав тунику и нелепо вскидывая колени, бросился в сторону колоннады. Клирс заверещал, пал ниц и закрыл голову руками. Двое могучих, рослых палантиров, доблестных воителей храма, отбросив свои тяжелые церемониальные мечи и размахивая согнутыми в локтях руками, как заправские атлеты, побежали вслед за судьей, тут же обогнав его. И лишь третий палантир остался на месте и начал вздымать свой огромный клинок.
   
   Катаон затрепетал от ужаса, но не посмел покинуть своего повелителя и по-прежнему стоял рядом с ним — не посмел даже сдвинуться с места, оставаясь именно с той стороны, откуда накатывал гигантский спилантр.
   
   Лумис выставил перед собой нож. Вамира ласково улыбнулся.
   
 — И даже бог не спасет того, кто слышит лишь голос гордыни своей, — громко продекламировал он. И, раскинув руки, воззвал: — Отринь глас погибели, сын мой, и приди в объятия мои.
 
   Капитан Далуф изо всех сил бежал вперед, наперерез Лумису. Командир Святых братьев действительно искренне пытался спасти Верховного хранителя Гелиокона.
   
   В отличие от большинства жрецов и гвардейцев, Далуф Эдгер поступил на службу в храм уже вполне взрослым человеком со своими внутренними принципами и личной устоявшейся философией. До Гелиокона он несколько лет провел в частях регулярной армии Рунады и успел побывать в двух войнах с туруанцами. Выйдя живым и невредимым из нескольких тяжелейших, кровопролитных битв с озверелыми ордами степняков, капитан уверовал в то, что в каждой человеческой жизни обязательно должно присутствовать такое понятие, как верность. Она и только она делает эту самую жизнь осмысленной. Не важно, кто ты — злодей или праведник, с какой ты стороны линии фронта, какому богу молишься — обязательно должен быть тот, кому ты присягнул всей своей душой и кому ты будешь верен до последнего вздоха. О нет, он не питал никаких иллюзий по поводу человеческой природы, и ему было глубоко наплевать на любые понятия Добра и Зла — рассуждения о чем-то подобном вызывали у него лишь скуку и усмешку, он считал, что в каждом человеке вдосталь намешано и подлого, и святого, и, кстати, подлого в разы и разы больше, но это всё не важно. Главное — найти того, кому ты будешь верен, и быть верным ему до самого конца, невзирая ни на что на свете. Но сам по себе этот человек, которому ты присягнул на верность, — ничто, мираж, химера, он не имеет значения; пусть он благочестивый, непорочный святитель, всеблагой пророк с чистой, как хрусталь, душой или же алчный, похотливый душегуб и лиходей, какой-нибудь жестокий вожак бандитской шайки — это не важно. Ты служишь не ему, а своей верности, она — твоё мерило всего, твой внутренний бог, твоя честь, сила и воля.
   
   Когда-то он был верен одноухому Филиту-Барсуку, отчаянному предводителю веселой уличной шпаны, потом Чекану — грозному атаману лихой разбойничьей ватаги, затем немногословному Ганзору — ветерану, тренеру молодого пополнения в учебном военном лагере, потом отважному экзарху Конси, командовавшему прославленным легионом Феррата, а вот теперь его верность принадлежала Вамире Онши. При этом сами люди как таковые были капитану безразличны — ну, за исключением его прекрасной маленькой луноликой жены-туруанки и его звонкоголосого непоседы-сына. И вот сейчас, с ног до головы залитый кровью шишей, он с обнаженным мечом бежал по каменным плитам храма не потому, что он почитал, уважал или любил магистра, — вовсе нет. Им двигало одно только чувство долга, потому что этого требовал его выдуманный бог Верность, который был для него превыше всего. Но капитан опоздал. Лумис подлетел к раскинувшему, как для объятий, руки магистру и ударил его ножом в основание шеи. Катаон Ямнус успел обернуться и увидеть этот удар. И тут же отвернулся — сейчас его интересовал лишь «Серый Король». А за магистра патер Катаон ничуть не обеспокоился. Ему было отлично известно, что всё тело Вамиры покрыто так называемой «драконьей рубашкой» и неуязвимо для оружия из металла и дерева. «Драконья рубашка» являлась весьма трудозатратным приобретением, и заполучить её удавалось лишь в исключительных случаях. Ибо для этого требовалась взрослая самка «морского дракона», а добыть и доставить такое чудо были способны лишь сами «дельвы» — морской народ. Но Вамира Онши славился своими давними и крепкими узами с этими загадочными обитателями океанских пучин. Ведь недаром сегодня, в «Змеиную ночь», дельвы окружили побережье Тилла, блокировали Лазурную бухту и тем самым закрыли выход из города по воде. Магистр получил свою «драконессу» и семь дней и ночей без еды вымачивался в её крови. Нож Лумиса отлетел назад, рука молодого человека болезненно загудела, и такова была сила отдачи, что его развернуло назад.
   
   Вамира громко засмеялся.
   
   Лумис, уже с трудом воспринимая действительность, снова повернулся к магистру. Но рядом уже был капитан Далуф. Он ударил мечом по руке молодого человека, разрубив его правую ладонь. Нож упал на каменную плиту, а Лумис отступил назад — боли он не заметил. Вместо того чтобы одним выпадом клинка быстро и умело покончить с врагом, капитан ударил молодого человека левым кулаком в лицо. Далуф рассвирепел — этот маленький, тщедушный маннай взбесил его. Капитан, конечно же, понял, что этот проклятый ситай с самого начала задумал попасть в храм, чтобы устроить всю эту кровавую свистопляску. Мелкий гаденыш всё рассчитал заранее, даже свою единоверку не пожалел, а его, капитана храмовой гвардии, использовал как глупого болванчика, открывшего доступ в Гелиокон. Он бил его еще и еще, Лумис повалился на спину.
   
   Капитан замер над ним, угрюмо глядя на поверженного врага. Еще и сейчас он мог одним ударом меча зарубить манная и тем самым спасти себя. Но через пару секунд Далуф припал на колено и продолжил молотить молодого человека по лицу. Наконец он остановился, вполне удовлетворенно разглядывая изувеченного врага. Затем протянул к нему ладонь, намереваясь взять за волосы, приподнять голову и разрубить череп ситая, как тыкву. И вдруг он похолодел, озноб мистического ужаса прошиб его — он увидел, что Лумис смотрит на него и улыбается. В следующий миг молодой человек левой рукой схватил ладонь капитана, притянул к себе и с нечеловеческой кровожадностью вцепился в неё зубами. Далуф взвыл. Он вскочил на ноги и яростно раскромсал мечом голову ненавистного ситая. После чего, досадливо морщась, потряс левой ладонью, сбрасывая обильно текущую из прокушенной плоти кровь.   


   
   40
   
   Катаон Ямнус огромными потемневшими глазами наблюдал, как приближается исполинская туша серого спилантра. Оставшийся палантир, который и так был немалого роста, а в своей белой цилиндрической шляпе и вовсе казался гигантом, храбро шагнул навстречу чудовищу. Патер ощутил острое уважение к этому бесстрашному человеку. Палантир нанес удар сверху вниз своим длинным двуручным мечом. Но удар был слишком медленным. Доблестные палантиры привыкли отсекать головы и конечности разного рода бунтовщикам, еретикам и колдунам, то есть рубить неподвижные, хорошо зафиксированные цели. И в этом они были хороши, одним могучим ударом разрубая и разрезая кости, суставы и мышцы. Но «Серый Король» не собирался покорно ждать, пока стальная полоса искалечит его тело, и, легко увернувшись от длинного клинка, подскочил к человеку и схватил его за шею. Тяжелые железные длани спилантра смяли и раздавили человеческое горло, и Серый Король в приступе злобы принялся мотать и трясти обмякшее тело палантира. Белая шляпа слетела с головы и откатилась к ногам Катаона. Тот поглядел на неё, затем в немом ужасе продолжил наблюдать, как огромный зверь терзает труп отважного палача. Серый Король увлекся этим занятием, с удовольствием и упоением ломя человеческие кости, а в конце концов вцепился клыками в лицо своей жертвы и принялся рвать его. Катаон почувствовал, как у него слабеют ноги. Он уже был на грани и принялся молиться:
 — Господь Вседержитель мой, сохрани и спаси меня среди торжества тьмы и беззакония. И когда исчадия порока и ужаса лютой злобой смрадной дохнут в лицо моё, укрепи дух мой и члены мои, дабы выстоял я против них во имя Твоё. И да не убоюсь я зла в ярости его и не отступлю и перед смертью самой, зная, что Ты со мной, мой Боже, и исполнюсь отваги сердца, напоенный светом Твоим и любовью.
 
   Вамира Онши, услышав столь донельзя искренние слова молитвы, обернулся. В этот момент Серый Король бросил надоевшее ему, ставшее тряпичным тело палантира и устремился на Катаона. Магистр обнял своего помощника и прижал к себе, словно укрывая. Катаон онемел и окаменел. Он ощутил жар, воздух вокруг задрожал, превратившись в зыбкое марево. Огромный серый монстр стремительно приближался к ним. Но в последний момент в воздухе перед ним вспыхнуло оранжевое пламя, и спилантр, врезавшись в него как в стену, пронзительно заревел от боли, оглушив патера. В нос ему ударила вонь палёной шерсти. Серый Король, перейдя на какой-то неподобающий ему визг, отскочил обратно. Вся его морда, грудь и живот были обожжены. Он дрожал, трясся, мотал головой и почти обиженно верещал. Вамира разомкнул объятия и, чуть подтолкнув, заставил своего первого помощника отойти в сторону.
   
   Катаон, уходя с его пути, кинул на магистра испуганный взгляд. Сосредоточенное лицо хозяина Гелиокона сияло от смешавшегося с золотой краской пота, и только широкие глазницы чернели как два провала в бездну. Патер знал, что подобные экзерсисы с огнем требуют от Верховного хранителя большого напряжения душевных, ментальных и физических сил и долго он исполнять их не сможет. Но по лицу Вамиры он понял, что тот полон решимости продолжить. И где-то в самой глубине своего естества Катаон испытал благоговение и заискивающую благодарность к этому могучему человеку. Да, конечно, Вамира несомненно в первую очередь защищал себя. Но на пути зверя первым был он, Катаон Ямнус, и магистр мог вполне уйти в сторону, отступить и спокойно, без спешки, пока шиш будет занят терзанием тела патера, спалить громадного пожирателя с безопасного расстояния. Вместе со своим первым помощником, естественно. Впрочем, тот к этому моменту был бы уже мертв. Но вместо этого магистр шагнул вперед и обнял Катаона, заботливо укрывая его и от спилантра, и от страшного жара сотворенного пламени. И Катаон почему-то чувствовал себя безмерно виноватым перед своим повелителем.
   
   Вамира шел навстречу Серому Королю. Воздух гудел, дрожал и искрился вокруг спилантра. Несчастный шиш как будто бился о невидимые стены, искал выход, отчаянно ревел и даже кричал — дико, надрывно, по-человечески. Но на этот раз раскаленное марево окружало его со всех сторон, и это невидимое кольцо сжималось. В какой-то момент всё тело Серого Короля вспыхнуло, и он превратился в гигантский пылающий факел. «Дом Голубого Солнца» потряс невыносимый, жуткий, протяжный вой — на несколько секунд все люди и спилантры застыли и повернулись на этот чудовищный звук. Серый Король, заживо сгорая, яростно заметался. Вамира, не в силах больше поддерживать огненную воронку, пошатнулся и закрыл глаза. Катаон бросился к нему и услужливо подхватил его под руку, не давая упасть. Заглянул ему в лицо и ужаснулся. Из уголков глаз и из пор на лице магистра сочилась кровь. Горящий спилантр, освобожденный от захвата, слепо помчался куда-то вправо и со всего размаха врезался в гранитную колонну. Упал и еще слабо шевелился, постепенно превращаясь в обугленную головню. По храму распространялось отвратительное зловоние горелой плоти.
   
   Вамира кровавыми глазами поглядел на Катаона и усмехнулся.
   
 — Ну вот, превратил «Дом Эоса» в шашлычную. Клянусь Западным Солнцем, чуть наизнанку не вывернуло. Все эти огненные ордалии, однако, крайне утомляют.
 
   Катаон, поддерживая магистра под руку, угодливо заглядывал ему в глаза и сочувственно улыбался. А внутри леденел от страха. Ведь Вамира мог спалить его точно так же, как этого спилантра. И Катаону уже казалось, что только поэтому магистр и спас его, что это была демонстрация именно для него, ибо Верховный хранитель, конечно, же не забыл, как отчитывал его за «отвратительную организацию» ритуала очищения.
   
   К ним приблизился Далуф.
   
 — Ваше Высокопреосвященство, — обратился он к магистру, — как прикажете действовать дальше?
 
   Вамира, уже вполне восстановившись и снова почувствовав себя в силе, отстранился от Катаона.
   
 — А, мой верный капитан, — усмехнулся он. — Ну разве ты не видишь, что происходит: змеи уже в нашем святом храме. — Сделав паузу, Вамира поглядел на Далуфа чуть ли не по-отечески, а потом махнул рукой, словно отгоняя: — Иди и убей.
 
 — Всех? — тихо спросил капитан.
 — Да будет так.


   
   41
   
   Аяра Талвин Боргес поднялась по лестнице одной из последних. Как по наитию она принялась обходить зодион со стороны, противоположной той, где стояли Вамира и его свита. И по удачному совпадению здесь оказалось гораздо меньше и гвардейцев, и спилантров. Более того, именно здесь, возле края зодиона, завернувшись в плащ, недвижно стоял высокий широкоплечий Ольмерик, отчужденно наблюдая за тем, как святые братья, окружив двух спилантров, неумело и чуть что шарахаясь в стороны, пытаются достать их мечами. Спилантры рычали и наскакивали на святых братьев, протягивая к ним свои длинные могучие руки. Но гвардейцы более-менее удачно секли эти руки лезвиями клинков, и окровавленные спилантры отступали.
   
   Аяра ничего этого не замечала, она шла как во сне, думая только о Саотре. Зачем глупая старуха сказала, что это последняя их ночь вместе? И хоть пусть по её словам они оба останутся живы, Аяра вся дрожала от страшного предчувствия. Казалось бы, совсем недавно, когда их выводили на зодион, она вроде бы окончательно смирилась с тем, что больше никогда не увидит сына. Но почему-то сейчас эта мысль опять разрывала её на части. Может быть, молодая женщина смутно воображала: раз ей суждено жить дальше, но без Саотре, то значит, с ним непременно произойдет что-то ужасное. Она шла вперед, не представляя, что собственно собирается делать. Она видела, как её сына и Наю передали какому-то розовощекому молодому гвардейцу, и тот увел детей куда-то к дверям центрального входа. И теперь направлялась туда же. Намереваясь забрать своего сына, обнять, прижать к себе и переиначить, опровергнуть, перечеркнуть зловещие слова старухи.
   
   О том, что ей грозит смертельная опасность, она почти не задумывалась. Она механически обходила места схваток и побоищ, не обращая ни на что внимания. В её голове как будто слегка притушили свет, и в этих сумерках ей уже представлялось, что вся эта кровавая эпопея с «очищением» и «пожиранием грехов» закончилась, и теперь каждый волен идти куда ему хочется. У святых братьев полно хлопот со сбежавшими спилантрами, а до маннаев никому уже дела нет. Лишь один раз, когда на той стороне зодиона вспыхнул огромный огненный шар и по храму поплыл совсем уже запредельный вой, Аяра вздрогнула, посмотрела в ту сторону и увидела, как этот «шар» с размаху врезался в одну из колонн. Женщина затрепетала от мистического ужаса и почувствовала, как слабеют ноги. В памяти моментально всплыли россказни о том, что Верховный хранитель Гелиокона — великий маг, повелевающий огненной стихией. Она представила, что Вамира сейчас начнет сжигать всех подряд. В том числе и её сына. Качаясь и чуть не падая, она спешно продолжила идти к выходу. Какой-то встречный гвардеец поглядел на неё и что-то злобно сказал, обращаясь к ней. Она даже не повернула головы. У высоких чугунных врат началась суматоха — туда прорвались трое спилантров. Аяра силилась разглядеть своего ребенка. Кто-то грубо схватил её за руку и рванул. Аяра не устояла и упала на каменные плиты.
   
 — Куда собралась, сучка?! — прорычал мужской голос. — Сейчас и до тебя очередь дойдет.
 
   Аяра удивленно посмотрела в перекошенное злобой лицо, залитое кровью из рваной раны на лбу. Большие неприятные выпученные глаза гвардейца потемнели от исступленной ненависти. «Что вам нужно, мой господин», — хотела сказать она, но вдруг в «Доме Утреннего Солнца» прогремел грозный голос капитана Далуфа:
 — Моя Святая Гвардия, все маннайские бунтовщики подлежат немедленной казни. Такова воля Хранителя и нашего Бога. Убить всех и каждого. Немедленно! Всех, кого видите. Всех до единого!
 
   Голос командира приободрил гвардейцев, они дружнее насели на спилантров, желая как можно быстрее покончить с ними и затем уже с расстановкой и упоением взяться за маннаев. Но некоторые ретиво бросились сразу же исполнять приказ капитана, найдя в том удобный повод уклониться от схватки с опасными шишами и переключиться на беззащитных людей. К этому моменту маннаев осталось не больше десяти, и из них несколько женщин. Не успело еще затихнуть эхо кровожадных слов Далуфа, а бравые гвардейцы уже умертвили двух женщин, которые прятались у колонн. Аяра увидела, как осклабился пучеглазый, поднимая свой клинок. Девушка развернулась и на четвереньках поползла прочь. Пучеглазый, усмехаясь, шагнул за ней.
   
   Ольмерик бесшумно приблизился к нему со спины, словно бы по-дружески приобнял левой рукой, сильно зажал рот и спокойно воткнул ему в печень широкий охотничий нож. Со стороны могло показаться, что один приятель подошел к другому, положил руку на плечо, что-то сказал на ухо, а затем второй медленно опустился на пол. Никто в «Доме Утреннего Солнца» не обратил на это внимания. Даже Аяра, которая ползла вперед не оглядываясь, а затем поднялась на ноги и побежала. Никто, кроме повелителя Линуэвии.   
   
   ---   

   Ольмерик остановился возле повелителя Линуэвии. Гилоу Асвиард хмуро поглядел на своего солдата. Ольмерик отвел взгляд в сторону. Перед входом в Гелиокон князь объявил, что они не прольют ни одной капли ничьей крови в этом святом месте, чтобы они там ни увидели. Они оба были вполне благочестивыми адонаями, и Господь Ра-Адон был их богом, которого они знали с самого своего раннего детства. У обоих на груди висели маленькие золотые «солары», полученные еще в младенчестве во время ритуала «Партетофос» — «Принятие света». Как бы там ни было, они не испытывали никаких сомнений ни в существовании своего бога, ни в его всемогуществе, ни в его непогрешимости. Да и какие у них могли быть сомнения, если они видели бога во всем его величии и сиянии каждый день на небе. И что бы ни творили люди, Гелиокон все равно оставался сердцем адонайской религии, и проливать кровь в храме линуэвцы считали недопустимым святотатством. А Ольмерик переступил через этот запрет. Нарушил не только волю своего господина, но и божественную заповедь небесного владыки. Если уж сердце Ольмерика так переполнилось гневом и скорбью при виде творимых жрецами бесчинств и злодеяний, то почему он вступился только за эту девушку? Почему тогда позволил безнаказанно умерщвлять других маннаев? Просто потому, что она ему понравилась? Гилоу мог многое сказать своему солдату. Но отвернулся, не сказав ничего.
   
   Так они оба и застыли у края зодиона, наблюдая за тем, как гвардейцы добивают оставшихся в живых маннаев и спилантров.


    
   42
   
   Капрал Ходейн, тот самый, что заставил прийти в Гелиокон Рона и Эльнаса Велонэ, нервно расхаживал возле постамента с огромным Соларом, стоявшим справа от парадного входа в храм. Капралу с десятком гвардейцев было велено стеречь высокие дубовые, покрытые литьём из бронзы с нанесённой декоративной патиной двери, створки которых имели металлические стержни-засовы, уходящие в пол. Открывать двери без личного распоряжения магистра Ходейну строго-настрого запретили. Поначалу капрал был недоволен, что его устранили от зодиона и, соответственно, главного зрелища этой ночи, но теперь, наблюдая хаотичное бегство младших жрецов, устроивших давку у лестниц галереи, и развернувшееся в двадцати-тридцати шагах от него побоище, благодарил бога, что его оставили на страже входа. Он считал себя достаточно отважным человеком и, по его мнению, он не раз доказывал свою отвагу в облавах на еретиков, колдунов, вероотступников, хулителей истинной веры и прочих неблагонадежных.
   
   Но сейчас, видя, как свирепые спилантры яростно калечат его братьев, у него холодело в животе, и его охватывало омерзительное оцепенение слабости. Он прекрасно осознавал, что ему страшно до дрожи. Вместе с этим он неожиданно проникся искренним уважением и восхищением к своему капитану, пронаблюдав, как тот единолично зарубил четверых чудовищ. Мужество этого человека вселило и в него толику уверенности. Более того, увидев, как позорно разбежалась свита магистра, он пообещал себе не пасть так низко, а когда Верховный хранитель своей божественной силой спалил самого гигантского спилантра, Ходейн испытал приступ благоговения и радости от того, что он на стороне такого могучего, несомненно избранного самим Ра-Адоном человека. И почувствовал острое стремление как-то проявить себя и уже вроде как действительно от всей души желал, чтобы кто-нибудь из спилантров пробился к парадным дверям, и он со своими гвардейцами тоже смог бы принять участие в сражении.
   
   Его желание исполнилось. Но когда трое спилантров, злобно воздев толстые руки, бросились к отряду стражи, Ходейн задохнулся от ужаса. Толкая своих людей вперед, он отступал за их спины и, кое-как совладав с голосом, хрипло выкрикивал приказ вступить в бой. Однако ему было далеко до авторитета капитана Далуфа, и гвардейцы, дружно наплевав на своего капрала, бросились врассыпную. Ходейн побелел как снег, увидев, что между ним и спилантрами никого не осталось. Но на его счастье спилантры в своем охотничьем азарте среагировали именно на бегущих людей и погнались за улепётывающими гвардейцами. Переведя дух, он огляделся и увидел у стены за постаментом тех двух, показавшихся ему подозрительными, святых братьев, которых он почти силой заставил прийти в Гелиокон.
   
 — К оружию, воин! — прогремел Ходейн, подражая капитану Далуфу. — Давай, вперед! На шишей! Пшел!
 — Да куда я пойду?! — возмутился Рон. — У меня двое детей! Во. — Он выставил вперед Саотре и Наю.
 
   Капрал растерялся. Капитан велел присмотреть за детьми до последующих распоряжений. Зачем они капитану — неизвестно, и что значит «присмотреть»? Стеречь, чтоб не убежали, или оберегать от всех опасностей? В любом случае Ходейн не смел хоть как-то подвести капитана и, оставив в покое Рона, переключился на Эльнаса Велонэ.
   
 — А ты тут чё стену подпираешь, дрыщ носатый?! — набросился капрал на почтенного мудрого мага. — А ну в бой! Братья там твои за тебя голову ложат!
 — Кладут, — поправил его маг.
 — Что-о-о?!
 — Да куда он пойдет?! — с негодованием воскликнул Рон. — У нас двое детей. Вот. — И он снова выпятил вперед мальчика и девочку.
 
   Сбитый с толку такой наглостью, капрал пару секунд оторопело глядел на подчиненного. Наконец он открыл рот, подбирая слова так, чтобы как можно более доходчиво дать понять Рону, что он о нём думает. Но в этот момент к детям подбежала молодая женщина с яркой голубой прядью в растрепанных светло-русых волосах. Она упала на колени, обняла мальчика и стала целовать его лицо, потом притянула к себе и девочку.
   
 — Всё будет хорошо, — шептала она детям, — всё будет хорошо, мама с вами.
 
   Обнимая и прижимая детей, Аяра затравленно, испуганно глядела снизу вверх на молодого кареглазого розовощекого гвардейца, который всё еще сжимал ладонь Саотре.
   
   Ходейн с удивлением уставился на Аяру.

 

   43
   
   Далуф вынул меч из развороченной груди очередного спилантра и огляделся по сторонам. К своему удивлению, он увидел, как возле парадных дверей храма какая-то маннайка радостно обнимает и целует детей. Словно для неё и них всё уже закончилось, и закончилось счастливо. При этом рядом находятся трое святых братьев. Капитану даже показалось, что его гвардейцы наблюдают за этой сценой чуть ли не с умилением. Далуфа аж затрясло от происходящего. Среди гвардейцев он узнал Ходейна и яростно заорал:
 — Капрал!!
 
   Ходейн вздрогнул всем телом и обернулся. Увидев пылающий взор капитана, он задрожал.
   
   Мечом и рукой, залитыми кровью, капитан указал на Аяру.
   
 — В чем дело, капрал?! — побагровев от злости, прогремел Далуф. — Ты не слышал мой приказ?! Убить всех маннаев. Убей её! Убей немедленно.
 
   Ходейн, холодея от ужаса, взялся за рукоять меча, который до сих пор оставался в ножнах.
   
   На галерее раздался топот ног, зазвучали голоса, забряцало оружие. Прибыло подкрепление. С галереи спустился отряд гвардейцев во главе с капралом Мелунвином. Явившиеся на подмогу святые братья находились в весьма возбужденном состоянии — взволнованные и напуганные. По Гелиокону и окрестным улицам уже промчался слух о том, что маннаи подняли мятеж в «Доме Голубого Солнца». Да такой мятеж, что перебили чуть ли не полсотни гвардейцев во главе с капитаном Далуфом и вот-вот доберутся до самого Верховного хранителя. Говорили, что все взятые на «очищение» маннаи оказались специально подосланными ситаями. И сейчас эти ситаи летают по всему «Дому Эоса», сея смерть и разрушение. И собственно само это подкрепление прибыло лишь благодаря отчаянным усилиям доблестного капрала Мелунвина, который пинками и матерной руганью вдохновлял перетрусивших подчиненных идти на помощь своим братьям. Но спустившись с галереи и увидев и своего героического капитана, и высокую фигуру магистра, и ни одного летающего ситая, гвардейцы воспрянули духом и повеселели.
   
   Ходейн с мечом в руке подступил к Аяре. Капралу было не по себе.
   
 — Отпусти детей! — приказал он.
 
   Аяра оглянулась на него. И, словно не понимая, что он от неё хочет, продолжала прижимать к себе и Саотре, и Наю.
   
 — Иди сюда, сука! — зарычал Ходейн, злясь на неё из-за того, что капитан Далуф недоволен им. Он схватил женщину за волосы и резко потянул к себе. Слезы затопили глаза Аяры, и из горла вырвался крик. Она отпустила детей, и капрал поволок её в сторону. Саотре рванулся на помощь матери, но присевший на корточки Рон притянул его и Наю к себе.
 
   Гилоу и Ольмерик обернулись на шум и теперь мрачно наблюдали за происходящим. Ольмерик дрожал от напряжения, но, не решаясь повторно нарушить запрет князя на вмешательство, оставался на месте.
   
   Видя, что Далуф неотрывно следит за тем, что происходит у парадных дверей, Мелунвин направился туда.
   
   Ходейн отпустил волосы женщины и, чувствуя тяжелый взгляд капитана, занёс меч.
   
   Аяра лежала на спине, немного привстав, и неотрывно глядела в лицо своего убийцы. «Сейчас будет больно, очень больно», — звенело у неё в голове. Но почему-то не было страшно, словно Манн уже склонился над ней и ласково смотрел ей в лицо. «Несгибаемый духом не будет побежден своей смертью», — пронеслось в памяти. Аяра повернула голову и посмотрела на Саотре. Зеленые глаза мальчика показались ей невероятно огромными. О, Блистательный Солки, как же он похож на отца. Она хотела улыбнуться сыну. Но вдруг тот самый молодой гвардеец, что держал её детей, встал и, доставая меч, быстро шагнул вперед.
   
 — Рон, не смей! — сердито прошипел Эльнас Велонэ.
 
   Ходейн уже опускал меч, но, увидев приближающегося гвардейца, замер — то ли не понимая, то ли не веря в то, что тот задумал. Рон вогнал свой клинок прямо в ямочку между ключицами капрала. Ходейн с выпученными глазами закряхтел, засопел, пытаясь сделать вдох, и зашатался.
   
   Капитан Далуф, капрал Мелунвин, князь Гилоу, Ольмерик, Эльнас Велонэ — все они безмолвно наблюдали, как капрал отступает назад и падает на спину.
   
   Рон, оставив свой меч в основании шеи капрала, повернулся и, глядя на старого мага, виновато произнес:
 — Простите, майрефу. Вырвалось.
 
   Эльнас раздраженно махнул рукой:
 — Да черт с ним.
 
 — Да ведь это Нивнулем! — пробасил приблизившийся Мелунвин. — Я видел его в библиотеке. Он не гвардеец. Он ряженый! — и, чуть подумав, сделал вывод: — Он шпион маннаев!
 
 — Да ну что вы, господин капрал! Как у вас только язык поворачивается говорить такое! — горестно воскликнул Рон. — Вспомните. Мы же с вами вместе штурмовали Киенборский замок. И вы еще кричали на стене: «Вперед. За смуглые ляжки дикой Айзиры» и вместо меча размахивали телячьей ногой. Неужели вы забыли?!
 
   Кто-то из рядовых гвардейцев за спиной капрала заулыбался. Мелунвин же побагровел.
   
   К месту действия, мрачный как грозовая туча, приближался капитан Далуф.
   
 — Схватить его и девку! — приказал он капралу.
 
   Мелунвин, весь изнемогая от желания расправиться с ненавистным Нивнулемом, не заставил просить себя дважды.
   
   Рон повернул голову и вопросительно поглядел на своего хозяина. И снова взгляд молодого человека был отчасти виноватым.
   
 — Ну отлично, прошли незаметными через город! — проворчал Эльнас. — Как ты там говорил — как тени сквозь ночь. Вот всё так оно и есть. — Маг тяжело вздохнул. — Ладно, открывай двери.
 
   Рон бросился к парадному входу и схватился за тяжелый вертикальный засов правой створки. Эльнас шагнул навстречу капралу Мелунвину и его людям. Аяра, придя наконец в себя, поднялась на ноги, подбежала к детям, обняла их и, отойдя к стене, с растерянным удивлением наблюдала за двумя странными святыми братьями, один из которых спас ей жизнь, а второй выглядел до ужаса старым и тощим, и непонятно, какой безумный вербовщик принял его в Храмовую гвардию. Гилоу и Ольмерик в свою очередь также со всё возрастающим интересом следили за действиями двух чудаковатых гвардейцев.
   
 — С дороги! — гаркнул Мелунвин, поднимая руку, чтобы оттолкнуть старого мага.
 
   Но тот шагнул вперед и приложил правую ладонь к груди капрала.
   
 — Тише, молодой человек, тише, — дружелюбно произнес Эльнас, вглядываясь в глубину глаз Мелунвина. — Сон есть божественный дар. Он исцелит тебя от всех тревог и волнений.
 
   Взгляд капрала затуманился, веки отяжелели и поползли вниз, он покачнулся. Неодолимая сонливость накатила на него. Но он огромным усилием заставил себя открыть глаза.
   
 — Пошел прочь, — едва ворочая языком, прошептал Мелунвин и попытался отбить от себя руку старого мага. — Уберите его прочь... — задыхающимся полушепотом потребовал он у своих гвардейцев. — Прочь...
 
   Гвардейцы, обнажив мечи, храбро ринулись на помощь своему капралу, благо спасти того требовалось всего лишь от какого-то высохшего тощего старика, столь нелепого в слишком широком для него мундире и с болтающимся между ног клинком. Эльнас живо отскочил назад. Он быстро оглянулся, увидел, что его слуга уже поднимает засов второй створки, и негромко, но четко произнес короткую фразу на чужом для Рунады языке: «Рон, приготовься. Пушта». Рон тут же как по команде рухнул ничком на пол и замер. Эльнас выставил руки в сторону наступавших гвардейцев, соорудил из пальцев некую замысловатую фигуру и странным голосом с необычным придыханием и свистом произнес что-то совсем уж нечленораздельное.
   
   В воздухе словно лопнул воздушный шар. Казалось, само пространство вокруг старика вздрогнуло, и мощный ураганный шквал ветра ударил в наступающих гвардейцев. Воздушный поток легко сбил их с ног и разметал по храму. Но досталось не только гвардейцам. Самого Эльнаса отбросило к постаменту с соларом и впечатало спиной в каменную стену. Аяра отдернула голову, её будто ударили по лицу плотной тряпкой. Могучий капитан Далуф — и тот покачнулся и вынужден был сделать шаг назад, чтобы не упасть. И даже Гилоу и Ольмерик, находившиеся еще дальше капитана и в стороне, противоположной той, куда был направлен главный удар, — и то чуть отклонились, как от сильного порыва ветра.
   
   Один лишь Рон счастливо пережил «пушту», ибо заблаговременно уже лежал, прижавшись к полу, и, вскочив на ноги, он принялся бодро раздвигать тяжеленные створки парадных дверей.
   
 — Твою мать, гребаный магикон, о-ох... чуть на двое не переломился, — кряхтел старый маг, с трудом отваливаясь от стены и кое-как поднимаясь с пола. Его слуга уже был рядом и помогал ему твердо встать на ноги.
 
 — Как будто под дых копытом получил, — пожаловался Эльнас. — Весь дух вышибло. Еще одна такая «пушта» — и костей не соберу.
 
 — Соберем, соберем, — успокоил Рон. — Идемте, майрефу.
   


   44
   
   Вамира Онши негромко беседовал с Катаоном. Оба жреца утратили интерес к происходящему вокруг, ибо храмовая гвардия уже добивала последних маннаев и спилантров, и магистр знал, что в этом он вполне может положиться на своего верного капитана. Верховный хранитель сетовал на то, что придется отправлять новую экспедицию к подножиям Чилгурийских гор, дабы обзавестись очередной партией «пожирателей грехов». Его сетование недвусмысленно давало понять, что эти предстоящие хлопоты свалились на храм исключительно из-за нерадивости Катаона. Патер поддакивал, скорбно кивал головой, соглашаясь, что предстоят немалые расходы, которых, конечно, о да, нет сомнений, можно было избежать, если бы все, вот именно все, выполняли свои обязанности надлежащим образом. Но Катаон не просто выражал виноватость — внутри он дрожал от страха. Он слышал, что Верховный хранитель не столько отчитывает его, сколько насмехается. Магистр часто тонко и иронично посмеивался над теми, кто чем-то ему не угодил. И обычно после этого тот, кто был предметом насмешки, тихо и незаметно покидал этот мир. Навсегда. Вполне может статься, что магистр уже принял решение сменить своего первого помощника и теперь просто потешается над обреченным патером.
   
   Услышав хлопок, Вамира резко повернул голову в сторону парадного входа. Он успел поймать зрелище разлетающихся гвардейцев.
   
 — Клянусь черным Стиксом, — воскликнул он чуть ли не весело, — это ведь была «воздушная квадра». Из третьей книги «Вентамы».
 — Которая «пушта»? — удивленно спросил Катаон.
 — Ну да. — Магистр уставился на припечатанного к стене пожилого гвардейца, облаченного в форму, которая ему явно была велика. — Поверить не могу, да ведь это же Раффа-сомник. Мы его по всему городу ищем, а он прямо в Гелиоконе нашу доблестную гвардию по ветру пускает.
 
   Посчитав, что сейчас и это вменят ему в вину, Катаон захолодел от очередного приступа ужаса.
   
 — Клянусь сияющими крылами Рох, не понимаю, как ему удалось... — забормотал он.
 
   Но магистр, не слушая его, широким шагом направился к парадному входу.
   
 — Раффа! Раффа-сомник! — прогремел Вамира на весь храм. И его глубокий сильный голос даже мог показаться радостным. — Воистину: не ищи далеко, ибо истинное сокровище всегда рядом. Далуф, хватай старика. Но не давай ему касаться тебя руками. Бей ему по рукам мечом, если нужно. А вы двое, — магистр махнул Гилоу и Ольмерику, ближайшим к нему гвардейцам, которые еще стояли на своих ногах, — заприте двери! Негоже отпускать такого гостя.
 
   Заслышав своё старое имя, Эльнас замер на полпути к выходу и обернулся. Рон стоял рядом, испуганно глядя на залитого кровью мрачного Далуфа и двух рослых гвардейцев, стремительно надвигающихся на них. Старый маг и его слуга понимали, что убежать уже не получится.
   
   Вамира, полный предвкушения, шел к своему давнему врагу, чуть ли не потирая руки. Капитан Далуф решительно приближался к застывшей парочке ряженых святых братьев. Никакого волнения от того, что придется иметь дело с магом, он не испытывал. Капитан давно уже уверился, что всё это магическое искусство, хоть и действительно вполне себе реально, большого значения в жизни не имеет и по сути не сильно превосходит и отличается от обычных рыночных фокусов. Сейчас его скорее трясло от злости, что эти двое столь нахально посмели надеть на себя мундиры храмовой гвардии и явиться прямиком в Гелиокон. И еще неизвестно, где они взяли эти мундиры — уж не сняли ли с мертвецов.
   
   Князь Гилоу, тихо приказав Ольмерику выводить из храма женщину и детей, пошел прямо наперерез капитану Далуфу. Последний не обратил на князя никакого внимания — краем глаза Далуф видел, что это свой, и потому не ожидал никакой угрозы с этой стороны. Гилоу преградил ему путь. Капитан с удивлением поднял взгляд на рослого широкоплечего гвардейца. Гилоу от всей души, вложив в удар всю свою немалую силу, с резким поворотом корпуса отправил свой каменный кулак, обтянутый черной кожаной перчаткой, в широкое лицо Далуфа. Повелитель Линуэвии, наследный удельный князь, кавалер Ордена Белой птицы — высшей награды Рунады, человек крайне щепетильный в любых вопросах касательно чести и репутации, свято почитающий древние принципы благородного мужа и верящий, что высшая доблесть заключается в порядочности, честности и самоотверженности, некогда возведенный в рыцарское звание самой Рыжей Вероникой, в большинстве ситуаций, конечно, счел бы невозможным для себя нанести удар неподготовленному противнику, исподтишка и неожиданно. Но сейчас, пропитавшись до самого нутра презрением и ненавистью ко всей этой храмовой челяди, он решил, что можно, ибо ни жрецы, ни гвардейцы Гелиокона, по его мнению, не достойны называться людьми и потому никакие нравственные законы на них не распространяются. Кулак князя угодил капитану куда-то под нос, что-то там хрустнуло, чмокнуло, острая сверлящая боль прожгла насквозь голову Далуфа, его отбросило назад, на ногах он не удержался и, грохнувшись на пол, еще и крепко приложился затылком к каменной плите.
   
   Вамира, ошарашенный, застыл на месте. Наверное, секунд десять он растерянно взирал на своего поверженного капитана и лишь затем поднял глаза на того, кто это сотворил. Но Гилоу после удара сразу же отвернулся и пошел к выходу. Он побаивался магистра и его сверхъестественных способностей. Боялся не за себя, а за свою жену и детей. Пусть, как и Далуф, он не слишком-то благоговел перед искусством чародейства, считая, что в большинстве случаев это обычное шарлатанство, иллюзия и темные суеверия необразованных крестьян, но всё же вполне допускал, что такой прославленный колдун, как Вамира, и вправду может наслать какое-нибудь проклятие и причинить вред людям даже с большого расстояния. И хотя ранее они никогда не встречались лично, Гилоу Асвиард опасался, что Верховный хранитель всё же каким-то образом может узнать его, и потому сразу же отвернулся, не желая, чтобы магистр вгляделся в его лицо.
   
   Через узкий проем нераскрытых до конца створок парадных дверей Ольмерик уже выводил Аяру. На левой руке он держал Саотре, женщина держала девочку. Князь, направляясь за ними, энергичным взмахом руки призвал Рона последовать их примеру. Молодой человек, не понимая, что происходит и кто этот странный гвардеец, сваливший с ног ужасного Далуфа, тем не менее быстро сориентировался и устремился к выходу, бесцеремонно потащив за собой своего господина. Эльнас Велонэ, еще минуту назад готовившийся к своей последней битве и прекрасно понимая, что у него нет шансов одолеть Вамиру в прямом столкновении, теперь задумчиво смотрел то на распластавшегося на каменных плитах капитана храмовой гвардии, то на Гилоу. Старый маг даже слегка улыбался, с иронией размышляя о том, как же всё-таки непредсказуема жизнь. «Вся наша самая великая мудрость — лишь жалкий тлен пред великим замыслом Господина Случая; все наши планы и расчеты даны Вселенной лишь на потеху», — отвлеченно и самозабвенно говорил он себе. «Ведь вроде бы всё уже было кончено, но поворот Колеса — и вот один из храмовых гвардейцев оказывается Северным королём. Король повергает в прах кровожадного предводителя дикарей, их колдун забывается в растерянности...» — думал Эльнас, покорно следуя за своим слугой к выходу.
   
   Покинув «Дом Голубого Солнца» и оказавшись в киклосе — широком коридоре, опоясывающем «Дом Сияния», центральный наос Гелиокона, — они увидели здесь около двух десятков младших жрецов, взволнованных слухами о происходящем в обители Эоса сражении. Ольмерик, Аяра и остальные замешкались, столкнувшись с пристальными взглядами молодых людей. И только Рон ничуть не растерялся. Принявшись закрывать одну из створок парадных дверей, он зычно закричал:
 — А ну, вернославные, навались! Маннаи совсем озверели. Надо их задержать.
 
   Младшие жрецы поспешили к нему на помощь.
   
 — Что там?! Как там?! — возбужденно спрашивали они, энергично прикладываясь к створкам и не смея бросить ни единого взгляда внутрь.
 — Тьма и ужас! Маннаи все сплошь ситаи оказались, специально подобрались. Вот с такенными ножами. Бог знает, как они пронесли их. Летают по храму и отрезают головы нашим братьям. Еще и шишей околдовали, открыли им врата зодиона и натравили их на нас. А шиши кого схватят, так живьём пожирают.
 
   Молодые люди бледнели, дрожали и осеняли себя солнечным знамением.
 — А капитан Далуф?
 
 — Погиб. Ему голову разбили и хребет вырвали. Капралу Мелунвину обе ноги откусили, когда его последний раз видел — он на руках к стене отползал. Если бы не Его Высокопреосвященство, нас бы всех уже вырезали. Магистр, хвала Ра-Адону, спалил многих спилантров и маннаев своим чудесным огнем. Но так обессилел от этих чудес, что у него кровь пошла из глаз и ушей.
 
   Жрецы слушали Рона раскрыв рты, внимая человеку, узревшему такие ужасы, с благоговением и трепетом.
   
 — Сам он спасся на галерее. Мы же вот схватили одну из маннаек, — он указал на Аяру, — дочь мастера Джеймира, главного священника Манна. Магистр повелел в заложниках её держать. Давайте, братия, статуи сбрасывайте и постаментами двери подпирайте. Если ситаи вырвутся — всему конец.
 
   Жрецы послушно бросились исполнять повеление. Рон начал руководить и указывать, куда и как подтаскивать постаменты. И хотя его товарищи с нетерпением глядели на него, ожидая, когда он присоединится к ним, Рон, словно и не собираясь никуда уходить, активно продолжал организовывать оборону дверей. При этом потчуя молодых людей всё новыми и новыми ужасами, которые якобы происходили в «Доме Утреннего Солнца».
   
 — Шиши совсем обезумели, хватают человека, впиваются клыками в лицо или шею и вырывают куски плоти. А среди ситаев-безбожников еще и некроманты оказались, так те мертвых поднимают и заставляют за себя сражаться. Лично видел, как один колдун заставил подняться погибшего капитана Далуфа и натравил его на гвардейцев.
 
   Младшие жрецы, и без того уже насмерть перепуганные, глядели на Рона округлившимися глазами, едва не забывая дышать.
   
 — Идемте! — наконец приказал Гилоу, и вся компания зашагала прочь по коридору. Рон, увидев это, торопливо пожелал жрецам удачи, порекомендовал особенно опасаться восставших мертвецов и побежал за князем и остальными.
 
   Они беспрепятственно проследовали обратным путем к Восточным вратам Гелиокона. Прошли через портик, мимо башен-пилонов и спустились по громадным ступеням на улицу. Несколько раз они встречали снующих туда-сюда гвардейцев и младших жрецов, но никто не попытался и не подумал останавливать их.
   
   На улице было многолюдно. Горожане, «желтоголовые», взбудораженные самыми дикими слухами, громко, возбужденно переговаривались, не зная, на что им решиться. Некоторые горячие головы предлагали немедленно идти в Гелиокон на помощь доблестной святой гвардии, другие же, наслушавшись о летающих ситаях-убийцах, порядком перетрусили и предлагали не вмешиваться в божественный ритуал «очищения» и во всём положиться на Верховного хранителя и его людей. А еще лучше — и вообще от греха подальше разойтись по домам. Вдоль храма то и дело перемещались группы гвардейцев, ибо был объявлен общий сбор. Но командиры все куда-то запропастились, и святые братья суетились без толку, пытаясь добиться друг от друга, куда и зачем им идти. В такой неразберихе Гилоу и остальные легко сумели покинуть храм, не привлекая особого внимания. Кое-кто бросил любопытный взгляд на женщину с голубой прядью и с маленькой рыжей девочкой на руках, но не более. Никто не посмел преграждать путь и устраивать допрос четырем гвардейцам.
   
   Они свернули в первый попавшийся переулок и пропали.   


   
   45

   Вамира безмолвно пронаблюдал, как за беглецами закрылись створки дверей парадного входа. С пола начал подниматься капитан Далуф. Гвардейцы, поваленные «пуштой», вставали, поправляли одежду и оружие и, растерянные и подавленные, собирались возле своего капитана. С галереи тем временем спускались новые святые братья, уже с копьями и луками. В «Доме Голубого Солнца» собиралась маленькая армия.
   
 — Катаон, — тихо позвал магистр.
 
   Патер поспешно обежал своего повелителя и встал пред его темные очи. Катаон Ямнус пытался приготовиться к смерти. Он хотел принять её достойно. С этим девятым «очищением» всё пошло не так, и хотя глубоко внутри он никак не хотел соглашаться, что это лишь его вина, он отлично понимал, что более подходящего субъекта для наказания за всё случившееся не найти и такого позора магистр ему не простит. Но Катаон терялся в догадках, зачем Раффа-сомник и его приспешники, переодевшись гвардейцами, явились в Гелиокон. Ведь старый маг прекрасно знал, что жрецы его ищут по всему городу, и тем не менее пошел на такой риск. Единственный ответ, который казался Катаону разумным, был тот, что Раффа явился сюда, чтобы убить Вамиру Онши — своего давнего заклятого врага. Может быть, именно этот летающий ситай, открывший врата зодиона, и отчаянный бунт маннаев как раз и помешали коварному замыслу колдуна. С ним было по крайней мере трое помощников, и наверняка они хотели подобраться поближе к Верховному хранителю и нанести подлый смертельный удар. Это представлялось Катаону весьма логичным. Маннаи и спилантры спутали их планы, и значит выходит, думалось ему, всё это в итоге, возможно, спасло жизнь магистру. Патеру хотелось рассказать об этом Вамире, но он не смел. Да к тому же он и сам понимал, что его выводы грешат некоторыми изъянами. Нет сомнений, что Раффа знает о «драконьей рубашке» магистра и понимает, что для обычного оружия Вамира неуязвим. Как же он тогда хотел расправиться с ним? Но с другой стороны, Раффа и сам колдун, который, как говорят, прожил на земле два века, и ему могут быть ведомы такие вещи, о которых он, Катаон, не имеет ни малейшего представления. Вполне возможно, Раффа знает средство убить магистра.
   
   Черные глаза Верховного хранителя неотрывно глядели на Катаону, и дух патера съеживался, уменьшался, никнул, падал в бездонную пропасть. Замирая от ужаса, Катаон ожидал, что вот-вот воздух вокруг него начнет теплеть, ему станет душно, жарко, а затем всей кожей он почувствует раскаленное дыхание пламени.
   
 — Помнишь, как у Валенты: «И знал я, что отвернутся они от меня. И всё равно глядел на них с любовью»? — произнес Вамира мягко и спокойно.
 
   Катаон в удивлении поднял на него глаза.
 — Vana est sapientia nostra(1), — усмехнулся магистр, — не правда ли, Катаон?
 
   Катаон не смел шелохнуться, он не понимал настроения своего повелителя.
 — Упустите сомника — головы поснимаю, — сказал магистр и, отвернувшись, зашагал куда-то к вратам зодиона.
 
   Несколько секунд Катаон стоял как окаменевший. Потом наконец ожил — он осознал, что магистр дает ему шанс. Он будет прощен, если изловит этого проклятого колдуна. Так он понял Вамиру.
   
   Преисполнившись великого духа надежды, он развернулся к поникшим святым братьям и принялся энергично отдавать распоряжения. Приунывшие было гвардейцы, получив ясную цель для своих действий, воодушевленно взялись за дело. Часть из них отрядили для поиска еще, возможно, живых маннаев и спилантров, и если таковые найдутся, их следовало убить на месте. Других озадачили сбором тел в одно место возле парадных дверей. После чего похоронная команда вывезет трупы за город, свалит в общую яму и сожжет. То, что люди будут похоронены как животные, никого не трогало — бунтари маннаи теперь ни в коем случае не считались полноценными людьми.


(1) Vana est sapientia nostra (лат.) - Тщетна мудрость наша.



   46
   
   Большая же часть гвардейцев была брошена в погоню за сбежавшим колдуном-сомником и его ряжеными приспешниками. Катаон припомнил, что они увели с собой еще и молодую женщину с детьми, и, поскольку она, судя по всему, с ними в сговоре, её также необходимо изловить и примерно наказать.
   
   Однако масштабная погоня тут же столкнулась с преградой. Створки дверей парадного входа не пожелали открываться. Гвардейцы в недоумении застыли перед ними. Все знали, что эти двери могут запираться только изнутри храма.
Капитан Далуф, весь залитый кровью и с расквашенной физиономией, с мечом в одной руке и кинжалом в другой, громко и яростно приказывал навалиться на двери сильнее. Капитана трясло от желания расквитаться с человеком, ударившим его, и потому он активнее прочих включился в преследование Раффы и остальных. Матерной руганью он побудил своих гвардейцев приложить больше усилий. С непонятным скрежетом створки поддались. С превеликим трудом святым братьям удалось добиться проема шириной в ладонь. Из коридора внутрь храма заглянуло несколько бледных лиц. И первое, что они увидели, — это обезображенного, чудовищного, огромного человека с мечом и кинжалом.

   Раздались крики ужаса:
 — Мертвяк! Некронт! Кадавр! Факелы сюда! Огня, огня! Огонь остановит его. Знамением эту погань осеняй, знамением!
 
   Коридор наполнился топотом и разноголосицей.
   
   Как только щель оказалась достаточной для того, чтобы в неё протиснулся человек, капитан ринулся вперед. Но с той стороны самые храбрые из младших жрецов принялись тыкать в него горящими факелами.
   
   В коридоре молодые голоса истошно кричали:
 — Изыди, отродье иргалово!
 — Отступись, нелюдь!
 — Вот же тварь богомерзкая!
 — В харю ему, прямо в харю суй!
 — Захлебнись огнем, гнусная падаль.
 — Сгори, мертвяк проклятый!
 
   Капитан, никак не ожидавший подобного приема, отступил. Придя в себя, он яростно заорал:
 — Вы что там, совсем ополоумели, недоноски сопливые?! Ганджи опять своей нанюхались или мозги сгнили от безделья?!
 
   С той стороны кричали:
 — Это идолище ещё и человеческим голосом говорит!
 — Тогда пусть имя бога назовет!
 — Некронты не могут произнести имя божье.
 — Изреки имя бога, чудище!
 
   Капитан, окончательно рассвирепев, снова бросился в проем, но теперь выставив руку с мечом вперед и махая им направо и налево. Брызгая слюной и богато перемежая речь матом, он дико орал:
 — Я вам щас изреку, я вам щас так изреку, гаденыши мелкие! Я вас ломтями нарежу, сучонки синие. В жопу вам эти факелы вставлю, будете у меня птицей Феникс по всему храму летать! — и дальше уже пошел сплошной мат.
 
   Младшие жрецы озадаченно переглядывались. Столь отборный матерный лексикон смутил их.
   
 — Вроде и правда капитан, — наконец сказал один из них.
 — Точно, — подтвердил другой, — никакой кадавр не сможет так сквернословить.


   
   47
   
   Пока Далуф штурмовал двери, Катаон приблизился к лежавшему на спине Ходейну, задумчиво глядя на торчавший из трупа меч.
   
   Поймав ближайшего гвардейца, патер приказал:
 — Иди позови дельву. Скажи, я жду её здесь.
 
   Молодой гвардеец спал с лица.
 — Да не бойся ты! — раздраженно воскликнул Катаон. — Ничего она тебе не сделает.
 
   О живущей при Гелиоконе дельве ходили нелепые слухи, вплоть до того, что она безнаказанно убивает людей и питается их плотью. Часть этих страшных россказней была умышленно распущена самими старшими жрецами, чтобы вся остальная братия держалась от этой женщины из Морского народа подальше. Дельва была умна, непочтительна, насмешлива и до ужаса бесстыжа. Старшие жрецы опасались, что столь своенравная девица может тлетворно влиять на неокрепшие умы. Но иногда это выходило боком, ибо гвардейцы и младшие жрецы теперь не желали даже приближаться к ней.
   
 — Живо! — гаркнул Катаон, и гвардеец помчался к галерее.
 
   После признания капитана живым человеком дело пошло быстрее. Тем более младшие жрецы, уразумев, что они пытались спалить не злобного восставшего мертвяка, а не менее злобного командира Храмовой гвардии, изо всех сил пытались искупить свой промах, работали с утроенным усердием, расчищая созданный же ими завал и освобождая двери.
   
   Катаон, стоя возле тела Ходейна, наблюдал, как его маленькая армия покидает «Дом Утреннего Солнца». Затем посмотрел на ушедшего магистра. Тот стоял возле лестницы, ведущей на зодион, и глядел куда-то вниз. Катаон то и дело вертел головой во все стороны, не желая быть захваченным врасплох той, за которой он послал. Но она всё равно приблизилась незаметно.
   
 — Ты звал меня, храмовник? — услышал он тихий, чуть шипящий голос за своей спиной и резко повернулся.
 
   Перед ним стояла высокая молодая женщина с длинными густыми искрящимися ярко-синими волосами. Он тут же ощутил знакомый, чуть покалывающий, слегка отдающий тиной запах морского побережья. Эта женщина с идеальной белой кожей, с безупречным овалом лица, с огромными, насыщенными изумрудным цветом глазами и яркими пунцовыми губками на первый взгляд казалась красивой. И не просто красивой, а нестерпимо соблазнительной.
   
   Но через секунду возникало стойкое ощущение нечеловечности её прекрасного облика. Неестественно совершенная кожа без единой родинки, поры, шрамика или морщинки; слишком длинный разрез глаз; невероятного размера зрачки; странные, шевелящиеся сами по себе синие волосы; всё время подрагивающие ноздри; и уж совсем пугающие белоснежные острые зубы за кроваво-красными губами. Вся эта красота уже больше не притягивала, а настораживала, пугала. На ней был длинный черный плащ с капюшоном из гладкой струящейся ткани, а под ним — свободное многослойное синее платье, скрывающее все линии фигуры. Но Катаон отлично знал, что её фигура совершенна. Ибо эта женщина, не имеющая никакого понятия о стыдливости, не раз купалась в храмовом озере совершенно обнаженной. Ничуть не заботясь о том, кто на неё смотрит.
   
 — Да, госпожа Лина, — сдержанно ответил патер.
 
   Он не любил эту женщину. Он и вообще не слишком симпатизировал Морскому народу, дельвам, считая их заносчивыми и самодовольными, постоянно кичащимися своей первородством и мудростью. Они так и называли себя — «Первые». Но эта дельва, по его мнению, даже среди своих сородичей выделялась особенной бесцеремонностью и высокомерным нравом. Она постоянно насмешничала над всеми жрецами и лишь по отношению к магистру проявляла уважение. Собственно, именно поэтому её и терпели здесь. Она была любимицей Вамиры Онши.
   
 — Ну-ну, храмовник, ты же знаешь, я слышу, как бьется твоё сердце, — сказала дельва бархатным голоском. — И сейчас оно заходится от ненависти ко мне. Это неприятно. Разве я в чем-то виновата перед тобой?
 
   Катаон знал, что отпираться бессмысленно — дельвы обладали нечеловечески чутким слухом и еще более невообразимым обонянием, с которым не могло сравниться даже собачье. Они всегда тонко улавливали все чувства и эмоции человека, и, как считалось, всё это они узнают именно через запахи. «Проклятая склизлая», — подумал он и тут же испугался, что она услышит его мысль.
   
 — Нет, госпожа Лина, ты ни в чем передо мной не виновата. Просто я не люблю тебя и твой народ. Это выше меня.
 
   Женщина улыбнулась, сверкнув своими острыми зубками.
   
 — Это естественно. Как лань может любить льва. Но отрадно, что ты находишь достаточно отваги в себе, чтобы сказать мне это в лицо. Так что тебе нужно, храмовник?
 
 — Твоя помощь. Видишь этот меч? — он указал на клинок, торчавший из капрала Ходейна. — Нам нужен человек, который держал его. Ты можешь привести нас к нему?
 
   Большие глаза Лины потемнели из-за расширившихся зрачков и посмотрели на патера, как тому показалось, с презрением.
   
 — Нет-нет, сэви, я знаю, что ты находишь людей по вкусу их крови, — поспешно сказал Катаон. — И я не стал бы тревожить тебя понапрасну. Но от Его Преосвященства я слышал, что тебе доступны и другие таланты. В том числе — найти человека, если он еще не слишком далеко, по вкусу вещи, которая касалась его тела.
 
   «Как собака», — мысленно добавил Катаон, усилием воли заставляя себя не отводить взгляда от больших черно-зеленых глаз.
   
 — Как собака? — усмехнулась Лина, и патер похолодел.
 
   Такое случалось нередко, когда дельва вдруг произносила то, что у него было лишь в голове. Катаон специально интересовался у магистра, способны ли дельвы читать мысли. Тот заверил его, что, конечно же, нет. Знать мысли других может лишь бог. А дельвы просто слишком чувствительны и умны и вполне могут догадаться, о чем думает человек, и порой дословно воспроизвести его мысль. «Тем более», — улыбнулся тогда Вамира, — «учитывая, насколько примитивны большинство из нас, это несложно. Ну разве ты, Катаон, не можешь догадаться, о чем думает животное?».
   
 — Так можешь или нет?
 
   Лина подошла к трупу, присела на корточки и склонила голову к мечу. Оглядела его, после чего приблизила лицо к эфесу и, высунув язык, медленно облизала рукоять. И этот тонкий плоский язык не слишком-то походил на человеческий. Катаон остолбенел.
   
   Дельва посмотрела на него и усмехнулась:
 — Что, патер, возбуждает?
 
   «Будь ты проклято, исчадие пучины морской», — подумал он и тут же испуганно замер: что, если она услышит и эту его мысль. В мгновение ока молодая женщина подскочила, взметнув свои свободные одеяния, и оказалась возле покрытого позолотой мужчины. Её синие волосы, двигаясь сами по себе, как тонкие щупальца, на мгновение прикоснулись к его лицу. Патер так резко отшатнулся, что едва не упал. Он прекрасно знал, насколько быстро дельвы способны перемещаться, но каждый раз Лина заставала его врасплох.
Катаон выпрямился и приосанился, постаравшись придать себе спокойный вид, дабы затушевать свой испуганный отскок.

 — Прекрати! Ты же знаешь, я не выношу, когда ты вот так прыгаешь на меня. И тем более касаешься меня этими... своими мерзкими «виссами». Зачем ты это делаешь?
 
   Лина словно в задумчивости разглядывала его.
   
 — Я обращаюсь с тобой честно, храмовник, и это почти уважение. Которого ты вряд ли заслуживаешь. Я могла бы заставить тебя бегать за мной, как кобель за течной сукой, и ты бы завывал от страсти ко мне. Но не думаю, что ты этого хочешь. Так что не скули, гомер.
 
 — Не смей называть меня «гомером»! Я тебе не какой-то служка абитор. Я второй человек в храме.
 
 — Второй? Это который всегда бьёт первого исподтишка ножом в спину, как только тот оступится?
 
   Катаон постарался взять себя в руки.
   
 — Я трачу своё время с тобой. Если ты не можешь нам помочь, ступай прочь.
 
   Лина усмехнулась.
 — Уймись, храмовник. Я танцую со звездами, а ты копаешься в отбросах — между нами не может быть понимания. Но помочь вам я могу. Я найду твоего человека. Кого ты уже отправил за ним?
 — Капитана Далуфа с его солдатами.
 — Далуф — отличный пёс. Он составит мне хорошую компанию.
 
   Развернувшись, она вышла сквозь парадный вход, где младшие жрецы всё еще расчищали коридор. При виде синеволосой женщины они тревожно замирали, а те, что были на её пути, поспешно шарахались в стороны.


   
   48

   Вамира подошел к лестнице, ведущей к зодиону. Сузив глаза, он долго смотрел на одинокую фигурку грязной лохматой старухи, неподвижно сидящей спиной к нему на нижней ступеньке. Наконец он чуть встряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и спросил:
 — Так и будешь там сидеть?
 
   Старуха никак не отреагировала.
   
   Вамира спустился на две ступени и сказал:
 — Ты ведь пришла, чтобы убить меня, не так ли? Так чего ждешь? Все уже ушли. Тебе никто не помешает.
 
   Пожилая женщина поднялась на ноги, повернулась к магистру, и тот увидел в ней ту же перемену, что прежде заметила и Аяра. Лицо женщины просветлело, разгладилось, чумазость и морщины исчезли, глаза стали больше и ярче. И теперь, несмотря на взъерошенные спутанные волосы и грязное штопанное-перештопанное рубище, она выглядела благообразной и спокойной.
   
   Вамира усмехнулся.
   
 — Надо же, целая пэри явилась за мной. Это лестно.
 
   Женщина поднялась на одну ступеньку.
 — Ничего не поделаешь, брат мой. Твоё время вышло. Я должна была прийти.
 
 — Это ты, что ли, и твой лесной сброд решили, что вышло? — с презрением поглядев на маленькую женщину, Вамира, словно сплюнув, добавил: — Сестра.
 
   Пэри отрицательно покачала головой.
   
 — Конечно, нет. Это начертано в той судьбе, что ты выбрал. И значит, это твоё решение. — Она поднялась еще на одну ступеньку.
 — Нет никакой судьбы, ведьма, — раздраженно произнес Вамира. — Astra inclinant, non necessitant(1). Надеюсь, ты еще помнишь латынь.
 — Я ничего не забываю, брат мой. Всё, что у нас есть, — это память. — Пэри сделала еще один шаг наверх.
 — В конце концов да, — согласился магистр. — Но ты напрасно явилась сюда. Сестра. Возвращайся обратно в чащу к своим вонючим оборванцам. Нюхай свои цветы, слушай гудение шмеля, восторгайся листом клёна, упавшим на гладь пруда, и каплей росы на стебле вьюна. В реальном мире тебе нечего делать.
 
   Пэри улыбнулась:
 — О, мой брат, ты как будто забыл всё, чему нас учили. Никто не живет в реальном мире. Каждый живет в своей иллюзии, сотворенной вот здесь. — Она прикоснулась к виску. — Помни об этом перед смертью. Так будет легче.
 
 — Я же просто испепелю тебя, — сердито ответил Вамира.
 — И тем самым, возможно, породишь то, что убьет тебя. Ab igne ignem(2).
 
   Магистр усмехнулся и покачал головой.
   
 — Честное слово, ты просто невозможна. Всю жизнь несёте какой-то бред с многозначительным видом и сочиняете себе глубокий смысл в каждом булыжнике из канавы. Со стороны это выглядит очень потешно, сестра. Медитация с важным лицом над коровьей лепёшкой.
 
   Пэри поднялась еще на одну ступень, потом еще на одну и еще.
   
   Магистр выставил перед собой правую ладонь.
 — Остановись.
 
   Пожилая женщина послушно замерла.
 — Прежде скажи мне, зачем ты пришла сюда как человек Манна? Манн ведь не твой бог, и тебе же плевать на маннаев.
 
 — Не говори так. Я никогда не делила людей на своих и чужих. А Манн, Шаммат, Бодда, Анур, Тарон, Водан и даже Господь Ра — это всего лишь имена для того, у чего нет названия, но тем не менее — для одного и того же.
 
 — Сие есть богопротивная ересь, сестра, — усмехнулся магистр. — И эту ересь следует искоренять. Но прежде ответь мне, пожалуйста, зачем ты хочешь убить меня?
 
 — Я не хочу тебя убивать. Я хочу положить конец твоим злодеяниям. Только это.
 
 — Злодеяниям?! — искренне удивился Вамира. — Господи, каким еще злодеяниям! Ты ведь вроде не дура и знаешь, что добро и зло — лишь две тени, отбрасываемые одной и той же реальностью под разным углом падающего света. Добро и зло — это человеческая выдумка, не более. Их сугубо эгоистичный взгляд на мир. Люди называют злом всё, что идёт вразрез с их желаниями. А всё, что совпадает с их желаниями, — это добро. Это ведь очевидно. Но если даже ты дура и действительно считаешь, что избавление Тилла от паразитов-маннаев — это зло, почему тогда ты явилась только сейчас, на девятое «очищение»? Если тебе хотелось спасать маннаев, пришла бы сюда еще на закате, перед первым «очищением», и покончила бы со мной.
 
   Старуха пожала плечами.
   
 — Всему своё время и место. Слушай, а ты давно видел Музыканта?
 — Столько лет назад, что даже не помню сколько.
 — Ты слышал его «Хрустальную мелодию»?
 
   Вамира отрицательно покачал головой.
   
 — Знаешь, я все-таки думаю, что он и есть наш бог. От этой его мелодии меня поднимало в небо. Слезы счастья лились из глаз, и ничего больше мне не хотелось в жизни. У меня было всё, и я знала всё. Если бы ты услышал ее, мы бы не стояли сейчас на этой лестнице, готовясь к смерти. Но мне ведь не убедить тебя отправиться со мной на поиски Музыканта, чтобы услышать его «Хрустальную мелодию»?
 
   Вамира снова отрицательно покачал головой. Его взгляд стал темнее.
   
 — Жаль, — сказала пэри. — Правда, очень жаль.
 — Музыкант не бог, — глухо произнес Вамира, — он всего лишь мастерски владеет деревяшкой с тремя струнами.
 — Ну почему. Он вызывает дождь, останавливает бури, разрушает горы, отводит саранчу, погружает в сон города, прогоняет крыс, колеблет океан. Вполне может статься, что и бог. Но всё это пустяки по сравнению с его «Хрустальной мелодией», поверь мне.
 
 — Я верю, — тихо сказал Вамира. И помолчав, вглядываясь в глаза пэри, добавил: — Прощай, Ясмина.
 — Прощай, брат мой, — ответила женщина и начала подниматься по лестнице.


(1) Astra inclinant, non necessitant (лат.) - Звёзды склоняют, но не принуждают.
(2) Ab igne ignem (лат.) - От огня огонь.



   49
   
   Воздух вокруг неё потеплел. Она сложила ладони на уровне груди и опустила глаза. Воздух быстро превратился в полуденный жар пустыни, а затем и в нестерпимое дыхание раскаленной железной печи. Но пэри спокойно поднималась выше. Вамира мрачно глядел на неё. Сосредоточенно и спокойно он создавал «сферу огня» вокруг маленькой женщины. Он рисовал у себя в голове имя огненной стихии на «звездном языке», мысленно создавал в голове систему силовых контуров, проходящих через каналы его тела и замыкающихся на точке концентрации где-то в животе пэри. И, насколько был в состоянии, накачивал эту систему энергией, которую он черпал в себе, как в бегущей океанской волне. Сурово и беспощадно он помещал старую женщину в центр кипящего вихря, он закручивал само пространство рядом с ней, заряжая его частицы и превращая в пылающий поток. Но творилось нечто странное. Воздух гудел, потрескивал, накалялся так, что Вамира мог уже сам ощущать его жар, но пэри, невредимая и улыбающаяся, сложив руки и опустив глаза, неспешно продолжала свой путь наверх.
   
   Вамира заволновался. Он стал произносить формулы «Огненного корпуса» вслух — последний раз он опускался до этого, наверно, еще в годы своего ученичества. Он принялся совершать движения руками и всем телом, помогая меридианам энергии выстраиваться по правильной траектории и увеличивая их пропускную способность. Пэри вся была окружена бело-синим пламенем, но она и сама словно светилась, и всё это разогретое до чудовищной температуры пространство просто обтекало её, как вода, струилось по её телу. Женщина сбавила шаг, будто и впрямь пробираясь через толщу воды. Но никакого вреда примыкавшая к ней вплотную субстанция, разогретая как вулканическая лава, судя по всему, не оказывала. И Вамира испугался.
Он всё отчетливее ощущал жар созданного им пламени. Этот сжигающий вихрь теперь приближался к нему вместе с пэри. Поспешно, нервно и суетливо он принялся разгонять и рассеивать сотворенное им раскаленное облако. Пэри была уже близко. Вамира, ощущая, как его окутывает пылающий воздух, тем не менее не смел шелохнуться. Пусть что угодно, но он не побежит позорно, как заяц, прочь от этой женщины. В последний момент она раскинула руки и припала к его груди. Магистр чуть не закричал — на него словно плеснули кипятком. Он перестал дышать, ибо горячий воздух обжигал носоглотку. Но резко перекрытые им каналы и оборванные контуры больше не питали колдовское пламя, и оно быстро таяло. Он успел вовремя остановить огненную стихию и почти не пострадал. Лишь дорогая роскошная туника на его груди обуглилась и расползлась, обнажив багровую обожженную кожу. Маленькая женщина, крепко обняв, прижалась к нему, будто он и вправду был её родным любимым человеком, с которым она прощалась, а он сам едва стоял на ногах — обессиленный и изможденный очередным приступом обратной реакции своего магического действа.

   Он глядел куда-то в пустоту над её головой и чувствовал, как рот заполняется кровью из лопнувших сосудов. Но он улыбался, улыбался как-то виновато и робко. За спиной его правая рука залезла в нужную прорезь в одежде и крепко сжала черенок старого галсонского ножа. Это было невыносимо унизительно, омерзительно, и он презирал сам себя, но не видел другого выхода.
   
   Нож! Самое подлое и самое великое оружие всех времен и народов. Когда-то очень давно где-то в безлюдной туруанской степи старый, весь исполосованный шрамами бродяга, по его утверждению — ветеран бесчисленных битв, воспевал хвалебную оду этой маленькой полоске стали, соединенной с кусочком деревяшки. Он утверждал, что нож изменил всю историю человечества. Что это такой же бесценный дар, как и огонь. Ибо нож — это Великий Уравнитель. Он сравнял слабых и сильных, удачливых и неудачников, богатых и бедных, трусливых и отважных, мужчин и женщин, детей и взрослых. Он сделал слабого гладкокожего беззащитного человека таким же опасным и могучим, как медведь и тигр. Если у тебя есть нож и ты достаточно решителен, чтобы использовать его, ты наравне со всем этим миром. Хрупкая женщина одним легким ловким ударом остановит огромного сильного мужика. Какой-нибудь хилый мальчишка одним уверенным движением зарежет могучего, как медведь, разбушевавшегося пьяницу-отчима. Жалкий тщедушный нищий одним взмахом рассечет брюхо какого-нибудь жадного толстосума-кровопийцы. Никому нет спасения от ножа. Владыка мира и непобедимый воин-герой так же беззащитны перед ним, как и последний вонючий босяк и оборванец. Самый великий царь, пророк и колдун бессильны против ножа. Ты можешь сколько угодно окружать себя стенами, телохранителями, заковывать свое тело в броню и кольчугу, но всё будет тщетно. Рано или поздно нож придет за тобой. Когда ты задумаешься о чем-то, отвлечешься, поддашься сну, вину, женщинам, где-нибудь в полумраке, в темноте, при звездном свете, через едва заметную щель, из рукава, из-под плаща, из-за угла, откуда-то со спины, сбоку нож обязательно достанет тебя. Проскользнет, как змея, и вонзится в сердце, в печень, в легкое, коверкая и умерщвляя живое тело. Нет от него спасения.
   
   И главный совет бродяги был таков: если ты только не полный дурак или законченный трус, всегда имей при себе нож. Неважно, насколько высоко ты поднялся, какой мудростью, силой и властью одарила тебя судьба, держи за пазухой нож. Однажды, может, всего лишь раз за всю жизнь, он пригодится тебе, и в этот самый момент он уравняет твои шансы со всем этим миром. И, возможно, тогда, много лет назад, Вамира и верил в это. Но сейчас, над людьми и их законами, на вершине человеческой пирамиды, где единственный руководящий принцип — собственные желания, владея Гелиоконом, да и всем Тиллом, он презирал подобные парадигмы. Нож — всего лишь жалкая игрушка, звериное орудие, примитивная заостренная палка, нечто из мира жалких и убогих люмпенов, тех, кто так и не смог хоть как-то отдалиться, подняться от неразумного животного. Но он продолжал носить на спине тот самый галсонский нож, что когда-то подарил ему старый туруанец. Он вытащил оружие и начал поднимать руку, намереваясь перерезать старухе горло. Пэри подняла голову и, глядя на него снизу вверх, сказала: «И-то-на агн хола бэ холи». Он не понял, что это значит, он только узнал язык. Так говорили на родине Ясмины, в далекой южной стране Айран. Он быстро, без колебаний просунул клинок ей под подбородок и разрезал шею. Кровь хлынула ему на грудь. Но он не отстранился, не оттолкнул умирающую женщину, а так и стоял, отчужденно и неподвижно, пока она отвратительно дергалась, булькала и захлебывалась, медленно оседая на пол. Когда она окончательно затихла у его ног, он развернулся и пошел прочь.


   
   50
   
   Он больше не думал об этой старухе — она была недостойна этого. Убрав окровавленный нож обратно в ножны за спиной, он спокойно шел по обезлюдевшему «Дому Утреннего Солнца», невозмутимо переступая через мертвые тела людей и спилантров. Пожалуй, это главное умение мудрого человека, с улыбкой сказал он себе. Не думать о том, о чём не хочешь думать. Это сложнее, чем любая на свете магия.
   
   Он вышел в киклос, недовольно покосился на сваленные статуи и постаменты и направился во внутренние покои Гелиокона, куда вход простым смертным был заказан. Пройдя длинными сумрачными коридорами и галереями комнат в роскошном убранстве, которое скорее подобало дворцу какого-нибудь монарха, чем божьему храму, он оказался в своих личных покоях. В приемном холле, за длинным столом, освещаемым двумя большими масляными лампами, сидел Брибёрн — его личный секретарь. Это был невысокий полноватый человек с круглым широким лицом и большой сияющей лысиной. На первый взгляд — невзрачный, ничем не выдающийся человек, глупый, подобострастный, растолстевший на сидячей работе служка. Но Вамира отлично знал, что это не так и какой недюжинный ум скрывается за этими маленькими неприятными глазами странного водянистого оттенка, словно подслеповатыми. Но и это было неправдой — Брибёрн всё прекрасно видел и подмечал. Он служил личным секретарем Вамиры уже более двенадцати лет, и магистр давно уже признал его незаменимым человеком.
   
   Брибёрн был умен, он отлично знал математику и философию, производил в уме вычисления с большими цифрами, владел семью языками, обладал глубокой цепкой памятью, элегантным каллиграфическим почерком, скорописью, невероятной усидчивостью и терпением. И именно он по сути управлял всеми финансами Гелиокона, держа у себя в голове все денежные потоки, ничего не упуская и всегда зная, где и как можно сэкономить или, напротив, получить лишний барыш. Но при этом он всегда оставался в тени, вёл себя скромно и услужливо по отношению не только к Верховному хранителю, но и прочим старшим жрецам. Хотя, как подозревал Вамира, Брибёрн уже давно богаче многих из них и в душе, конечно же, испытывает к ним презрение. За эти 12 лет магистр столько раз убеждался в неоспоримой полезности секретаря и для храма в целом, и для себя лично, что давно уже перестал пытаться проверять его и подлавливать на каких-нибудь махинациях. Вамира видел, что Брибёрн отлично знает своё место и никогда не позволит себе поднять голову выше, чем ему положено. Это импонировало магистру. Сам Брибёрн не имел никакого жреческого сана, никогда особо не интересовался религией, оставался равнодушным к любым божественным таинствам, откровениям и мистическим духовным практикам, ничуть не впечатлялся любыми магическими экзерсисами, и вообще, как с усмешкой думал про себя Вамира, являлся по сути своей еретиком и безбожником. Но истинно верующих, фанатичных и придурковатых было хоть пруд пруди, а такого ценного еретика днём с огнем не сыщешь. И Вамира честно признавался себе, что ни за что не променяет этого «безбожника» и на сотню своих братьев по вере.
   
   При появлении магистра секретарь живо поднялся со своего места и поклонился. Как и подобало. На полном маслянистом лице Брибёрна не отразилось и тени удивления внешним видом Верховного хранителя. Весь залитый кровью, с огромной обуглившейся дырой на некогда белоснежной тунике, с оголенной ярко-красной обожженной грудью, в потеках позолоты и пота, изможденный и с воспаленными глазами, со струйками крови, стекающими из уголков рта, — магистр определенно выглядел необычно. Но вышколенный секретарь и бровью не повёл. И за это Вамира любил его тоже.
 — Отрадно видеть тебя на рабочем месте в столь неурочный час, — с улыбкой сказал магистр.
 
   Секретарь поклонился еще ниже, как бы выражая благодарность за похвалу.
   
 — Я буду у себя.
 — Ваше Высокопреосвященство, позвольте уточнить.
 
   Магистр остановился.
   
 — Как нам следует поступить с госпожой Фаризой? Она по-прежнему отказывается отвечать на наши вопросы. Стоит ли нам проявить настойчивость?
 
   Вамира не помнил этого имени, но это было айранское имя, и его мысли снова вернулись к пэри. Он потратил некоторое время, чтобы снова выкинуть её из головы. Секретарь терпеливо ждал ответа.
   
 — Напомни-ка мне, кто это.
 — Супруга Рыжего Демона, с которой он тайно обвенчался более шести лет назад.
   Магистр молча глядел на своего секретаря.
   
 — Рыжий Демон — Данон Гермис, третий, самый младший сын Вероники Рыжей, — торопливо пояснил Брибёрн. — Единственный оставшийся в живых из своих братьев.
 
 — Ах, ну да, — равнодушно произнёс магистр. — Но какое нам до этого дело? Это проблемы далифийцев. «Черная птица» заплатила нам, чтоб мы нашли её. Она у нас. Завтра отдадим им. Пусть они и проявляют настойчивость.
 
 — Конечно, мой господин. Но разве не следует нам узнать всё, что только можно, про их детей, которые по закону крови являются прямыми потомками королевы Вероники? В свете последних событий в Далифии такая информация представляется невероятно важной. И кто знает, как она в будущем может пригодиться нам.
 
   Магистр усмехнулся, разглядывая своего секретаря. «Ну конечно, его не интересуют скучные проповеди и занудные молебны», — подумал он, — «политика — вот его стихия». Видя благодушное выражение лица Верховного хранителя, Брибёрн решил упрочить свою позицию:
 — Мастер Аким осмотрел её и утверждает, что госпожа Фариза рожала по крайней мере один раз.
 
   Лицо Вамиры приобрело озадаченное выражение.
   
 — То есть как — осмотрел?
 
   Но только секретарь открыл было рот, чтобы объяснить, магистр, резко подняв правую ладонь, остановил его:
 — Нет! Молчи. И знать не хочу, куда он там и что смотрел. Вы где взяли её?
 
 — Гвардейцы привезли в клетке с другими маннаями.
 — Ну а гвардейцы где её взяли? Когда они её брали, с ней были дети?
 — Не могу знать, Ваше Высокопреосвященство.
 — А в повозке с ней были вообще какие-нибудь дети?
 — Об этом мне ничего неизвестно, Ваше Высокопреосвященство.
 — Плохо, Брибёрн, плохо. Ну да бог с нею. Оставьте её в покое. Это, как я уже сказал, дела далифийцев. — И магистр направился в свои покои. — Да, и еще. Организуй уборку в «Доме Эоса». Чтоб к восходу там можно было ходить и не запинаться о трупы.
 — Будет исполнено, мой господин.
 
   Уже взявшись за дверную ручку, магистр остановился и, поглядев на секретаря, словно с некоторым сомнением проговорил:
 — И еще. Все трупы можете свалить в одну яму и сжечь. Кроме одного. Возле лестницы в зодион лежит старуха с перерезанным горлом. Её следует похоронить как старшего жреца в усыпальнице в Восточной стене. На плите должен быть золотой солар и надпись «Сестра Ясмина».
 — Всё будет исполнено, мой господин.
   И Вамира Онши не сомневался, что будет.


   
   51

   Аяра и остальные, растянувшись в маленькую колонну, быстро шагали по темной улице, иногда входя в круг света от масляного фонаря и затем снова пропадая во тьме. Впереди всех, как предводитель, шел молодой гвардеец, Аяра запомнила его имя: Рон. Именно ему передали детей, когда она стояла на коленях у зодиона, и именно он убил капрала, занесшего над нею меч.
   
   У Аяры отваливались руки и разламывалась спина. Крохотная Ная, казалось, стала весить пудов пять. Аяра то и дело подбрасывала девочку, чтобы поудобнее её перехватить. Наконец она поняла, что еще пара-тройка минут такой быстрой ходьбы, и она просто выронит ребенка. Аяра на ходу пересадила Наю себе на бок, выставив правое бедро и создавая для девочки живую опору. Она заставила Наю обхватить свою талию ногами. Вес ребенка перераспределился, уйдя с затекших рук на крепкую тазовую кость. Аяре стало легче держать ребенка, но неудобнее идти. Она в очередной раз оглянулась, проверяя, как там Саотре. Молодой, рослый, могучий белокурый мужчина, легко подхвативший Саотре в храме, теперь усадил мальчика себе на шею, и Саотре, держась за голову мужчины и проносясь высоко над тротуаром, казался вполне довольным. Светловолосый мужчина перехватил взгляд Аяры и ободряюще улыбнулся. У мужчины было приятное открытое лицо с большими, распахнутыми, почти детскими глазами. При этом правую половину его лица перечеркивал глубокий вертикальный шрам, начинаясь с высокого лба и заканчиваясь в центре щеки. Гладкая, розовая плоть рассекала бровь и уходила под скулу, чуть стягивая кожу вокруг глаза. Аяра осторожно улыбнулась в ответ и отвернулась.
   
   Она всё еще не имела ни малейшего представления, кто её новые спутники, и это сильно тревожило её. Кто они такие? Куда ведут её и детей? Они спасли её от неминуемой расправы в проклятом Гелиоконе и помогли бежать, но что дальше? Она удивилась самой себе: её ничуть не покоробило, что святой храм она называет проклятым.
   
   А ещё этот странный старик. Магистр назвал его «Раффа-сомник». Кто он такой, этот Раффа-сомник, и что делал в храме, переодевшись гвардейцем? А трое остальных — его помощники? Разумно ли ей и дальше оставаться с ними? Не в силах прийти ни к какому решению, чувствуя себя до предела измотанной и усталой, она лишь крепче прижимала к себе рыжую девочку. Как бы там ни было, её главная задача — спасти двух своих детей. Аяру ошеломило, что Наю она тоже воспринимает как свою. Она вспомнила красивую молоденькую мать Наи. Что с ней сталось? Что жрецам вообще было нужно от неё? У Аяры на миг засквозил холод по спине от дурного предчувствия: что если, взяв Наю, она впуталась в какие-то чужие опасные дела? Но она сразу же отмела эти переживания. Наи от силы четыре или пять лет, такая кроха не в ответе за любые интриги взрослых, и она должна жить свободной и счастливой, как и всякий ребенок. И она, Аяра, сделает всё, что в её силах, чтобы так оно и было. Мать Наи попросила спасти её, и Аяра, приняв в ту секунду ребенка, всё равно что дала обещание. Она теперь ни за что не отступит от него. Она будет заботиться о девочке и отдаст ребёнка только её матери.
   
 — Trahuntur pedibus! — воскликнул Рон и встал как вкопанный. — Приплыли.
 
   Аяра, едва не налетев на его спину, снова перехватила Наю на руки. Обойдя Рона, Аяра увидела, что перед ними глухая кирпичная стена с высокими воротами. На столбах ворот висели два фонаря, разливающие вокруг себя яркий желтоватый свет. Это явно была ограда какого-то богатого дома. У стены стояла резная скамейка с чугунными окантовками. Слева и справа тоже темнели высокие стены, прохода не было.
   
 — Что это? — спросила Аяра.
 — Это называется тупик, сэви, — ответил Рон. — Тупик — это когда нет выхода.
 
   Аяра насупилась.
   
 — Я имела в виду, что это за дом, господин Рон. Мне казалось, вы знаете, куда идете. Вы так уверенно шагали вперед.
 — Да если бы этот олух знал, куда идёт, мы бы не оказались в Гелиоконе, — проворчал Эльнас Велоне и со вздохом опустился на скамейку. — Но клянусь прелестным задом Дилоны Семипрядной, самое время передохнуть. У меня сейчас сердце из груди выскочит.
 
   Аяра поглядела на него с недоумением. Дилона, полулегендарная распутная дева, жившая якобы лет триста назад в Тилле, была известна своими непристойными похождениями и почиталась за то, что некогда, при захвате Тилла касситами, очередным племенем варваров, Дилона соблазнила их вождя, увлекла его в шатер на любовное ложе, где и задушила его собственными волосами. Но какой бы доблестной ни была эта народная героиня, Аяра всё же не ожидала, что пожилой человек станет клясться её прелестным задом.
   
 — Вы несправедливы ко мне, майрефу, — обиженно произнес Рон. — Вы же знаете, тогда мы заблудились исключительно из-за звезды в посохе старого греховодника.
 — Ты что, не видел этой стены издалека? — спросил Ольмерик, приблизившись.
 
   Рон насмешливо поглядел на него.
 — Да будет тебе известно, белокурая недоросль, что большее из того, что нас окружает, — всего лишь иллюзия. И эта стена вполне может статься только у тебя в голове. Ты можешь пройти сквозь неё. Правда. Просто отринь все сомнения, почувствуй единение с изначальным, сбрось оковы рассудка и иди. Попробуешь?
 
   Аяре стало не по себе. Этот странный Рон откровенно насмехался над симпатичным ей молодым мужчиной, и по хмурому лицу последнего было ясно, что это ему не по нраву. Аяре совсем не хотелось, чтобы мужчины перессорились.
   
   Она быстро приблизилась к светловолосому гиганту и, прикоснувшись к его руке, спросила:
 — Вам не тяжело, мой господин, нести моего сына?
 
   Лицо молодого человека тут же смягчилось. Он улыбнулся:
 — Ну что вы, сэви, ничуть. Я мог бы и вас всех троих нести, и мне было бы это лишь в радость.
 
   Aяра тоже улыбнулась и смущенно опустила глаза.
 — Слушай, дружище, — сказал Рон, — может, тогда меня и моего хозяина возьмешь? А то мы просто с ног валимся.
   Он засмеялся.
   
   Aяра испугалась, что огромный рослый мужчина выйдет из себя. Но он ничего не сказал и даже не посмотрел в сторону насмешника. Эта его сдержанность вызвала в женщине еще большую симпатию.
   
 — Нет, ну правда, мы же все братья по храму, — не унимался Рон, — так неужели наш возлюбленный молодой брат не поможет двум своим старшим братьям, на которых старость уже возложила свою скорбную длань? Вы согласны, майрефу?
 
 — Оставь его в покое, — проворчал Эльнас. — У норвингов совсем плохо с чувством юмора. Он зарубит тебя и глазом не моргнет.
 
   Аяра снова уставилась на человека, на шее которого сидел её сын. Ну конечно же, старик прав, этот молодой мужчина — норвинг. Высокий, могучий, белокурый, с широким открытым лицом и большими глазами. Аяра напряглась: но ведь все норвинги — безжалостные разбойники и пираты. От их грабительских рейдов и набегов страдала вся Алинтея. На своих сосновых ладьях они доходили даже до южного побережья Рунады, то есть до Шиены и Тилла, а если верить слухам, то и до Мараны и до самих Кайхорских островов, где вступали в битвы с местными пиратами. Все норвинги — грубияны, пьяницы, варвары самого дикого и необузданного нрава. Они рубят врагов огромными топорами, пьют человеческую кровь и отвар из дурманных грибов, едят сырую оленину, постоянно мажутся тюленьим жиром, спасаясь от гнуса, которого полно в их краях, одеваются в медвежьи шкуры, не бреют бороды, никогда не моются, страшно воняют и рычат как звери. И такому человеку она доверила своего сына? Правда, от этого молодого норвинга не воняло, он не рычал и у него не было бороды и огромного топора. Забрать у него Саотре? Аяре стало стыдно.
   
   Она вспомнила, что должна еще кое-что сделать, и повернулась к Рону.
   
 — Прошу простить меня, сэвир Рон, за то, что не сказала вам этого ранее. Я от всего сердца благодарю вас за то, что вы так самоотверженно вступились за меня и спасли мою жизнь. Я в неоплатном долгу перед вами и буду молить Всемогущего Манна, чтобы он даровал вам удачу и многие лета. — Она склонила голову.
 
   Рон с удивлением поглядел на женщину. Но быстро пришел в себя.
   
 — О, это совершенно излишне, сэви. Для меня было огромным удовольствием вогнать клинок в этого толстомясого капрала, Фенрир его сожри.
 
 — Но жрецы Ра-Адона вам этого никогда не простят, сэвир. Они будут искать вас всюду и всегда. — Аяра была взволнована. — Они назначат за вас награду, и за вами будут охотиться бутчеры.
 
 — Серьёзно?! Как же мне отрадно слышать, что вы так переживаете обо мне, о моя возлюбленная сестра. — Рон оглядел фигуру молодой женщины с недвусмысленной плотоядной заинтересованностью.
 
   Аяра смешалась, не понимая, что у него на уме.
   
 — Почему вы называете меня сестрой? Разве вы — человек Манна?
 — Не-е... я его человек, — он указал на старика.
 
   Аяра отвернулась от Рона и подошла к скамье:
 — Вы позволите, мой господин?
 
   Эльнас подвинулся в сторону, освобождая ей место. Аяра села и с облегчением спустила девочку с рук, усадив её рядом с собой.  Ная тут же привалилась к её боку и обняла за живот.
   
   Стоявший до этого в стороне Гилоу Асивард приблизился к скамье. Он поглядел на Рона и старика.
   
 — Кто вы такие и что делали в храме?
 
   Рон насмешливо хмыкнул:
 — А вы кто такие и что делали в храме?! И за что разбили морду лица такого славного гвардейского капитана, вся и вина которого только в том, что он убивал иноверцев? Разве в нашей прекрасной стране за такое уже дают в морду? Что за дикость вообще?
 
   Гилоу с интересом посмотрел на Рона.
 — Я могу задать тебе тот же вопрос. Зачем ты убил этого капрала?
 — Это должно быть очевидно умному человеку. Он хотел зарубить приглянувшуюся мне девицу. Роскошные светлые волосы, большие зеленые глаза, милый носик, высокая крепкая грудь и умопомрачительные длинные ноги. За такое убивают в любой цивилизованной стране. Вот, погляди. — Рон радостно указал на стройную женскую ногу в кремовом чулке.
 
   Аяра до этой секунды не замечала, что ткань юбки сбилась и в глубоком боковом разрезе всем желающим видна её правая нога до самого бедра.
   
   Повисла странная тишина. Аяра сидела и смотрела куда-то в землю, не представляя, как ей реагировать, и потому предпочтя вовсе не реагировать. Она лишь поправила ткань юбки, укрывая правую ногу.
   
   Саотре попросился вниз, и Ольмерик спустил его на землю. Мальчик подошел к скамье и сел, втиснувшись между матерью и стариком. Аяра обняла Саотре за плечи и прижала к себе. Эльнас, вынужденный сдвинуться к самому краю, что-то проворчал на незнакомом языке. Саотре недружелюбно поглядел на него.
   
   Гилоу встал напротив старика, пристально вглядываясь в сумрачное лицо пожилого человека.
   
 — Может, тогда ты мне скажешь, что вы делали в храме? Раффа-сомник.
 
 — Могу задать тебе тот же вопрос, — хмуро ответил Эльнас. — Но, впрочем, я догадываюсь. Ты пришел узнать, на что именно ты обрек этих несчастных маннаев. — Он кивнул на женщину рядом с собой. — Не так ли, домин?
 
   Аяра с удивлением посмотрела на князя. Ольмерик подошел ближе, словно собираясь защищать своего сюзерена.
   
 — Ты знаешь, кто я такой?
 
   Эльнас усмехнулся.
 — Конечно, князь. Твоё чеканное надменное лицо трудно забыть. И хотя в последний раз, когда я тебя видел, ты был значительно моложе и стройнее, я узнаю тебя. Рыжая Вероника называла тебя «мой северный король». Ты был одним из её любимых рыцарей. Тебе даже доверяли держать стремя, когда королева садилась на свою драгоценную кобылу Эльзару. Но минуло всего каких-то тридцать лет, и вот уже славный «северный король», растолстевший и бородатый, вырядившись в поганое тряпьё храмового сброда, шляется с разбухшим от вины сердцем по ночному городу и смотрит, как режут жалких иноверцев, которых его армия заперла в этом проклятом городе. Да еще и этого юного норвинга с собой притащил. Ему-то зачем всё это видеть?
 
   Маленькая группа людей впала в безмолвие. Рон и Аяра с изумлением таращились на князя. «Так, значит, я не ошибся», — радостно подумал Рон, с любопытством разглядывая повелителя Линуэвии.
   
   Аяра не отрывала глаз от Гилоу Асвиарда, не до конца понимая, кто он такой. Раффа говорил о событиях тридцатилетней давности, и это ей казалось странным. Этот «северный король» не казался ей настолько старым, разве что он служил Веронике Рыжей совсем еще юношей. И что могло значить «северный король»? Насколько ей было известно, на север от Рунады раскинулась лишь одна бескрайняя дикая Валханна, доходящая до самого Ледового океана. Правда, где-то там, на севере Валханны, в землях, именуемых Нортгардом, жили норвинги. Она посмотрела на Ольмерика, потом снова на Гилоу. Неужели он владыка всего Нортгарда?! Вождь всех этих диких норвингов? Колдун назвал его «князем». Аяра припоминала, что это вроде бы какой-то далифийский титул, а княжество — это что-то наподобие Рунадского доминиума, то есть огромного земельного владения под властью доместика в составе империи. И, видимо, князь немногим отличается от короля в своём княжестве. Но где именно находится княжество этого князя?
   
   Но Аяра быстро очнулась от своего восторженного любопытства. На неё накатила неприязнь. Этот Раффа сказал, что армия этого человека заперла маннаев в Тилле, и князь этого не отрицает. Значит, он один из тех негодяев, кто помогает жрецам расправиться с маннаями. Она вспомнила своё жгучее желание плюнуть в глаза стратигу Хакто, командующему Тиллским гарнизоном. Что ж, Хакто здесь нет, а вот этот «северный король» есть. Встань и плюнь в глаза ему! В эту секунду зашевелилась Ная, и Аяра с облегчением отвлеклась от своих мыслей и обратила свой взор к малышке, которая пыталась устроиться поудобнее.
   
 — Ты очень умен, Раффа, — сумрачно проговорил Гилоу.
 
   Старик махнул рукой:
 — Был бы умён, не сидел бы тут с вами.
 — Как вы намерены были выбраться из города? — спросил у него Гилоу.
 — Какая теперь разница, — неприветливо ответил Эльнас. — Сейчас, я думаю, нам самое лучшее — расстаться и каждому идти своей дорогой.
 
   Аяра испуганно посмотрела на него. Ей меньше всего хотелось сейчас остаться одной с двумя детьми на улицах города. Страшно даже представить, что сотворит с нею и её детьми любая встречная банда «желтоголовых» или гвардейцев.
   
 — И всё-таки, как вы хотели выйти из города? — настойчиво повторил Гилоу. — Я полагаю, вы переоделись в гвардейцев, желая под их видом свободно пройти через Тилл. Но куда вы направлялись? Вы же несомненно знали, что город окружен войсками и на выходе из Тилла вас проверят, допросят и скорей всего разоблачат. Прости, сомник, но гвардеец из тебя — как из топора седло.
 
   Старик пожевал губами.
 — К чему все эти расспросы? Выбрались из Гелиокона — и слава богу. Теперь пусть каждый поступает как хочет.
 
   Гилоу некоторое время пристально глядел на колдуна, словно оценивая его.
 — Я желаю, чтобы вы помогли этой женщине и её детям выбраться из Тилла. Поэтому и хочу знать, какой у вас был план.
 — А я желаю быть вечно молодым, но почему-то всё равно выгляжу как старая ветошь.
 — Этой женщине надо помочь.
 
   Старик поглядел на Аяру. Та опустила глаза. Она не видела его лица, но как будто чувствовала, что он смотрит на неё с неприязнью.
 — Что ж, я не спорю, — пробурчал Эльнас, — девица в беде, и помочь ей — дело доброе. Но почему бы вам не взять это на себя, о, благородные мужи севера?
 
   Аяре было унизительно слушать эти препирательства, но она не смела и пикнуть: ей необходима помощь кого-то из мужчин.
   
   Гилоу молчал, и старик снова сказал:
 — Так почему бы тебе, домин, не взять молодую госпожу и двух её прелестных ребятишек с собой? Я уверен, что ей не найти более безопасного места, чем твой походный шатер посреди твоей доблестной армии. Ведь ты же пришел сюда со своей армией, не так ли? Чтобы помочь не менее доблестной рунадской армии держать маннаев внутри этого проклятого города.
 
   Гилоу спокойно ответил:
 — Я слышал, что Королева Вероника одно время держала при себе некоего проходимца, выдавшего себя за искусного лекаря. Кое-кто называл его сомником. Он пользовал её безумного мужа — Бонару Косматого. К тому времени Бонара уже года два как с пеной у рта кидался со своим огромным мечом на всё, что движется, ему повсюду виделись то демоны, то чудовища, он твердил, что они подбираются к нему со всех сторон и расчесывают когтями его кожу. И вроде как лечение этого лекаря заключалось в том, что он погружал короля в долгий беспробудный сон, на то он и сомник. И, как говорят, однажды он долечил Бонару до того, что тот просто не проснулся. Потом Её Величество Вероника Рыжая еще долго искала этого сомника по всей Далифии, желая достойно вознаградить его за все его лекарские умения.
 
 — Какая трагическая история! — ужаснулся Рон. — И что же, славная Вероника нашла этого проходимца?
 — Насколько я знаю, нет.
 — Так я и думал, — с грустью заключил Рон. — Возмездие свершается лишь в легендах и сказках. В реальной жизни все негодяи и проходимцы остаются безнаказанными. Хотя, с другой стороны, я слышал, что этот Бонара Косматый был жутким пьяницей, пил как не в себя. И умер от того, что однажды упился настолько, что захлебнулся во сне собственной блевотиной.
 
   Гилоу посмотрел Рону в глаза.
   
 — Это неправда. Эти грязные слухи распускали люди, завидовавшие Бонаре. Бонара не был пьяницей. Он был достойным человеком, но, к сожалению, его поразил умственный недуг. Рыжая Вероника хваталась за любую надежду спасти любимого мужа, и этот сомник внушил ей эту надежду, выдав себя за великого лекаря и продемонстрировав несколько фокусов. Но, как это часто бывает с лекарями, он оказался подлым мошенником и шарлатаном и вместо исцеления свёл короля в могилу.
 
 — Какой же мерзкий негодяй этот лекарь! — воскликнул Рон с негодованием. — Те, кто наживаются, продавая надежду отчаявшимся людям, — самые гнусные подлецы на свете. Жаль, что королева Вероника не поймала его. Вы согласны, майрефу?
 
   Эльнас не ответил.
   
   Гилоу поглядел на старика.
 — Но я уверен, что этот гнусный негодяй не обрёл счастья. И если даже он всё ещё жив, то, уверен, его презренное жалкое существование нельзя назвать жизнью.
 
 — Полностью с вами согласен, князь! — сказал Рон. — Таким подонкам не обрести счастья в жизни, сколько бы денег они не получили. Но, думаю, он всё-таки давно уже издох. Столько лет прошло.
 
 — Я не понимаю, как всё это связано с тем, что ты не можешь взять эту девицу с собой? — спросил Эльнас.
 — Никак. Ты прав, сомник, я пришел сюда со своей армией. И моя армия помогает держать маннаев внутри этого проклятого города. Именно поэтому я не могу взять эту женщину с собой. Меня и моих людей взяли в оборот, и провести в лагерь маннайку мне не позволят. Генерал Хакто слишком уж ретиво исполняет возложенные на него обязанности.
 
 — Какая прелесть! — усмехнулся Эльнас. — Благородный «северный король», верный светлоокий рыцарь прекрасной королевы Вероники, отважный и гордый, принципиальный и щепетильный, теперь занимается тем, что помогает вооруженным безжалостным ублюдкам мучить и истреблять беззащитных невинных людей, отдает на заклание желтоголовым подонкам молодых дев и малых детей, — он кивнул в сторону Аяры. — И после этого еще так пламенно осуждает какого-то там шарлатана-лекаря в какой-то замшелой древней истории о смерти короля, про которую и сам ничего толком не знает. Клянусь черными водами Ахерона, это забавно.
 
 — И не говорите, майрефу! — снова влез Рон. — Такой с виду приличный человек, с бородой. А так низко пал. По самую макушку замарался в крови невинных маннаев, а теперь еще и готов бросить в беде эту славную женщину с длинными красивыми ногами и её милых детишек. Просто в голове не укладывается.
 
   Аяра не выдержала и подняла голову. Но посмотрела почему-то на Ольмерика, прямо в глаза. Странно, но она как будто больше не видела его длинного вертикального шрама, прочерченного сверху и снизу от правого глаза.
   
 — Я прошу у вас прощения, мои господа, что я и дети доставили вам всем столько хлопот и вынудили вас к этому неприятному разговору. Я не смею претендовать на большую помощь, чем вы все уже оказали мне и моим детям. Прошу вас, не надо спорить и ссориться. Но прежде чем мы расстанемся, может, кто-то все же смог бы сопроводить меня в какую-нибудь неприметную гостиницу, где я с детьми могла бы дождаться завтрашнего дня? — Она продолжала неотрывно глядеть на Ольмерика.
 
 — Твоя просьба излишне, сэви, — сказал Ольмерик. — Я не оставлю вас, пока вы не будете в безопасности. Но искать подходящую гостиницу опасно. — Он поглядел на Гилоу. — Мы теряем время, мой господин. Я уверен, солдаты Гелиокона ищут нас по всему городу. Нам нужно уйти из Тилла.
 
 — Белобрысый дело говорит, — поддержал Рон. — Тот капитан, которому вы разбили рожу, весь город перевернет, чтобы найти вас. Я уверен, что вся его свора идет по нашему следу. А вы тут стоите и как базарные бабки лясы точите. Бонара Косматый, Рыжая Вероника... вы еще Агамемнона и царя Леонида вспомните.
 
   Гилоу недобро поглядел на Рона.
   
 — Именно ты завёл нас в тупик. Куда вообще ты направлялся?
 — Да я... — Рон кашлянул и посмотрел на старого мага.
 
   Гилоу снова подступил к Эльнасу.
 — Как вы хотели выйти из города?!
 — Да уж и не припомню, — ответил Эльнас. — Кажется, через Львиные ворота.
 — Не лги, колдун. Ни через какие ворота вас бы не выпустили, даже если б ты вырядился не гвардейцем, а жрецом Ра-Адона. Какой у вас был план?
 — Да не было никакого плана. Шли на удачу.
 
   Гилоу сделал шаг вперед.
 — Не трать время, Раффа. Что-то у вас было, какая-то задумка. Что это?
 — У нас есть корабль, — сказал Рон.
 
   Все с удивлением уставились на него. И больше всех — Эльнас.
 — Ох, простите, майрефу, вырвалось, — виновато проговорил молодой человек.
 — Что-то из тебя последнее время многое вырывается, — проворчал Эльнас. — Рот тебе, что ли, зашить?
 — Корабль?! — обрадованно воскликнул Гилоу. — Это же замечательно. Где он?
 — В море. Прямо на воде.
 
   Мысль о корабле пришлась очень по душе Аяре. Уплыть из Тилла куда-нибудь на запад в сторону Галсонии представлялось Аяре самым лучшим решением в текущей ситуации. Но этот непонятный Рон, кажется, издевался. Она с тревогой глянула на князя, ожидая, что тот выйдет из себя.
   
   Но Гилоу остался невозмутим.
 — Что на воде, я догадался. Как до него добраться?
 — Он в Лазурной бухте, недалеко от Южной банки, — охотно объяснил Рон. — Нас ждет лодка с двумя матросами у мола на Бальсовой набережной, напротив выхода со Сторожевой улицы, там еще недалеко памятник Старому Мореходу.
 — Ну так и в чем дело?
 — А дело в том, что этот город строили какие-то криворукие недоумки, здесь всё так запутанно, что куда ни иди — все время или упираешься в стену, или в жадную морду очередного святого брата. А вот, кстати, и они. — Рон кивнул за спину князя.



   52
   
   На улице из-за какого-то поворота появилась толпа мужчин с факелами. Но это были не гвардейцы, а «желтоголовые» — горожане, которые не остались равнодушны к затеянному жрецами предприятию по очищению Тилла от маннаев и по мере сил способствовали этому. Увидев в конце улицы подозрительную компанию, которая явно проигрывала им по численности, «желтоголовые» храбро устремились к ней.
   
   Аяра, донельзя испуганная, вскочила со скамьи. Эльнас, тяжело вздохнув, тоже поднялся. Гилоу и Ольмерик повернулись навстречу толпе.
   
 — Что нам делать? — дрожащим голосом произнесла Аяра, со страхом глядя на приближающихся мужчин. Почти у всех в руках были дубинки или кинжалы, а у некоторых — копья.
 
 — Не дрейфь, моя госпожа, — весело сказал Рон. — Сейчас князь и его норвингский витязь порубают в капусту весь этот сброд. Не так ли, князь?
 — Это вряд ли, — ответил Гилоу и, поглядев на Эльнаса, спросил: — Можешь что-нибудь наколдовать?
 
   Старик пожал плечами:
 — Могу попробовать вызвать дождь или заговорить пару бородавок.
 
   Гилоу, несмотря на то, что Эльнас явно издевался над ним, остался спокоен и сдержанно проговорил:
 — Ну ты же вроде в храме как-то раскидал гвардейцев?
 
 — «Пушта» — вещь ненадежная, — скривившись как от кислого, произнес старик. — Да и я могу не пережить еще одной. Не умею я правильно её направлять, во все стороны она у меня расходится. Да и толку-то от неё? Ну, задержит она их минут на пять. А дальше что?
 
 — Без паники, cives boni(1). Мы же все святые братья как-никак. Сейчас всё уладим, — сказал Рон и повернулся к Аяре. — Пойдем со мной. И дочь свою прихвати.
 
   Молодая женщина, испуганно глядя на него, не двинулась с места.
 — Да не бойся ты, просто рядом постоишь. — Он подмигнул ей. — Bellula(2).
 
   Аяра не шевелилась.
 — Ну давай живей!
 
   Она краем глаза увидела, как к ним шагнул Ольмерик. Аяра посмотрела на него и отрицательно качнула головой. Решительно взяла Наю на руки, тихо сказала Саотре: «Стой здесь!» — и подошла к Рону. Он схватил её за правую руку и повёл за собой, навстречу толпе. Остановился, заставил её встать слева от себя и положил левую ладонь ей на шею.
   
 — Стой и не дергайся, — хрипло прошептал он. — Сделай страдальческое лицо. А если ума хватит, подыграй мне.
 
   Аяра, крепко прижимая Наю к себе и с ужасом глядя на лоснящиеся небритые физиономии приближающихся «желтоголовых», не обратила внимания на хамский тон Рона и, чуть пригнувшись, замерла под его рукою.   
   
   Рон вскинул вверх правую ладонь и радостно возопил:
 — Приветствую, братия! Доблестные сыны Рунады. О, как же отрадно видеть ваши прекрасные светлые лица, осененные высокими думами о судьбах родины. В свой страшный, тяжелый час позвала вас Отчизна, и вы откликнулись на её зов, не остались в стороне, как некоторые. Как один покинули свои дома и вышли в эту ночь, чтобы положить конец бесчинствам богопротивных еретиков и чернокнижников. Сердце поёт при взгляде на вас, истинных адонаев, готовых, не щадя живота своего, вести непримиримую борьбу с подлыми маннаями.
 
   «Доблестные сыны Рунады», несколько оторопев от такого приёма, остановились перед словоохотливым молодым гвардейцем.
   
 — Вот, братья мои, смотрите, какую тварь мы изловили, — Рон вытолкнул женщину вперед. — Только гляньте на эту рожу! Не человек, а демон в женском обличье. Подручная колдуна Джеймира, его главная помогайка. Страсть какая злыдня. Еретичка и богохульница, такое изрыгает своим поганым ртом, что благопристойному человеку и вынести невозможно. Что вы, братия, ближе и не подходите. Взгляд у неё дурной. А если кого коснется как-то там по-особенному, то у того либо рука засохнет, либо мужская сила начисто пропадет. Вот сам держу её через перчатку, а и то робею.
 
   Мужчины пугливо попятились назад.
   
 — Ну ничего, братия, недолго этой злыдне осталось по земле нашей ходить. Сегодня же на Ленной площади её на кол посадят. Приходите, братия, насладитесь зрелищем. Кол будет медленный и длинный, уж она и подергается, повизжит на нём. А двух её выродков поганых, зачатых от какого-то морского беса, которого проклятый Джеймира из пучины вызвал, велено зажарить и съесть. Капрал Мелунвин сказал, что будет лично готовить и нарезать. Мясо у них, говорят, как у запеченных гребешков. Так что приходите пораньше, а то не достанется.
 
   «Желтоголовые» слушали Рона, раскрыв рты и недоуменно переглядываясь. Подавленные и обескураженные, они не знали, как им реагировать. Они не смели как-то противоречить гвардейцам Гелиокона и признавали их правоту во всём. По крайней мере, в эту кровавую ночь. Но всё же, как бы ни были горожане жестоки и бессердечны, мысль о поедании маленьких детей их покоробила, ошеломила и потрясла. В другое время они просто бы не поверили нелепому заявлению о людоедстве гвардейцев, но этой ночью они увидели столько ужасов и злодеяний, причем в некоторых принимая самоличное участие, что теперь вполне были готовы допустить и это.
   
 — Ладно, давай шагай, бестия, — процедил Рон и толкнул Аяру в шею.

   Женщина от толчка зашагала вперед. «Желтоголовые» поспешно расступались перед ней, но глядели на неё со смешанными чувствами, и презирая, и как будто отчасти жалея.
   
 — За мной, — веско приказал Рон своим товарищам. — Капитан Далуф нас уже заждался.
 
   Ольмерик снова подхватил Саотре, вся компания беспрепятственно прошла через толпу «желтоголовых» и скоро уже скрылась в какой-то арке.

   --- 
   
   Как только «доблестные сыны Рунады» скрылись за строениями, Рон тронул Аяру за плечо.
 — Ну ты как, cor meum(3)? — участливо спросил он.
 
   Она ничего не ответила.
 — Ты что, латыни не знаешь? Я вообще думал, ты образованная патрицианка. А ты не патрицианка? Или не образованная?
 
   Аяра молчала.
   
 — Да-аа... вот так вот самоотверженно спасаешь женщину от безжалостного смертоубийства, отважно вонзаешь клинок в злодея, обрекаешь себя на ужасную участь вечно скрываться от мести жрецов Ра-Адона, вечно быть преследуемым жестокими бутчерами, приносишь в жертву всю свою будущую жизнь, и никакой тебе благодарности за это, одно лишь только надменное ледяное молчание.
 
   Аяра поудобнее перехватила Наю и покосилась на молодого мужчину.
   
 — Разве я совсем недавно недостаточно ясно выразила, насколько я благодарна тебе за всё, что ты сделал для меня?
 — Ну, это всего лишь слова. Пара выдохов изо рта уже ненужного тебе воздуха. Хотелось бы чего-то более ощутимого.
 — Чего, например?
 — Ты что, не знаешь, как порядочная приличная женщина вознаграждает мужчину за все те бескорыстные самоотверженные подвиги, что он совершает для неё?
 — Не понимаю, о чем ты говоришь.
 — Странно. Судя по тому, что у тебя двое детей, ты уже кого-то вознаграждала по крайней мере два раза и должна бы понимать, о чем речь. Или это не твои дети?
 
   Аяра остановилась и повернулась к остальным. Они находились на тихой пустынной узкой улочке. Рассеянного небесного света хватало, чтобы различать лица друг друга. Аяра скользнула взглядом по Саотре на плечах Ольмерика, убеждаясь, что с сыном всё в порядке, и обратилась к Гилоу.
   
 — Мой господин, что мы будем делать дальше?
 
 — Да, домин, — поддержал Рон, — эта невежественная женщина, не знающая, как правильно вознаграждать мужчин, совершенно справедливо интересуется. Что, по-вашему, мы должны теперь предпринять?
 
   Гилоу, будто слегка растерявшись, молчал.
   
 — Если желаете, мой господин, я отсеку этому шуту голову, — предложил Ольмерик.
 — Но-но, варвар, поосторожней, — ответил Рон. — Отсекать шутам головы — плохая примета. К тому же я — верный фамильяр великого мага, меня нельзя обижать.
 — Что еще за «фамильяр»? — спросил Ольмерик. — Это что-то вроде животного?
 — Сам ты животное, дурень белобрысый. Фамильяр — это неустрашимый и доблестный человек, избравший непростой, но возвышенный и благородный путь служения магическому искусству.
 
   Гилоу усмехнулся:
 — Нет, Ольмерик, не стоит отсекать голову шуту. Это и правда не к добру. — Затем обратился к старику: — Но твой балабол-слуга явно не умрет своей смертью.
 — Не умрет, — легко согласился Эльнас. — Одна древняя ведьма предсказала ему, что его ожидает поистине ужасающая участь. Его поглотит некое чудовище. А потому, в преддверии этого, ему многое простительно. Пусть себе резвится.
 — Да, — насмешливо подтвердил Рон. — Мне многое простительно.
 
   Аяра, преодолевая страх, сказала:
 — Если вы такие все из себя маги, почему же вы не можете найти, где в городе порт и берег моря? Любой ребенок сумел бы это.
 — По-моему, я уже имел честь давать вам разъяснения по этому вопросу, — высокопарно произнес Рон. — Этот, с позволения сказать, город явно строили...
 — Я могу вас привести на Сторожевую улицу, — перебила его Аяра. — А вы... — она споткнулась, на мгновение оробев, но, собравшись с духом, закончила: — возьмете меня на свой корабль.
 — Конечно возьмут, — с нажимом произнес Гилоу, вглядываясь в старого колдуна.
 — Да будет так, — устало сказал тот. — Только бы выбраться из этого проклятого Тилла.

(1) cives boni (лат.) — добрые граждане
(2) bellula (лат.) — красотка, милашка
(3) cor meum (лат.) — сердце моё



   53
   
   Лина остановилась посреди улицы. Сопровождающий её внушительный отряд гвардейцев с факелами, обнаженными мечами, копьями и даже восемью лошадьми в поводу на случай стремительной погони держался далеко позади. Она сама этого потребовала, напирая на то, что вонь от святых братьев перебивает все запахи города. И только Далуфу она позволила находиться рядом, у себя за спиной. Капитан приблизился к ней и вопросительно поглядел на неё.
   
 — Что-то почувствовала?
 
   Огромные глаза дельвы уставились на него. Капитан поежился, наблюдая, как шевелятся сами по себе её длинные синие волосы.
 — Ты и твои псы так смердите кровью и сырым мясом, что у меня нос немеет, — высокомерно произнесла Лина.
 
 — Ничего, переживешь. От тебя вон тоже тухлой рыбой несёт, мы же терпим. — Капитан не боялся дельвы, но, понимая и признавая, что это опасное и непредсказуемое существо, обычно был вежлив с ней и корректен. Однако, сейчас, с разбитым лицом, залитый слипшейся кровью, с гудящей головой и ноющей скулой, раздраженный и раздосадованный всем произошедшим, ему было не до этого — он хотел только добраться до беглецов.
 
   Впрочем, и ему самому это было крайне странно: даже и сейчас, в этом состоянии, его посещали неудобные, коробящие его самого мысли, некие, как будто бы противоестественные желания, насчет этой необычной женщины с синими волосами. Он, конечно, солгал, просто хотел ответить оскорблением на оскорбление, когда говорил, что от неё несёт тухлой рыбой. Нет, её запах был совсем иного рода. В этом влажном, горячем, темном, тягучем запахе присутствовало нечто невыразимо женское, что-то такое почти животное, откровенно телесное, некая квинтэссенция того, что он улавливал подмышками и в паху у своей молодой жены во время любовных ласк. Порой ему казалось, что он только воображает этот запах, а иногда он не сомневался, что отчетливо чувствует его. И тогда, против воли, презирая себя за это, он начинал задумываться о том, на что похож секс с дельвой. По слухам, заполонившим все земли Алинтеи, он знал, что это в принципе возможно. Он видел пару раз Лину во время её купаний и убедился, что она выглядит точно так же, как всякая другая земная женщина. И значит... Обычно он всё же не додумывал эту свою идею до конца, но сердце его сладострастно, томительно замирало от чего-то запретного и жутко притягательного. Вот и сейчас, когда она стояла от него всего лишь на расстоянии локтя, он снова ощутил этот сладкий пульсирующий запах, влекущий его в какие-то темные багровые глубины запретных удовольствий. И ему было весьма непросто отделаться от этого наваждения. Он ожидал, что Лина на его эскападу ответит что-то резкое, оскорбительное, надменное, но она вдруг вполне спокойно произнесла:
 — Ты скоро умрешь, капитан.
 
   Далуф вздрогнул. Она никогда не называла его «капитаном».
   
 — Знаешь, из всей вашей храмовой шушеры ты один из немногих, кто достоин быть принятым морем. Может, перед смертью хочешь что-то спросить у меня? — Она улыбнулась. — Или, может быть, хочешь узнать, на что похожа моя любовь?
 
   Далуф холодно глядел на неё. Но внутри его трясло. Он не верил ей, считая, что она просто мстит за «тухлую рыбу», и, тем не менее, ему было не по себе. В Гелиоконе часто появлялись больные люди, жаждущие божественного исцеления. И Лина иногда, развлекаясь, объявляла кое-кому из них о скорой смерти. Насколько Далуф знал, она редко ошибалась: некоторые больные оставались в храме или рядом с ним в ожидании исцеления и тут же и умирали. Это никого особо не удивляло, все принимали как должное, что дельва со своим чудесным обонянием, способная распознать и скрываемый страх, и то, что человек ел на ужин, и раннюю беременность, и родственные узы, уж конечно, в состоянии учуять печать смерти на теле обреченного. Но это не его случай. Он еще относительно молод, здоров, силен, вот только тяжесть в голове, легкий жар и ломит где-то в переносице, но это пустяки, это от недосыпа. Но ему еще не давало покоя, что она назвала его «капитаном», то есть проявила какую-то толику как будто бы уважения. С чего бы это?
   
   Находясь в Гелиоконе, Лина, бесцеремонно и бесстрашно, оскорбляла всех его обитателей: жрецов, гвардейцев, писарей, служек, монахов, чиновников, называя их псами, отбросами, обезьянами, алкашами, синяками, крысами, жуками, виноглотами, тупицами, дурнями, холопами, рабами и прочими. Исключение она делала лишь для Верховного хранителя, к которому почтительно обращалась «магистр», и для старших жрецов, коих она именовала более-менее нейтральным «храмовник». Но никто не смел ей ничего возразить или как-то даже просто возмутиться. Все знали, что она — главная любимица Вамиры Онши, что она о любом знает или может узнать много такого, о чем лучше помалкивать, что она может быть молниеносной и убийственной, разрывая человеческую плоть своими когтями, кинжальными зубами или «косами» — острыми как лезвие костными пластинами, выпрастывающимися из плоти её рук и ног. А кроме того, всем было отлично известно, что в её широких одеяниях скрывается пара длинных боевых ножей, с которыми она очень умело обращается. Никто не хотел вызывать её неудовольствие или тем более вступать с ней в прямой конфликт. И вдруг эта злобная, коварная, заносчивая, насмешливая, наглая, самоуверенная, холодная как самая настоящая рыба, бестия снизошла до того, чтобы назвать его «капитаном». Далуф покачал головой, пытаясь отбросить все эти вздорные мысли. Сейчас определенно надо думать о другом.
   
 — Ты что-то можешь сказать по делу? — устало проговорил он.
 — Эх, капитан, если бы ты мог увидеть пламя огромного багрового солнца, проливающегося на закате через горизонт на воду, или почувствовать все бесчисленные запахи могучих морских ветров, или услышать в громе прибоя биение исполинского сердца океана, ты бы понял, что все ваши дела — просто мусор, пыль, шлак, ненужный хлам, забытый в углу какого-то старого заброшенного дома.
 — Это всё, что ты можешь сказать по делу? — раздраженно спросил Далуф.
 
   Он был уверен, что Лина сейчас ощетинится и градом резких, а то и бранных слов укажет, где, по её мнению, его место. Но девушка спокойно ответила:
 — Я думаю, твой человек идет к морю. Он движется на юг, к берегу. Вряд ли он сунется в порт, там полно патрулей и корабельной охраны. В скалы на западе он тоже не полезет. Значит, остаются три набережные. На Весёлую он не пойдет, она ближе всего к порту, там обычно многолюдно, полно забулдыг и парочек, а сегодня там еще и «желтоголовые» вовсю гуляют. На Каменную тоже вряд ли, там трудно сойти к воде, только ноги в темноте переломаешь. Лучший вариант — Бальсовая, она и далеко, и песочный пляж там, и мол есть. Оттуда проще всего уплыть.
 
 — Думаешь, у них лодка? — встревоженно спросил Далуф. — А может, там в бухте даже корабль?
 
   Лина насмешливо поглядела на него.
 — А ты думаешь, он к морю идёт, чтобы послушать прибой и полюбоваться светом звезд над водой?
 — Но тогда нам их не поймать!
 — Ты, кстати, так и не сказал, кого — их. За кем вы гонитесь?
 
   Далуф сердито поглядел на дельву.
 — Сейчас не время языком молоть. Что делать-то?
 — Да успокойся ты, гомер, — брезгливо произнесла Лина. Капитан знал, что «гомерами» дельвы пренебрежительно прозывали всех, кто жил на суше и был не способен жить под водой. — А то еще подохнешь раньше времени. Никуда они не денутся. Просто пошли вперед самых смышленых из своих обезьян, если у тебя есть такие. Пусть они во весь опор мчат к Бальсовой набережной и там организуют засаду. Мы же продолжим преследование, вдруг они всё же не к воде идут.
 
   Капитан пару секунд поразмышлял и, решив, что предложение дельвы толковое, повернулся и зычным басом позвал капрала Мелунвина.
   
   Лина громко фыркнула.
 — Да неужто этот тупоумный кретин — самое смышленое, что у тебя есть?!
 
   Капрал, выказывая рвение и расторопность, тут же явился на зов командира. Возможно, Мелунвин услышал реплику молодой женщины, но не подал и виду, что чем-то недоволен. Капитан приказал ему взять два десятка «святых братьев», сесть по двое на лошадей и что есть духу скакать к Бальсовой набережной. Весьма вероятно, что беглецы следуют именно туда. Далее капитан, ничуть не смущаясь присутствием женщины, в чрезвычайно крепких и заковыристых выражениях красочно расписал капралу, что с ним случится, если он упустит колдуна и его прихвостней. И также напомнил, что колдун нужен живым, для остальных это необязательно. Однако, припомнив, как жена ненавистного Риана Боргеса пыталась одурачить его в гостинице «Бархатный сон», а затем из-за неё убили его капрала, Далуф хмуро добавил: «И эту девку с её щенком тоже по возможности приволоки живой, надо бы с ней отдельно рассчитаться». Только тут капитан понял, что в гостинице у Аяры был один ребенок, её сын, а в «Доме Голубого Солнца» у неё уже откуда-то появилась и дочь. Он растерянно захлопал глазами. Ненависть к «этой девке» усилилась. Он понял, что Аяра всё-таки обманула его, правда, он не мог до конца уразуметь, в чем именно и для чего. Но сейчас было не до этого. Мелунвин, застыв как изваяние, преданно заглядывал ему в глаза, ожидая еще каких-нибудь распоряжений. Далуф велел ему убираться и без колдуна не возвращаться.
   
   Лина насмешливо, а Далуф мрачно пронаблюдали, как непривычные к верховой езде гвардейцы с трудом взбираются на лошадей, неумело, мешая друг другу, размещаются по двое на шарахающихся из стороны в сторону животных, и всё это под аккомпанемент яростных понуканий Мелунвина и чертыханий святых братьев. Наконец грозный эскадрон кое-как перешел на рысь и скрылся в темноте улиц.
   
   Дельва поглядела на капитана. Он ожидал колкостей по адресу своих горе-всадников, но Лину мучило любопытство.
 — Ну так кого мы ищем? — с нетерпением спросила она. — Что там за колдун с прихвостнями и девка?
 
   Далуфу не хотелось сейчас об этом говорить. Он скверно себя чувствовал, да и не было времени на лишнюю болтовню.
 — Кого надо, того и ищем, — отрезал он и зашагал вперед.
 
   Но Лина с нечеловеческой быстротой сорвалась с места и преградила ему путь. Капитан врезался в неё грудью. Девушка, склонив голову чуть влево, смотрела на него с легкой, немного лукавой, но милой улыбкой. Капитан смешался. Он снова отчетливо ощутил тот самый женский, невообразимо волнующий, приятный запах. Лина стояла к нему вплотную, такая свежая, гладкая, бархатная. Её нежный, до крайности женственный образ обволакивал его. И напрасно голос разума вещал ему, что перед ним — опасное, коварное морское чудовище, жестокое, чужеродное, нечеловеческое.
   
 — Что я должна сделать, чтобы получить ответ? — ласково проворковала Лина и затем томно, почти шепотом добавила: — Мой господин.
 
   Он прекрасно понимал, что всё это — притворство, игра, насмешка над ним, но то, чем он был за рамками своего разума, его внутренняя мужская сущность уже изо всех сил тянулась к этому лживому, но безмерно притягательному образу. И как обычно в общении с Линой, он решил, что проще уступить.
   
 — Давай по дороге поговорим, — смиренно попросил он, — а то мы теряем время.
 — Конечно, — радостно воскликнула Лина и отошла с его пути.
 
   Они пошли дальше, и отряд храмовой гвардии двинулся за ними. Святые братья, с огромным любопытством наблюдая за своим командиром и дельвой, изнемогали от желания узнать, о чем они там говорят. Но Лина, напирая на их невыносимую вонь, настояла, чтобы они держались далеко сзади, и теперь им ничего не было слышно. Понимая, что деваться некуда, Далуф заговорил:
   
 — Мы ловим одного старого пердуна. Он вроде какой-то там замшелый маг, ну и заодно, как полагается, еретик, богохульник и нечестивец. С ним трое его подручных, таких же, конечно, еретиков и нечестивцев. Они переоделись в гвардейцев и явились в Гелиокон. Но хоть убей не понимаю зачем. Мы этого колдуна уже почти месяц по всему Тиллу ищем, магистр, судя по всему, очень зол на него и желает во что бы то ни стало заполучить его. А колдун вдруг спятил и сам явился в Гелиокон. Не знаю, может, он магистра замышлял убить или еще какое злодейство. Но тогда он, видимо, совсем дурень. В общем, раскрыли они себя, когда один из его людей убил моего капрала, спасая залетную маннайку. А другой, рослый такой, здоровый гад, мне, вишь, по морде съездил. Да так залепил, что я с ног долой. И бросились бежать. Эта маннайская стерва сбежала вместе с ними. Причем с ней еще двое малых детей. Но тут тоже не всё чисто. Я сам её брал в гостинице, и тогда у неё был только один ребенок — сын. А в Гелиоконе вдруг еще и дочь появилась. В общем, полный бардак. Магистр пообещал с нас шкуры спустить, если мы снова упустим этого чернокнижника.
 
   Лина внимательно слушала.
 — А что за колдун? — спросила она, как только капитан умолк.
 — Да бог его знает. Тощий такой, высохший, рожа такая длинная. Магистр называл его...
 — Раффа-сомник? — возбужденно перебила Лина.
 — Да. Слышала о нём?
 — Ой, как интересно! — улыбнулась дельва. — Это же старый заклятый враг Вамиры.
 — А что между ними произошло? — капитану стало уже и самому любопытно.
 — Тебе знать не по рангу.
 
   Далуф насупился. Но Лина улыбнулась:
 — Да ладно, расскажу. Все равно скоро сдохнешь и унесешь все тайны с собой.
 
   Далуф помрачнел еще больше. Его стали напрягать эти её однообразные шутки о его скорой смерти.
 — Вамира в твоем примерно возрасте служил санктудексом, то есть старшим инквизитором, в провинции Гелора. И вот донесли ему, что в каком-то там городишке творит свои грязные дела какая-то молодая ведьма. Ну, её быстренько повязали, а заодно и её старшего брата, который, как выяснилось, тоже слывёт колдуном. По обыкновению их начали пытать, дабы дознаться, где и когда они заключили договор с Сэгом, какие козни совершили, какой силой их наделил повелитель тьмы, ну и прочая ахинея. И пытали их знатно, умело, до мозга костей. Молодая ведьма по причине слабого здоровья не выдержала тех пыток и умерла. А брат её выжил. И брат этот и есть Раффа-сомник. На счет сестры храмовники ошиблись, а вот он действительно колдуном оказался — не великий, конечно, так, колдун левой пятки, но всё же. Как у магов положено, был у него и свой миньон, верный подручный, ученик. Вот он-то и спас своего хозяина, переодевшись в девицу, опоив святых братьев и умыкнув колдуна у них из-под носа. Вамира был вне себя от ярости. Но на этом история не закончилась. За всю свою долгую жизнь Вамира по-настоящему любил, наверно, только одного человека — свою дочь. И через несколько месяцев после побега Раффы, она умерла. Как говорят, просто заснула и не проснулась, а на её груди нашли маленький медальон с именем молодой ведьмы, замученной палачами Кадолы. Колдун отомстил и за свою сестру, и за себя. Страшно отомстил. Вамира в те дни обезумел. Он не ел, не спал, метался по улицам, бросался на людей, принимая их за Раффу, и даже проклинал своего солнечного бога.
   
   Далуф покосился на девушку.
   
 — Ну да! — жизнерадостно подтвердила та, поймав его взгляд. — Такие богохульства извергал из себя, что я, как истинная, благочестивая адонайка, и повторить не решаюсь. Его бы и самого стоило на дыбе у инквизиторов порастягивать.
 
   Далуф нахмурился.
 — Откуда ты всё это знаешь? — неприязненно произнес он.
 — А я любопытная. Вопросы задаю. И мало кто отказывает мне в ответе. Ты же вот не смог. — Она улыбнулась.



   54
   
   Капрал Мелунвин был до крайности взволнован данным ему поручением. Он понимал это так, что ему оказали большое доверие, а заодно и возложили немалую ответственность. Но ясно одно: если он сделает всё как надо, нет никаких сомнений, что его ждет щедрая награда и блестящая будущность. Верховный хранитель, судя по всему, люто ненавидит этого проклятого чернокнижника и уж конечно не забудет того, кто поймает для него колдуна. И сладкие мечты о грядущих дарах, коими его непременно осыпет благодарный Вамира Онши, будоражили воображение капрала.
   
   Но, с другой стороны, ему было страшно, и гнетущее, тревожное предчувствие нет-нет да и окатывало своим ледяным дыханием его горячее сердце. Капитан Далуф ясно дал понять, что если он, Мелунвин, упустит колдуна, то ему лучше там же, на Бальсовой набережной, собственноручно вспороть себе живот. И бравый капрал уже как будто малодушно надеялся на то, что колдуна и его подручных не окажется на Бальсовой набережной, и тогда можно будет просто побродить там до рассвета, а затем спокойно вернуться в храм. Но, впрочем, он тут же сам себя убеждал, что это, конечно же, вовсе не так. Напротив, он страстно желает найти этого Раффу-сомника, пленить его и доставить в Гелиокон. Правда, капрал еще побаивался и самого колдуна. «Кто его знает, на что он еще способен», — тревожно размышлял он, припоминая, как тот резким шквалом воздуха раскидал гвардейцев в «Доме Эоса». Немного, конечно, утешало, что старый маг заодно и сам хорошо припечатался к стене и, кажется, чуть не лишился чувств. По всему выходило, что чародей он никудышный и своим колдовством скорей себя угробит, чем окружающих. Но так или иначе, все эти страхи и переживания прятались где-то в самых потаенных глубинах капральской души, и в целом Мелунвин был полон решимости и отваги исполнить приказ капитана и пытался убедить в этом и себя, и подчиненных.
   
   К тому же из памяти еще никак не выходил этот гнусный молодой прохвост с мерзким именем Нивнулем. Теперь капрал понимал, что тогда в библиотеке этот парень просто потешался над ним, и святого воина начинало трясти от ненависти при мысли об этом. «А ведь, поди, и сам колдун тогда тоже был там», — думал капрал и замирал от ужаса: его ведь и отправили в библиотеку, потому что старшие жрецы подозревали, что Раффа скрывается именно там, а он, Мелунвин, позволил облапошить себя и упустил колдуна; что если кто-то в храме дознается до этого? Потом он вспоминал, как Нивнулем кричал в «Доме Эоса» про баранью ногу, штурм Киенборского замка и ляжки дикой Айзиры. Откуда он может про это знать? — спрашивал капрал себя в десятый раз и приходил к выводу, что это всё какие-то колдовские штучки. И ему становилось совсем уж не по себе. Но он стряхивал с себя оцепенение и зычно подгонял своих воинов.


   
   55
   
   Аяра очень устала. Она всё крепче и крепче прижимала к себе маленькую Наю, боясь, что вот-вот уронит её. Ей то и дело мерещилось, что она уже слышит шум моря или чувствует его запах, но всякий раз она обманывалась. Она почти с вожделением грезила о том, как взойдет на корабль и прямо тут же сядет на палубу, привалится спиной к фальшборту, положит вокруг себя своих детей и, закрыв глаза, будет вдыхать свежий покалывающий воздух и всем телом радостно ощущать, как судно покачивается на волнах. Она никогда не боялась моря, она родилась посреди Великого океана, и её муж, Риан Боргес, был известным в Тилле судовладельцем, занимающимся грузоперевозками по всему южному берегу Алинтеи. Вся его жизнь была связана с кораблями и водной стихией, и вполне закономерно, что и его молодая супруга тоже чрезвычайно сблизилась с морским делом. «Я даже знаю, что такое абгалдырь», — с улыбкой говорила Аяра своим подружкам, и те смеялись и восхищенно закатывали глаза. Ей нравилось считать себя «человеком моря», и она полагала своим законным правом иметь в своих длинных светло-русых волосах яркую голубую прядь. И теперь она как никогда раньше стремилась к берегу, к морю. Там было её спасение от этого окровавленного куска суши с его обезумевшими жителями.
   
 — Чу! Замрите все! — театрально воскликнул Рон, и Аяра вздрогнула. — О, други милые, я слышу стук копыт. То бледный всадник в одеянии черном, с глазницами, наполненными тьмой, за нами следует в ночи. И имя всаднику тому...
 — Да, я тоже слышу, — перебил Гилоу и оглянулся назад.
 
   Остальные последовали его примеру.
   
   Вдали в темноте появились мятущиеся огни, и звук топота копыт о камни тротуара стал явственнее.
   
 — Клянусь черноокой Исидой, нас удостоили великой чести, майрефу, — весело проговорил Рон. — За нами отправили целый кавалерийский корпус. Сразу видно, что с нами считаются. Это приятно.
 — Может, еще не за нами, — шмыгнув носом, проговорил Эльнас.
 — Ну что вы, мой господин, конечно, за нами, — уверенно сказал Рон.
 
   Аяра, оцепенев от ужаса, смотрела на север, откуда с бряцаньем и грохотом накатывалась новая беда. Аяра и так с большой опаской относилась к лошадям, считая их достаточно опасными животными, а тут — всадники, которые будут умышленно направлять лошадей на беглецов. Ей припомнилось, как отец говорил о том, что нет ничего страшнее на свете, чем мчащаяся на тебя лавина катафрактов — тяжеловооруженных, закованных в броню конников. Их сомкнутый строй размазывал по земле стоящих на пути людей как масло. Правда, он говорил о боевой далифийской але — специально отобранном и обученном кавалерийском подразделении, а тут всё же простые храмовые гвардейцы. Но Аяра понимала, что это роли уже не играет. Святым братьям уж несомненно хватит умения, чтобы растоптать и искалечить семерых загнанных человек, двое из которых — малые дети. Сердце женщины болезненно сжалось, в груди стало тесно. Аяра затравленно огляделась: деваться им было некуда, кроме как бежать к морю. Они всё еще находились на Сторожевой улице, но до набережной оставалось совсем немного: там, на юге, уже виднелось более светлое, широкое пространство. Здесь же, на улице, слева и справа были глухие кирпичные стены: с одной стороны — бесконечные склады, с другой — огороженная территория какой-то армейской части. Но Аяра всем своим существом ощущала близость моря и, поглядев на юг, жалобно воскликнула:
 — Давайте побежим. Берег уже недалеко.
 
 — Бежать — это позор! — сурово объявил Рон. — Мы останемся и умрем с достоинством, как и полагается людям чести.
 
   Но на его кривлянье уже никто не обращал внимания. Аяра с тоской и почти мольбой взирала на князя, неосознанно признавая его руководителем их маленькой компании и ожидая, что он предложит хоть какой-то выход. Князь в ответ на её взгляд, тихо сказал:
 — От конных нам не убежать, сэви.
 
   Он посмотрел на Ольмерика. Это был тяжелый выбор. Гилоу ощутил малодушное побуждение уйти от него, скрыться, отвернуться. Но отступать было некуда. Одному ему, конечно, не сдержать натиск гвардейцев, да и Ольмерик откажется покинуть своего повелителя. И Гилоу почти возненавидел себя за то, что вовлёк молодого человека во всё это, взял его с собой в этот измученный город. На мгновение мелькнула мысль, что они ничего не должны этим людям, он и Ольмерик не обязаны сражаться за эту женщину и её детей и уж тем более за этого надменного колдуна и его говорливого прохиндея-помощника. Но мысль тут же пропала, не оставив ни малейшего следа, и князь сказал:
 — Вы бегите к лодке, а мы с Ольмериком задержим их.
 
   Все какими-то пронзительными взглядами уставились на князя. Все, кроме Ольмерика. Тот воспринял это сообщение спокойно и, осторожно спустив Саотре на землю, потрепал мальчика по голове.
   
 — Правильно. Так и поступим! — радостно поддержал Рон. — Вы, Ваше Сиятельство, разбросаете этих толстопузых братьев как щенят. Они ж не знают, с какой стороны за меч-то браться. А мы на корабле выпьем за ваше здоровье. За ваше и вашего доблестного норвинга. Идемте, майрефу.
 
   Но тяжелая длань «доблестного норвинга» схватила его за плечо.
 — Ребенка возьми на руки, — произнес Ольмерик вроде бы и спокойно, но с явной угрозой.
 
   Рон покосился на своего хозяина. Гилоу быстро приблизился к Эльнасу Велонэ и встал перед ним. Очень близко.
 — Эту женщину и её детей, как мы договорились ранее, ты возьмешь на свой корабль, — сказал князь, вглядываясь в предрассветном полумраке в глаза колдуна. — Однако теперь я не смогу это проконтролировать и вынужден полагаться на твою честность, Раффа. — Князь сделал паузу, словно что-то обдумывая. — Думаю, тебя бесполезно пугать. Подозреваю, что тебе грозили смертью персоны более властные и могущественные, чем я, но ты, тем не менее, всё еще жив. Но ведь я же не прошу тебя о чем-то чрезмерном, не так ли?
 — Не просишь, — согласился старик.
 — И ты обещаешь, что возьмешь этих людей на корабль и доставишь в безопасный для них порт?
 
   Эльнас чуть помолчал, разглядывая повелителя Линуэвии с какой-то непонятной полуусмешкой.
 — Я обещаю, — сказал он, — что возьму их на корабль. А дальше — как бог даст. Ты же знаю, князь, море смеется над всеми нашими планами.
 — Тогда еще одно. Поклянись, что исполнишь обещанное.
 — Чем же ты хочешь... — насмешливо заговорил Эльнас.
 — Поклянись Кругом Вааля и именем Диса, — перебил его князь.
   Эльнас тут же перестал улыбаться.
 — Откуда ты... — начал он, но князь снова его перебил.
 — Клянись. Быстро. Иначе все остаемся здесь.
 — Ты сам не понимаешь, о чем просишь, — недовольно проговорил Эльнас. — Я и так возьму их с собой, без всяких клятв. Мне это не трудно.
 — Тогда никто не уходит, — сказал князь и сделал знак Ольмерику.
   Молодой норвинг, продолжая держать Рона за плечо, вынул меч.
   Эльнас этого не видел, но он узнал шелестящий звук выскальзывающего из ножен клинка. Он поднял обе руки вверх, словно ища примирения.
 — Да будет так, Гилоу Асвиард. Я клянусь Неразрывным Кругом Вааля и Дисом Сторуким, что возьму эту женщину и двух её детей на свой корабль и увезу их из Тилла. Теперь мы можем идти?
 — Идите. Твой слуга пусть возьмет мальчика.
 
   Эльнас сделал Рону знак, и тот наклонился и подхватил Саотре.
   
   Аяра боялась даже вздохнуть во время этой короткой беседы, в которой решалась её судьба и судьба её детей. Откровенно говоря, ей было очень страшно оставаться с колдуном и его слугой наедине. Она так и не сумела понять, что они за люди и на что способны. Но еще ей не давала покоя и другая мысль. Она не верила, что гвардейцы Гелиокона все сплошь неумелые увальни, не способные держать в руках оружие. И ей казалось, что князь и молодой норвинг остаются на верную смерть. Не могут же в самом деле два человека совладать с отрядом вооруженных всадников. Понимая, что линуэвцы делают это ради неё и детей, она чувствовала, как переполняющие её эмоции забивают ей горло и стискивают грудь. Она не должна, она не смеет принять подобной жертвы. Она должна сказать об этом. Они должны либо бежать все вместе, либо никто. Она должна... Она не знала, что делать и как всё это высказать. Колдун и его помощник, с её сыном на руках, уже уходили на юг. А она всё еще стояла, не смея повернуться спиной к этим двум мужчинам.
   
 — Ступайте, сэви, — сказал Гилоу. — Всё будет хорошо. Главное — уведите отсюда детей.
 — Спасибо вам... — произнесла она и поспешно добавила: — домин.
 — Благодарю вас, мой господин, — сказала она, повернувшись к Ольмерику. — Благодарю вас за всё.
   Молодой человек кивнул, принимая её благодарность.
   Но она всё еще не могла решиться уйти.
 — Вас ведь зовут Ольмерик. А меня Аяра Боргес. Вы простите меня за всё, Ольмерик. За то что всё так вышло. Если я могу хоть что-то сделать для вас...
   Ольмерик улыбнулся.
 — Не нужно извиняться за богов, Аяра Боргес. Вырасти из этого мальчишки воина и клянусь одноглазым Тормом, этого будет достаточно. Прощай. — Он отвернулся, давая понять, что время разговоров закончено.
 
   Аяра, крепко прижимая к себе Наю, поспешила за колдуном и его слугой.



   56
   
   Конный отряд остановился, повинуясь своему командиру.
 — Там, кажется, кто-то есть впереди, — привстав в стременах, возбужденно проговорил Сингун — ширококостный, дородный молодой мужчина, носивший звание прайта, то есть «первого солдата», находящегося в армейской иерархии между рядовым и капралом. Он был помощником и главной опорой Мелунвина. — Клянусь Святым Солом, там среди них — женщина.
 
   Впереди, на фоне более светлого пространства, чем темные стены улицы, действительно можно было разглядеть три маленькие удаляющиеся фигуры, одна из которых вроде и правда была в женском платье.
   
   Мелунвин и Сингун переглянулись. Оба были взволнованы.
   
 — Вперед! — скомандовал капрал, приводя в движение своё конное подразделение.
 
   При этом сам он попридержал коня, а заодно и Сингуна, пропуская остальных своих людей вперёд и изображая деятельную организацию наступления, подгоняя, направляя, понукая, подбадривая святых братьев. Но на самом деле ему просто не хотелось быть среди тех, кто первым настигнет колдуна. Он всё еще побаивался, что старый ведьмак может наколдовать чего-нибудь неприятное для своих преследователей. Потому капрал, ничуть не смущаясь, вперед выставлял других. Сам же он крепко рассчитывал на то, что если колдун и выкинет что-нибудь эдакое, на второй заход сил у него уже не останется, и вот тут-то он, Мелунвин, как самый что ни на есть геройский герой, и появится с саблей наголо и возьмёт его тепленьким. Однако гвардейцы были не слишком воодушевлены его понуканиями, и многие, особенно те, кто ехали вторым номером, тихонько ворчали и ругались про себя. Большинство гвардейцев и к седлу были не слишком-то привычны, а тут приходилось кое-как моститься на неудобных крупах лошадей, за спинами товарищей, да еще и без стремян, а некоторым еще и приходилось держать длинные копья. В одиночестве на конях восседали только капрал и прайт, и сейчас, перейдя, так сказать, в арьергард, они зычно направляли остальных. Оба они, обольщенные грезами о грядущих для них преференциях за поимку колдуна, испытывали приятное возбуждение. Сингун, как и Мелунвин, также лелеял в душе сладкие мечты о том, что прайт — это для него не предел. А потому искал удобного случая отличиться. И, как ему показалось, такой случай ему представился.
   
   Но, проехав два десятка шагов, храбрый эскадрон был самым бесцеремонным образом остановлен. Две неясных тени метнулись от уличных стен.   
   
   Линуэвцы условились, что Гилоу Асвиард, как более тяжелый и массивный человек, постарается своротить едущего впереди всадника. Князь подскочил к той лошади, что была чуть более впереди всех, и, схватив её за узду, резко поворотил в сторону, разворачивая её боком к остальному отряду.
   
   Это был опасный манёвр. Всадники еще не набрали скорости, но тем не менее уже шли быстрым шагом, и броситься им наперерез было отчаянным поступком. И князь по привычке отметил, что испытывает колебания, которые пришлось задавливать усилием воли. С тех пор как умер его отец и он по праву крови и первородства стал следующим повелителем Линуэвии, эти досадные сомнения преследовали его во всякой опасной ситуации, вынуждая его действовать более осмотрительно, расчетливо и, может быть, даже уклончиво. Теперь он всё время ощущал на себе груз ответственности за других людей, и ему всё время приходилось думать о том, что будет с его народом, с его страной, с его супругой, с его дочерью, если с ним самим случится несчастье. Эти мысли порой очень досаждали ему, он почти с ностальгией вспоминал то время, когда был жив отец и он, Гилоу, был волен распоряжаться собой как ему угодно. Впрочем, несмотря на все эти колебания и размышления, сейчас он действовал решительно и жестко.
   
   Он заставил тяжелого коня повернуться поперек дороги, как они и задумали с Ольмериком. Сам же молодой норвинг с длинным мечом напал на гвардейцев. Уж он-то не испытывал никаких колебаний и рубил яростно и умело, как его учили с самого детства. На Сторожевой улице началась паника и моментально образовалась свалка, где смешались люди и кони. Непривычные к настоящей войне гвардейцы растерялись, перепугались, шарахались из стороны в сторону, бездумно дергали удила, толкали друг друга, кричали. Вторые номера поспешно спрыгивали на землю и тут же начинали метаться, боясь быть растоптанными. Лошади дико ржали, вставали на дыбы, кусали товарищей. И во всей этой сумятице только линуэвцы продолжали действовать хладнокровно и методично. Князь прыгал от лошади к лошади и мощным рывком сдергивал всадника вниз и что есть силы швырял оземь. Ольмерик же безжалостно орудовал своим клинком, разрубая несчастных святых братьев, которые и мечи-то не успевали достать. Минуту или две казалось, что начинают сбываться слова насмешника-Рона, казалось, что князь и его товарищ действительно расправятся с гвардейцами, как матерые волки с малыми щенятами. И напрасно Эльнас и остальные мчались к берегу что есть духу, ибо никто из двух десятков «толстопузых братьев» явно не уйдет уже живым от двух линуэвских воинов.
   
   Но этого не случилось. Князь, пытаясь сбросить очередного всадника, получил от него ногой в зубы. Удар был так силен, что у Гилоу зазвенело в голове, и на пару секунд он потерялся в пространстве. В этот миг нервничающая, брыкающаяся лошадь случайно со всего маха врезалась в него плечом. Князь полетел с ног долой и пребольно врезался коленом в камни мостовой. Один из святых братьев увидел это и, решив, что враг без сознания, выхватил меч и отважно бросился к повелителю Линуэвии. Но князь зашевелился и приподнялся, отваги у святого брата тут же поубавилось, однако он всё же решился ткнуть клинком куда-то в область шеи противника. Гилоу успел увидеть направленное на него оружие, дернулся, но лезвие всё же достало его и глубоко порезало шею. Не обращая внимания на рану, он выхватил меч и взмахнул им прямо из полусидячего положения. Гвардеец опасливо отпрыгнул назад. Князь быстро поднялся.   
   
   К этому моменту Ольмерик уже был окружен. Мелунвин, с самого начала видя всё происходящее со стороны, с безопасного расстояния своей арьергардной позиции, свирепо заорал на своих подчиненных, призывая их взяться за оружие, обвиняя в трусости и сообщая, что нападающих всего двое. Зычный окрик командира привёл растерявшихся братьев в чувство. Пристыженные и отчасти взбешенные, они обнажили мечи и скопом подступили к молодому норвингу.
   
 — Сингун, кончай с этими! Я за колдуном! — гаркнул Мелунвин. Он нарочито говорил зло, дабы прайт не вздумал возражать. Капрал понимал, что Сингун, конечно же, хочет участвовать в непосредственной поимке колдуна, тем более что это теперь казалось менее опасным занятием, чем утихомиривать этих двоих. Мелунвин сердито глянул на него: посмеет ли что-то сказать? Но Сингун промолчал. Капрал ударил коня пятками. — Кто верхом — те за мной. За мной, я сказал!
 
   За ним устремилось трое всадников, причем у одного всё еще сидел за спиной второй номер.
   
   Гилоу, прижавшись спиной к стене, беспомощно проводил их взглядом. У него гудело в голове, ныло ушибленное колено, из шеи хлестала кровь, а перед ним уже стояли трое святых братьев, еще не решающихся напасть, но уже держа перед собой мечи. Он больше ничем не мог помочь Аяре и её детям.
   
   Сингун спрыгнул с коня и вырвал копье у топтавшегося поблизости гвардейца. Оглядев диспозицию и убедившись, что оба противника блокированы, прайт рявкнул:
 — В атаку! Прикончите их, братья!


   
   57
   
   Эльнас и остальные изо всех сил неслись на юг, к берегу моря. Эта беготня окончательно их вымотала. Аяра уже не чувствовала рук и как они держат Наю. Ноги спотыкались, и она со страхом думала, что вот-вот упадет, и прямо на девочку. Впереди бежал Рон, вроде бы легко, но пыхтел и, кажется, иногда тихо ругался. Сзади, тяжело и надсадно дыша, перемещаясь какими-то нелепыми прискоками, пытался не отстать старый колдун.
   
 — Оох-хо-ох, — задыхаясь, просипел Эльнас. — Стой! Стой, молодежь! Помру я щас, честное слово. Дайте хоть вздохнуть пару раз.
 
   Все остановились. Они уже были на плитах набережной, в двадцати шагах виднелось каменное ограждение, за которым небольшой склон вёл к широкому песчаному пляжу. Слева возвышалась мрачная и упрямая гранитная фигура Старого Морехода в широкополой шляпе. Здесь уже было гораздо светлее, и вовсю шумело море.
   
 — Майрефу, давайте к херам собачьим бросим девку и её мелких! — немного отдышавшись, недовольно сказал Рон. — Этот пацан десять пудов весит, не меньше, все руки мне, гад, оттянул.
 
   Аяра пристально поглядела на него, но ничего сказать не посмела. Сейчас она и её дети были полностью во власти этих мужчин. Ей приходилось полагаться только на их добрую волю.
   
 — Заткнись, — всё так же сипло прошипел Эльнас. — Теперь уже не бросишь.
 
   Саотре забился в объятиях Рона.
 — Пусти! Пусти меня! — потребовал мальчик. — Я сам пойду.
 
   Рон поставил его на землю.
 — Валяй, щегол! — с радостью сказал молодой человек.
 
   Саотре отбежал к матери и оттуда уже высказался:
 — Сам ты щегол!
 
   Рон хмыкнул.
 — Вот тебе и благодарность. — И, поглядев на Аяру, с улыбкой спросил: — Что ж ты, мать, такое хамло неблагодарное вырастила?
 — Сам ты... — начал было мальчик.
 — Саотре, хватит! — перебила его Аяра и велела молчать и держаться рядом. Вопрос Рона она оставила без ответа.
 — Я, жизни своей не жалея, спасаю их от чудовищных пыток свихнувшихся фанатиков, и что же я получаю...
 — Заткнись! — снова сказал колдун, но на этот раз голос его звучал крепче и внушительней. Старик наконец отдышался и выпрямился. — Мол видишь? Лодку видишь?
 — Да ни черта я не вижу, — ответил Рон, вглядываясь в темную полосу, уходящую далеко в море справа от них.
 
   Саотре подбежал к ограждению и посмотрел туда же, куда и Рон.
   
 — Я вижу! — объявил мальчик. — И там, кажется, двое людей.
 — Хвала Сэгу Пожирателю душ, — выдохнул старик.
 
   Аяру аж передернуло от такого омерзительного восклицания. Сэг — мрачный владыка тьмы и загробного мира, вечный противник сияющего Ра-Адона, источник всего зла и страданий в мире, был настолько злобным и ужасным существом, что о нём и думать нельзя было, дабы лишний раз не подвергать себя опасности, а уж произносить его имя вслух, а тем более воздавать ему хвалу было чем-то из ряда вон. Впрочем, она — маннайка, а Сэг — бог из пантеона адонаев, так что её это не касалось, в мире Солки ему нечего было делать, и для неё это звучало скорей как просто некое сквернословие, потому её и покоробило, как от грязного неприличного слова. Через секунду она уже забыла об этом, обрадованная, как и колдун, что лодка ждет их. И значит, спасение близко.
   
   Сзади раздался явственный топот копыт.   
   
   Все обернулись. Со Сторожевой улицы двигались огромные темные фигуры всадников. Затем оттуда грозно окликнули:
 — Именем Святой Кадолы, приказываю стоять на месте!
 
 — Тьфу ты! — с досадой сплюнул Эльнас.
 — Немного ж эти вояки линуэвские навоевали, — пробурчал Рон. — Вдвоем не смогли один кавалерийский корпус остановить.
 
   Аяра онемело поглядела на Рона, не в силах понять, правда ли он негодует или так шутит. Затем тоскливо глянула в сторону далекого мола.
   
 — И, кстати, знаю я этого крикуна, — всё так же недовольно продолжал Рон. — Рыцарь Телячьей ноги, капрал Мелунвин, он в библиотеку приходил, вас, майрефу, искал. Да так искал, что чуть дух из меня не вышиб, ушлепок храмовый. Я этой сволочи книжку библиотечную подсунул... — Рон посмотрел на своего хозяина и с осуждением сказал: — А вы, майрефу, опять надо мной насмешку учинили. Никакой библиотечный дух-хранитель его что-то не покарал.
 
   Эльнас с удивлением уставился на молодого человека. Затем воодушевленно воскликнул:
 — А ну все вперед, к морю! Нам надо только за линию прилива выйти. — И сам первый энергично полез через ограждение.
 
   Рон последовал за ним. Уже за ограждением, стоя на склоне, оглянулся и сердито сказал:
 — Ну ты чего там застыла, телушка пучеглазая? Давай свою мелкую сюда, а вы уж с щеглом сами перебирайтесь. — Рон усмехнулся: — Или обратно к святым братьям захотела, под крыло милосердной Кадолы, к шишам на съедение, а?
 
   Аяра с гневом посмотрела на молодого человека. Но ничего не сказала, подбежала к нему и аккуратно передала ему девочку.
 — Давай, сынок, не бойся. — Аяра подсадила Саотре вверх.
 
   Она боялась оглянуться, ибо топот копыт всё нарастал. Затем раздался раскатистый окрик:
   
 — Стоять! Именем Святой Кадолы, стоять на месте! Или прикажу арбалетчикам стрелять.
 
   Аяра окаменела.
   
 — Давай лезь, дура! — прошипел Рон, одной рукой прижимая к себе Наю, другой хватая Саотре за шиворот и перетаскивая его на другую сторону. — Не бойся. Из них стрелки, как из тебя — девственница-весталка. С трех шагов бегемоту в жопу не попадут.
 
   Аяра, уже не в силах сердиться на Рона за его оскорбительные речи, подобрала юбки и полезла через ограду, заставляя себя не думать о том, что вот-вот засвистят стрелы. Но они не засвистели.
   
   Беглецы скатились по склону и побежали по белеющему в предрассветных сумерках песку к шипящей полосе прибоя. Пляж в этом месте был очень широким. Аяра, уже ничего не соображая, не понимая, как это может их спасти, изо всех сил стремилась к морю. И только контролировала, что Саотре бежит впереди, а говорливый слуга колдуна не бросил девочку.



   58
   
   Мелунвин спрыгнул с лошади у самого ограждения.
 — За ними! Живо! — скомандовал он почти весело и сам легко перелетел на склон и помчался за беглецами. Он чувствовал удачу и уже ничуть не опасался колдуна, уверенный, что тот вымотан погоней и ни на что не способен.
 
   За ним последовало четверо гвардейцев. Они тоже испытывали воодушевление, видя, что перед ними лишь жалкий старик, женщина, дети, да какой-то паренек не слишком-то выдающихся габаритов.
 — Стоять, еретики! Нечестивцы проклятые! — зычно орал капрал, огромными скачками, с мечом в руке преследуя беглецов и нацеливаясь на долговязую фигуру колдуна.
 
 — Всё, харэ! — прокряхтел Эльнас, замедлив шаг, уперев руки в бока и пытаясь отдышаться. И добавил не слишком понятную фразу: — Тут уже нормально.
 
   Беглецы и преследователи остановились. Они стояли в два ряда, лицом друг к другу. Аяра держала сына за руку и прижимала его голову к себе. Она дрожала, сердце её неистово стучало. Она готовилась к худшему, не позволяя себе поверить в какое-то чудесное спасение. И всё же иррациональная надежда, что старый маг еще может выкинуть какой-то фортель, отказывалась окончательно покинуть её. Слова о линии прилива не выходили у неё из головы.
   
 — Всем на колени, руки за спину! — приказал Мелунвин.
 
   Аяра уже собралась подчиниться, но, к своему удивлению, услышала спокойный и насмешливый голос Эльнаса Велонэ.
 — Перестаньте, капрал. Это нелепо. У вас нет власти надо мной и моими спутниками. Ступайте прочь, если хотите еще раз увидеть рассвет.
 
   Колдун говорил столь уверенно и спокойно, что гвардейцы против воли несколько сникли. И даже Рон, не понимая, из чего проистекает такая уверенность, с интересом покосился на своего хозяина.
   
   Но Мелунвин быстро пришел в себя.
   
 — У меня есть вся власть, которая мне нужна. Мы слуги Кадолы и дети великого Ра-Адона. Так что становись на колени, грязный еретик, если не хочешь, чтобы я сломал тебе пару твоих ветхих костей.
 
   Колдун громко рассмеялся, причем таким безумным гогочущим смехом, что Аяра поежилась и ей как будто захотелось встать в противоположный ряд, к гвардейцам.
 — Слуги Кадолы! — неожиданно низким басовым голосом прогромыхал Эльнас Велонэ. — Да плевал я на вашу Кадолу и всех её убогих прислужников. Я презираю вас. Вы, адонаи, — просто безмозглое жалкое отребье, запуганное и задроченное вашими обалдевшими от жадности жрецами. У вас же нет ничего за душой, вы поклоняетесь Солнцу так же, как и древние дикари из первобытных лесов, как шиши, как насекомые, вы понятия не имеете ни о мудрости, ни об истине, ни о пустоте, ни о силе. Вы все — рабы высосанных из пальцев ритуалов и докучливых глупых книг, написанных куцемозгими монахами, осатаневшими в своих кельях без женщин, нормальной еды и всех естественных радостей человеческого сердца. А мой бог — Тысячеглазый Дагон, Изначальный Господь, Источник Космоса, Владыка Мирового Океана. Я попросил моего бога прислать мне защитника. И он здесь. Ванхорн — Вечный Мореход, Рыцарь Темной Воды, демон морских путей. И ты, пьяница и дэбил, предлагаешь мне встать перед тобой на колени?! — Колдун снова рассмеялся.
 
   Но, в отличие от остальных гвардейцев, на капрала эта речь не произвела большого впечатления. Он сделал два шага вперед и поднес острие клинка к лицу чернокнижника.
   
 — Я тебе, старый хер, последний раз говорю, — процедил Мелунвин, — становись на колени.
 
   Эльнас усмехнулся.
 — Ну что ж, капрал, тогда ты будешь первым. Теперь ты либра — жертвенный козел.
 
   Мелунвину хотелось ударить колдуна клинком плашмя по голове, но он всерьез опасался, что этот ветхий дед может не выдержать даже легкого удара и тут же на месте подохнет. А капитан Далуф строго-настрого наказал доставить Раффу живым. Капрал больше не боялся старика, и ему было стыдно, что он вообще испытывал страх перед этой развалиной. Этот жалкий, высохший, длинный старик, такой нескладный и нелепый, особенно в гвардейской форме, которая была ему коротка и широка, теперь вызывал у него только раздражение и отвращение. А уж эти его россказни о рыбьем боге и морском демоне и вовсе были смехотворны, они годились разве что для несмышленой детворы.
   
   Капрал, как и все, знал, что Дагон — это бог «морского народа», бог дельвов, которому они поклоняются в океанских пучинах, исполняя какие-то древние мерзкие ритуалы. Еще он знал, что многие моряки так или иначе почитают его, ну или по крайней мере стараются не гневить. Но, как и большинство тех, у кого жизнь не была связана с морем, он мало задумывался о каком-то там Дагоне и вообще сомневался в его существовании. Во всяком случае, единственная дельва, которую он знал более-менее хорошо, — Лина, никогда не была замечена в каком-нибудь поклонении этому божеству или хотя бы в упоминании его имени. И даже напротив, она называла себя истинным приверженцем адонайской веры, иногда истово молилась перед образом Господа Ра и осеняла себя солнечным знамением. Но, правда, делала она всё это напоказ, при том еще и вовсю потешаясь над монахами и жрецами за все их ритуалы, правила и глубокомысленные изречения, так что складывалось впечатление, что эта девушка вообще не обременена служением какому бы то ни было богу и все религии для неё — пустой звук и лишь предмет для шуток, насмешек и кривляний. В общем, капрал не слишком-то верил в Дагона и еще меньше — в то, что такой замшелый, затасканный бродяжка-ведьмак, как Раффа, может испросить у него помощи, а тем более вызвать какого-то там морского демона. Он опустил меч и собрался взять колдуна за шиворот и рывком поволочь к набережной.
   
   Но в этот момент он услышал испуганный окрик одного из своих людей, стоявшего слева от него:
 — Господин капрал, там кто-то идет!
 
   Мелунвин нехотя повернул голову влево. Все остальные уже смотрели в том направлении. Все, за исключением Эльнаса: он по-прежнему насмешливо наблюдал за капралом.


   
   59
   
   По светлому пляжу к людям приближалась высокая темная фигура. На неизвестном был длинный черный старомодный камзол с обшлагами, высокие морские ботфорты, на голове — надвинутая на лоб широкополая черная шляпа, из-под которой развевались неопрятные седые космы и такая же длинная, седая, жидкая борода. Грудь и торс незнакомца перетягивали многочисленные ремни, на одном из них, в железном кольце, без ножен висела широкая абордажная сабля. Мужчина шел уверенным широким шагом, опустив лицо и сжав руки в кулаки. В нем не было ничего призрачного и невесомого. Под толстыми подошвами потрескивал песок, скрипели кожаные ремни, звякало кольцо, державшее саблю, развевались на ветру волосы. И тем не менее, когда он поравнялся с Аярой, стоявшей в своём ряду крайней справа, молодая женщина перестала дышать. Она сильно прижала к себе сына, закрывая ладонью ему глаза, неосознанно желая, чтобы мальчик ни единым взглядом не коснулся этого человека. Волна нестерпимого холода окатила Аяру рядом с незнакомцем, и странное покалывание пробежалось по её коже. Грудь стиснуло обручем, а воздух превратился в плотную субстанцию, вдохнуть которую было невозможно. Ужас как ледяное стальное копье пробил ей живот, и, если бы она не чувствовала сына, то, наверно, ноги бы подкосились и она осела бы на песок, не в состоянии дышать и оцепенев от страха. Но ощущение маленького живого тела, прижавшегося к ней, дало ей сил устоять. Под широкой шляпой она усмотрела что-то невыносимо, неестественно бледное и, не способная облечь это в слова, она молила Манна только об одном: чтобы это чудовище не вздумало повернуть голову и посмотреть на неё. Однако как только морской демон — а Аяра уже ни капли не сомневалась в словах Раффы-сомника — проследовал мимо и начал отдаляться, ей стало легче.
   
   Никто из гвардейцев не посмел преградить путь незнакомцу, и только Эльнас шагнул ему навстречу и, указав на капрала, громко сказал:
 — Господин Ванхорн, он — либра.
 
   «Господин Ванхорн» не обратил никакого внимания ни на мага, ни на его слова, но он остановился напротив капрала, повернулся к нему и поднял голову. Мелунвин, окутанный ледяной стужей, едва не сорвался на крик, увидев отвратительный, осклизлый, белесый лик демона с огромными провалами глаз, в которых прыгали едва уловимые зеленые искры.
   
 — Ли-иибррраа... — прохрипел «Ванхорн» и вытянул вперед правую руку.
 
   Мелунвин не нашел в себе ни физических сил, ни решимости, чтобы ударить по этой руке мечом, который он по-прежнему сжимал в правом кулаке. Чувствуя, как дрожат ноги, он лишь сумел сделать неловкий шаг назад.
   
 — Фёр! — обвиняюще проскрежетал седовласый мужчина и рванулся вперед.
 
   Это его движение было совершенно нечеловеческим: он словно поплыл вперед. Настолько быстро, что глаз едва успел это уловить. Кто-то из гвардейцев не выдержал и закричал. Аяра, не в силах больше смотреть, ожидая, что сейчас случится кровавая расправа, отвернулась. Ей срочно хотелось поглядеть на что-то земное, привычное, что перечеркнуло бы собой зрелище темного демона, наплывающего на человека. Её взгляд остановился на стоявшем рядом Роне. Тот, аккуратно прижав к груди головку девочки так, чтобы она не могла ничего увидеть, спокойно и с явной заинтересованностью наблюдал за происходящим. На его лице не было ни ужаса, ни потрясения, а лишь живое любопытство и что-то вроде восхищения.
   
   Рука демона вцепилась в шею капрала. С неимоверной быстротой «Господин Ванхорн» помчался вперед, к ограждению набережной, увлекая с собой несчастного Мелунвина. Неестественно взлетел по склону, отклонившись спиной назад чуть ли не на сорок пять градусов, перемахнул через ограждение и вместе со своей жертвой исчез из поля зрения застывших на пляже людей.
   
 — Идёмте! — приказал Эльнас и направился на запад, в сторону мола.
 — Да, в самом деле пора, — буднично сказал Рон и последовал за хозяином.
 
   Аяра не могла пошевелиться. Она уже не знала, кто её пугает больше: жестокий, безжалостный Вамира Онши со своими шишами или этот старик, на зов которого из моря является подобное чудовище.
   
   Четверо оставшихся гвардейцев даже не посмели посмотреть в сторону удаляющегося колдуна. Кое-как придя в себя, они не сговариваясь направились к набережной. Но пошли не по прямой, а наискосок, чтобы подняться наверх в отдалении от того места, где демон и капрал перемахнули через ограду.
   
   Аяра осталась вдвоем с сыном. И, почувствовав наконец облегчение от того, что всё закончилось, она поспешила за колдуном и его миньоном. На какой-то миг у неё было мелькнула мысль, что можно, наверно, и не идти на корабль, а остаться на берегу. Скоро рассвет, никому из Гелиокона уже нет до неё никакого дела, надо просто раствориться в огромном городе и дождаться дня. Не очень-то ей хотелось оставаться с этим Раффой запертой посреди моря. Но мысль тут же исчезла. Вокруг полно рыскающих гвардейцев, и, хотя эти четверо струсили и ушли, еще неизвестно, что будет, когда капитан Далуф узнает о том, что произошло на пляже. Возможно, он так рассвирепеет, что прикажет хватать всех без разбору. Да к тому же чем она недовольна, укоряла себя девушка, — старый маг спасал их жизни как мог. Он, наверное, мог приказать демону разорвать на части всех гвардейцев, а он указал только на самого злобного из них. Так этому Мелунвину и надо.
 

 
   60
   
   Возле лодки их встретили двое матросов, один совсем молодой, другой уже в годах. Одеты они были весьма единообразно: широкие короткие темные штаны, белая морская куртка с двумя рядами пуговиц, а на голове — синий берет с красным помпоном. Аяра, неплохо разбирающаяся в кораблях и людях, связанных с морем, тут же решила, что они бретонцы, то есть одни из самых умелых и отважных мореплавателей на свете, а единая униформа говорила о том, что на судне царит дисциплина и порядок, и капитан, возможно, бывший военный, правит своим маленьким миром железной, властной рукой, не позволяя матросам распускаться и нахальничать. Это немного успокоило Аяру. До этого момента она переживала о том, что корабль колдуна окажется весьма опасным и неприятным местом, с командой, состоящей сплошь из таких ужасных висельников и негодяев, что и не на каждом пиратском бриге встретишь, а капитан и правда будет из бывших пиратов — злобный, жестокий пропойца и похабник. Но при виде этих двух вполне пристойных на её взгляд матросов она почувствовала облегчение. А уж эти синие береты со смешными помпончиками даже слегка развеселили её. Она вспомнила, как Риан тоже хотел ввести единообразную униформу на одном из своих кораблей и за образец хотел взять как раз бретонский вариант. Но матросы наотрез отказались носить эти «детские шапочки». Хотя для самих бретонских моряков, насколько знала Аяра, эти береты были почти священным символом, вроде как обозначавшим красное солнце над синим морем. Но сейчас она почти обрадовалась, увидев на головах мужчин эти «детские шапочки».
   
   Оба матроса явно были недовольны. Однако высказывать недовольство прямо они не решались, и потому молодой сказал как бы в пустоту:
 — Четвертый час тут на ветру сопли морозим. До чего же некоторые люди бывают необязательные: оговорено в полночь, а они чуть не к утру являются. — Разглядев, что с писарем и его слугой еще и женщина, матрос воскликнул: — А это еще кто?!
 
 — Кто-кто, святой брат в пальто, — грубо сказал Рон. — Сам что ли не видишь, балда, — молодая госпожа с детьми. Между прочим, аринтесса, можно сказать, местная маннайская принцесса почти, дочь архонта Джеймира.
 — Неужто самого архонта? — удивился пожилой матрос.
 
 — Ну а ты что думал, Баруг, — высокомерно произнес Рон, — что мы из-за какой-нибудь чумазой голодранки что ли будем целую ночь с проклятыми адонаями смертным боем биться? От лютой расправы молодую госпожу и её детишек спасли. Вырвали, можно сказать, прямо из пасти льва, из самого Гелиокона, Дома Эоса. Храмовники на нас и «золотых псов», и «пожирателей грехов», и всю свою гвардию спустили. Но мы выстояли, выдюжили, всех порубали.
 
 — Кого вы могли порубать? — с презрением проговорил молодой матрос. — Вы же писари, чернильные души...
 
   Баруг тут же пихнул его в бок. Старый матрос, в отличие от своего товарища, давно уже плавал на «Маринэ» и прекрасно знал, что эти двое «писарей» далеко не так просты, как кажутся, и даже сам капитан Лиэн, который вроде как не боялся ничего на свете, относился к ним если уж не с почтением, то по крайней мере с некоторой опаской и предупредительностью.
   
 — Да я лично трех капралов и одного капитана зарубил, — ледяным тоном заявил Рон. — А уж всякой шушеры, типа эреев и клиров, вообще без счета положил. А господин Ранук, — он кивнул в сторону Эльнаса Велонэ, терпеливо ждущего, пока его слуге надоест паясничать, — и вообще самому Вамире Онши в зубы дал. Да так дал, что тот — с ног долой, а половина зубов — вон.
 
   Молодой матрос с сомнением покосился на тщедушную, хрупкую фигуру старого колдуна, но ничего не сказал.
   
 — Пока ты, Симан, тут пальцем в носу ковырял, — с праведным гневом продолжал Рон, — мы с шишами и «желтоголовыми» насмерть бились. Я вон в крови с головы до ног, руки гудят как колокол, клинок свой в щепы разбил, пришлось бросить, кожа вся обожжена от огненных шаров, которые в нас магистр швырял. Так нас еще здесь, на Сторожевой, храмовая кавалерия настигла — с пиками, секирами, саблями, сами все в броне, как катафракты. Ты бы, Симан, от одного их вида чувств лишился, как девица при виде крысы, а мы ничего, снова сдюжили, выстояли, рассеяли их. Я уж без меча был, так троих или четверых стилосом заколол, а господин Ранук как тигр прыгал с лошади на лошадь и сворачивал всадникам шеи.
 
   Баруг как-то странно кашлянул.
   
 — Чего?! — тут же взвился Рон. — Не верите?! Так можете у самой госпожи спросить или вон, у сына её, они всё своими глазами видели. Хотя нет, не будет, конечно, Её Светлость с неотесанной матрасней разговаривать. Где это видано, чтобы бабаны сиволапые к дочери архонта с вопросами подступали? И вообще, Симан, смотри не ляпни чего-нибудь. Благородная госпожа не станет твоего сквернословия терпеть. В следующем порту первому же ликтору укажет на тебя пальчиком, и «боберы» забьют тебя палками, как пса шелудивого, за неучтивость к аринтессе.
 
   Сама «аринтесса» молчала, потупив очи, и, так же как и Эльнас, терпеливо ждала, пока молодому человеку наскучит его бездумная болтовня. Вмешиваться Аяра не смела. После «господина Ванхорна» она вполне уверилась, что Раффа и Рон — непростые смертные, и ей уже не хватало решимости как-то дерзить им. По крайней мере сейчас, когда ощущения от встречи с «морским демоном» так отчетливо звенели в её душе. И хотя ей было ясно, что Рон исполняет роль некоего шута при своём господине, она, видя, как снисходителен сам господин к своему «шуту», не смела что-то возразить. Но от неё, конечно, не укрылось, как молодой матрос по имени Симан сник после слов Рона: возможно, он и правда поверил, что она — дочь архонта, и теперь чувствовал себя неуютно.
   
 — Давайте садиться, — тихо сказал Эльнас, и, несмотря на шум ветра и прибоя, его все услышали.
 
   Саотре, который, наверно, большую часть своей маленькой жизни провел на кораблях и лодках, тут же полез вперед. Так же, как отец и мать, он любил морскую стихию и всегда стремился к ней. Кроме того, в отличие от взрослых, он еще не научился по-настоящему уважать её и испытывать разумный страх и почтение.
   
   Баруг, стоявший в лодке, принял мальчика и аккуратно поставил на деревянное днище, готовый в любую минуту подхватить ребенка, если тот вдруг намерится упасть в воду. Поверил ли старый матрос, что это внук архонта, или нет, с мальчиком он обращался весьма предупредительно. Но Саотре не собирался падать за борт, он быстро пробрался на нос яла и уставился вдаль, туда, где он различал контуры двухмачтового судна. Рон передал Баругу Наю. Маленькую девочку Баруг принял как величайшее сокровище и держал хрупкое тельце осторожно и чуть ли не на вытянутых руках. Рон спустился в лодку и сделал знак Аяре. С исключительной почтительностью, с ворохом любезностей, поддерживая девушку под ручку, под локоток, за талию, он помог ей спуститься с мола и усесться на кормовое сиденье. После чего забрал у Баруга девочку и передал её Аяре. Ная, видимо, уже уставшая переходить из рук в руки, тут же обхватила женщину за шею, прижалась всем телом и спрятала лицо в длинных русых волосах. Аяра, аккуратно поддерживая девочку и чувствуя её дыхание на своей коже, улыбнулась, охваченная приливом нежности. Собственный сын давно уже так не льнул к ней и не обнимал её со столь очевидным младенческим желанием защиты и укрытия. Это растрогало её до глубины души и, конечно, напомнило о том времени, когда Саотре был совсем малышом. Затем спустился Эльнас и сел рядом с женщиной. Симан отвязал от тумбы веревку, перекинул её Баругу и сошел в лодку. Рон перебрался на нос к Саотре, матросы разместились на центральной банке и взялись за весла.   
   
   Наконец-то берег стал удаляться.
   
   Аяра, чувствуя, как ловко и уверенно маленькое судно скользит по волнам, ощущала радость. Все ужасы «Змеиной ночи» остались позади. Измученный, залитый кровью, обожженный, истерзанный Тилл отпускал их. И хотя сидящий рядом старик, опасный чернокнижник, за которым охотились служители Гелиокона, немного пугал её, всё же это не шло ни в какое сравнение с тем, что оставалось позади, на берегу. Но еще её терзало невыносимое любопытство: действительно ли этот ужасный «господин Ванхорн» был каким-то морским демоном, жутким посланником такого же жуткого рыбьего бога Дагона? Теперь, когда страх окончательно отпустил её, она позволила себе обратиться к колдуну. Осторожно коснувшись его руки, она негромко спросила:
 — Господин Раффа, кто это был?
 
   Эльнас внимательно поглядел на неё.
 — Что, сильно испугалась, фэминэ?
 
   Архаичное обращение «фэминэ» резануло слух Аяре. Когда-то в древности почтительное и уважительное, оно сейчас показалось ей неуместным и лицемерным. Но она стерпела. Она начала привыкать относиться с уважением к человеку, которого разыскивали все жрецы Ра-Адона, который мог вызывать могучих демонов и у которого был собственный корабль. Хотя, конечно, последнее не могло производить на неё большого впечатления: её супруг, Риан Боргес, владел тремя кораблями.
   
 — Да, мой господин, — тихо ответила она.
 — Это был библиотечный хранитель.
 
   Аяра удивленно уставилась на старика. Тот улыбнулся:
 — А ты поверила, что это морской демон, «рыцарь темной воды»?
 
 — То есть вы хотите сказать, это был просто человек?
 
   Рон, каким-то образом услышавший их разговор, просунулся через матросов, мешая им грести, и весело сказал:
   
 — А я думал, майрефу, вы как обычно сбрехали. — И пояснил Аяре: — Это ведь я подсунул капралу книгу, когда он приходил в библиотеку. Выходит, что снова я всех нас спас.
 
 — Я ничего не понимаю, — пробормотала Аяра.
 
 — Ну чего ты не понимаешь, дурында бестолковая? — воскликнул Рон, уже, будто и позабыв, что разговаривает с «дочерью архонта». — Нельзя из городской библиотеки выносить книги, на которых стоит «сливовая печать». Иначе появится дух-хранитель и заставит тебя вернуть книгу. А я и подсунул этому болвану Мелунвину такую книгу. И тем самым всех нас спас. Помнишь, как дух рычал «либррраа»? Это же в переводе и означает — «книга». Только объясните, майрефу, почему хранитель появился именно на берегу?
 
 — Книгу нужно было вынести за древнюю границу города. На берегу эта граница проходит по линии прилива. Капрал пересек её, и через минуту за ним пришли.
 
   Оба матроса, слушая всю эту, по их мнению, околесицу, подавленно молчали и глядели в сторону.
   
 — Но значит, это всё-таки был не человек? — спросила Аяра, посмотрев на Эльнаса.
 
   Тот пожал плечами.
 — Ну почему не человек — человек. Когда-то он был страшным, очень жестоким пиратом. Проклятый людьми и богами, он теперь на целые столетия замкнут в контуре Тилла. Вот главный городской архивариус, мастер Гирин, и приспособил его охранять книги.
 
 — Ясно, — сказала она, хотя ей было ничего не ясно. — Но куда он утащил капрала? И вообще, что он с ним сделал?
 — К библиотеке. Там он показательно извлек у него книгу и, думаю, бросил его.
 — Живого?
 — Ну что ты, конечно, живого. Мы, служители библиотек, совершенно не кровожадны. В отличие, скажем, от жрецов Ра-Адона.
 
   Аяра, поглаживая Наю, отвернулась. Она поняла, что следует прекратить этот разговор. Раффа, кажется, уже начал насмехаться над ней.   



   61
   
   Капитан Далуф, побагровев от ярости, стискивал рукоять меча и еле сдерживал себя от того, чтобы не зарубить стоявшего перед ним прайта Сингуна.
   
   Молодой гвардеец с сильно разбитым лицом, с разодранным камзолом, с рассеченной рукой, залитый кровью, торопливо докладывал капитану о том, что произошло на Сторожевой улице.
   
   Лина стояла чуть в стороне и насмешливо наблюдала за мужчинами.
   
   Прайт сбивчиво, дрожа от волнения, не отрывая взгляда от кулака капитана с зажатым мечом, повествовал о том, как храбро и отчаянно святые братья сражались с двумя озверелыми бандитами. Далуф, не в силах больше это выслушивать, заорал:
 — Их было двое! Двое, ****ь!! А вас — пятнадцать человек! Пятнадцать мудозвонов с мечами и копьями. На лошадях. Так как же вы, вояки криворукие, умудрились все подохнуть здесь? Ополоумев от страха, сами что ли кидались им на клинки? — Дальше проследовала заковыристая матерная тирада, заслышав которую Лина одобрительно хмыкнула.
 
 — Господин капитан, — сотрясаясь как желе и срываясь на высокие ноты, пролепетал Сингун, — они неожиданно выскочили со всех сторон. Мы не успели...
 
 — Со всех сторон?! — заревел Далуф. — Двое выскочили на вас, мудаков, со всех сторон?! Ты еще скажи, что эти двое окружили вас — пятнадцать тупоголовых баранов. Вы что, как шлюхи на просмотре, стояли и ждали, пока они вас всех по очереди перережут?
 
 — Нас было не пятнадцать, — оправдывался Сингун. — Я же говорил, капрал Мелунвин и с ним четверо поскакали дальше, за колдуном и остальными.
 
   Капитана затрясло при упоминании капрала и этой четверки. Те четверо, что сломя голову бежали с пляжа после появления «господина Ванхорна», теперь стояли поодаль, поникнув, не смея поднять глаз от земли и покрываясь холодной испариной. Далуф уже пытался выяснить у них, что произошло на берегу, но, испугавшись, что не выдержит той немыслимой ахинеи, что несли гвардейцы про «морского демона из темной воды», и тут же на месте расколет всем четверым их глупые головы, почел за благо бросить это дело и вернуться к Сингуну.
   
   Прайт, решив, что затянувшееся молчание капитана — знак того, что командир наконец выдохся и начал успокаиваться, чуть осмелел и продолжил свою оправдательную речь:
 — К тому же один из них был норвинг. Вы же знаете, господин капитан, они дерутся как дикие звери. А этот еще и был здоровый как медведь. Я, — тут Сингун покраснел от гордости за себя, — пронзил его копьем. — Он не стал вдаваться в детали о том, что воткнул копье, подкравшись к противнику со спины, когда тот был занят сражением с двумя святыми братьями. При этом обойдя его на почтительном расстоянии, прижимаясь к стене, скрываясь в темноте, холодея от страха, что норвинг заметит его, и, даже уверевшись, что тот не видит его, Сингун все равно не посмел подойти поближе и ударил копьем с максимально возможного расстояния. И на самом деле не пронзил врага насквозь, а только вогнал стальной наконечник в тело на ширину ладони, ибо бил слишком издалека и трясущимися руками. — А он даже не покачнулся, представляете? Вырвал копье из себя и напал на меня. Вот, руку мне покалечил.
 
 — Да лучше бы он тебе, долбоёбу, башку отрубил, — злобно проскрежетал капитан, и прайт испуганно понял, что командир еще очень далек от того, чтобы начать успокаиваться. — Раз этих двоих висельников здесь нет, значит, они ушли отсюда живыми или, по крайней мере, один из них увез тело другого. А как же ты, падаль, тогда живым остался? Почему они тебя не порешили, как остальных? Все вокруг сдохли, а ты — живой. Как так вышло?
 
   Сингун, холодея и еле ворочая языком, промямлил:
 — Я упал, головой сильно ударился, сознание потерял.
 
 — Ты, сука, не сознание потерял. Ты, бздило гребаное, совесть свою потерял. Когда этот норвинг мечом здесь перед тобой махал, ты не о чести гвардейской думал, не о Святой Кадоле, не о нашем правом деле и Великом Гелиоконе. Ты, мразь, только о шкуре своей поганой переживал... — капитан брызгал слюной и наступал на съежившегося прайта. Казалось, еще мгновение — и он начнет рубить несчастного гвардейца на куски.
 
   Лина, как и все остальные воины, прибывшие на Сторожевую улицу вместе с капитаном и благословлявшие судьбу за то, что она уберегла их от участи Сингуна и его отряда, ожидая неминуемую расправу, с живейшим интересом во все глаза наблюдали за происходящим.
   
   Но Далуф резко развернулся и направился к четверке, которая сопровождала капрала Мелунвина.
   
 — Теперь вы! — рыкнул капитан, и гвардейцы вздрогнули. — Еще раз, сукины дети, что произошло на пляже? Но если кто-то еще хоть слово вякнет про чудище морское, я тому сразу же череп проломлю. Где Мелунвин, черт вас дери?
 
   Гвардейцы переглядывались и не решались заговорить — каждый надеялся, что первым начнет другой. Тем более, они могли рассказать только версию о «чудище морском», а это им запретили.
   
 — Я жду!! — рявкнул капитан так яростно, что гвардейцы едва не подпрыгнули, но заговорить так и не посмели.
 — Ты! С бородой! — Далуф указал на одного из них. — Где капрал?
 
   Молодой гвардеец с аккуратной небольшой бородкой побелел как полотно.
 — Н-не могу знать... г-господин капитан. Его забрали.
 — Кто забрал?
 — Я не знаю, честное слово. Господин капитан, умоляю, не убивайте. Это был высокий старик, весь в черном, в широкополой шляпе. Он просто возник из темноты, мы не видели, откуда он пришел. Прошу вас, верьте нам. Колдун... это колдун сказал, что он — демон из воды, какой-то темный рыцарь, верный слуга Дагона. Когда он проходил рядом, от него веяло обжигающим холодом, как от глыбы льда. Я клянусь Святым Солом, так всё и было, господин капитан. Не убивайте!
 
   Трое остальных гвардейцев начали сумбурно его поддерживать:
 — Нельзя дышать... высокий, выше вас на голову... проклятый мореход... а в глазах — пламя адово... это колдун выбрал Мелунвина... а лица нет, один белый череп... либра... колдун сказал, что капрал — козел... абордажный палаш... стужа аж до сердца... а потом они улетели.
 
 — Улетели? — доведенный до белого каления всем этим бредом, процедил Далуф.
 
   Лина, заинтригованная рассказом гвардейцев и видя, что Далуф вот-вот набросится на них с кулаками, вмешалась:
 — Позволь мне, капитан.
 — Не лезь! — сердито бросил Далуф.
 
   Лина, ничуть не обескураженная грубым отказом, рванулась вперед, моментально оказавшись рядом с капитаном и словно нежным облаком обволакивая его своим присутствием. Её длинные синие волосы взметнулись волной и ласково прошлись по лицу капитана. Тот было дернулся, но тут же спокойно замер. Его тело привычным образом отозвалось сладким, приятным томлением на близость этой странной женщины, и вот уже его сердце забилось ровнее, багровая пелена гнева спала с души, и Далуфу стало легче.
 — Позволь мне просто поговорить с ними, мой капитан, — проворковала дельва. — Мне они не смогут солгать. Я услышу даже то, о чем они смолчат. Ты же знаешь...
 
   Далуф устало махнул рукой.   
   
   Девушка нормальным человеческим шагом приблизилась к четверым гвардейцам. Те глядели на неё с не меньшим страхом, чем прежде на капитана. Но Лина прошлась между ними, окуная и их в свою чарующую женскую ауру. И они, несмотря на все пережитые ужасы, в какой-то мере поддались ей и отчасти расслабились.
   
 — Что сказал колдун? Стоп! — она вскинула руку, запрещая им говорить всем вместе одновременно. Они безропотно подчинились. — Ты.
 — Капрал Мелунвин приказал чернокнижнику встать на колени. Тот отказался и даже рассмеялся. Он сказал, что у капрала нет никакой власти над ним. Капрал сказал, что есть, потому что он — служитель Святой Кадолы. Колдун снова засмеялся и начал грязными словами хулить Святую Кадолу и адонайскую веру, после чего заявил, что сам он служит единственно истинному богу, Владыке Океана, Источнику Всего, Истинному Господу, Тысячеглазому Дагону. И что тот не оставит своего верного слугу и уже отправил ему на помощь своего посланника, могучего демона, который защитит колдуна от его врагов. И что капрал будет первым, с кем он расправится. — Гвардеец замолчал.
 
 — И что было потом? — склонив голову набок, ласково спросила Лина.
 — Потом появился старик, — нехотя сказал святой брат. — Он появился откуда-то сбоку, с восточной стороны. Просто шел по песку. Когда он приблизился, стало трудно дышать и от него было жутко холодно.
 — А колдун еще что-нибудь говорил?
 — Да. Он указал на капрала и сказал, что он — либра, жертвенный козел, и повелел демону забрать его.
 — Прямо повелел?
 — Ну вроде да, — гвардеец беспомощно оглянулся на своих товарищей. Но те отворачивались, предлагая ему одному выпутываться из беседы со страшной дельвой.
 — И что дальше? — спросила Лина, и гвардейцу послышалось, что она клацнула зубами. Он вздрогнул и торопливо продолжил:
 — Старик, ну то есть демон, завыл: «Либррраа» — и бросился на капрала.
 — Как он на него бросился?
 — Ну как будто по воздуху поплыл, не по-человечески как-то. Затем схватил капрала за шею и... и полетел с ним в сторону города.
 
   Лина поглядела на капитана и наморщила носик.
 — Ну и воняет же от твоей солдатни. Может, они у тебя еще и обделались от страха?
 
   На это ей никто не ответил.
   
 — Колдун еще назвал его имя, — проговорил бородатый гвардеец.
 
   Лина пронзительно посмотрела на него.
   
 — Господин Ванхорн, — торопливо ответил гвардеец, желая только, чтобы дельва прекратила на него смотреть своими огромными, словно светящимися сами по себе, желтоватыми глазами.
 
   Лина отвернулась и подошла к Далуфу.
 — Они не лгут, мой капитан. Пойдем.
 
   Дойдя до каменного парапета набережной, они остановились. Дельва вдруг повернулась и, почти вплотную приблизившись к Далуфу, положила ладонь ему на грудь.
 — Плохо тебе, мой капитан? — участливо осведомилась Лина.
 — Да уж чего хорошего, — проговорил Далуф, старательно отводя взгляд от лица синеволосой девушки.
 
 — Знаешь, среди нас есть такие, кто может испускать разряды электрической энергии, это как бы маленькие молнии. Я понимаю, тебе трудно это вообразить, ты в своем убогом невежестве до сих пор веришь, что молнии — это искры от гигантской колесницы Господа Ра. Но это сейчас неважно. Вот эти дельвы, мы называем их нэрги, могут остановить человеческое сердце одним прикосновением. А могут и наоборот — заставить сердце, которое остановилось, снова биться. — Она прижала ладонь сильнее к его груди. Далуф напрягся. — Но ты не бойся, я так не умею. Но зато я очень хорошо слышу человеческое сердце. У него тысячи голосов: от нежного шепота до яростного крика. И от меня ничего нельзя утаить. Понимаешь?
 
   Он наконец посмотрел на неё.
 — Понимаю.
 
   Он вдруг увидел, что её глаза словно подернулись радужной пленкой.
   Она улыбнулась.
 — Видишь, какими странными стали мои глаза. Так с нами бывает, когда мы переживаем страсть. Ты знаешь, что такое страсть?
 — Да.
 
   Она отрицательно покачала головой.
 — Нет, — усмехнулась она. — Вы и понятия не имеете, что такое настоящая страсть. Вы — двумерные существа, живущие в двумерном мире. Вы не знаете, что такое глубина, что такое высота, падение, взлет. Вы ползаете по каменному булыжнику, щуритесь на небо, задыхаетесь от собственной вони, завидуете любой крылатой твари и безумно переживаете по самым жалким и ничтожным поводам. Вот и сейчас тебе кажется, что случилась великая трагедия: Гелиокон залит кровью, от тебя ускользнул какой-то замшелый ворожей и твой господин будет тобой недоволен. Но всё не так. Твое сердце напрасно разрывает тебе грудь.
 
   Лина резко отстранилась от капитана.
 — Ты знаешь, кто такой Ванхорн?
 — Нет.
 
   Она кивнула на памятник Старому Мореходу.   
 — Говорят, так звали морехода, который вечно скитается по морям с убитой птицей на шее. Твой колдун просто пошутил над твоими скудоумными гвардейцами. Ты знаешь, что такое «либра»?
 — Нет, — ответил Далуф.
 — В переводе это означает — «книга». Этот старик, от которого разит холодом, явился вовсе не из моря: он просто пришел за какой-то дурацкой книжкой. Поверь мне, капитан, Великий Дагон никогда не стал бы отвечать на зов какого-то старого пня, мнящего себя могучим магом. Для Дагона вы — просто сухопутные насекомые, он не замечает вас.
 — Значит, он действительно существует? — удивился Далуф.
 
   Лина вздохнула.
 — Скорее да, чем нет. Но для вас, сухопутных тварей, это неважно.
 — Я всё равно ничего не понимаю. За какой книжкой он пришел? И кто он вообще такой?
 
   Лина пожала плечами.
 — Я точно не знаю. Но, думаю, он как-то связан с Тиллской библиотекой. Ты знаешь хозяина библиотеки, главного городского архивариуса?
 — Нет. Какое мне дело до него? Какая-нибудь старая ветошь, покрывающаяся пылью среди стеллажей, пауков и мышей.
 — Не совсем. Я краем уха слышала, что мастер Гирин — один из самых великих волшебников, с которыми нам выпало жить в одном временном интервале. Я даже слышала, что он — асанд, один из двадцати восьми, один из повелителей стихий, поддерживающий весь поднебесный мир в равновесии. Сама я никогда не приближалась к библиотеке, потому что не хочу встретиться с ним: боюсь, что он заглянет в мои глаза и всё узнает про меня.
 — Да ну, сказки какие-то, — отмахнулся Далуф.
 — Весь наш мир — сказки. Просто в некоторые из них ты уже поверил, а в некоторые — нет. Скажи мне, Мелунвин никак не связан с библиотекой?
 
   Далуф нахмурился.
 — Да. Его вроде отправляли проверить, нет ли там Раффы-сомника.
 — Ну вот видишь. И, наверное, он там был. И твоему глупому, легковерному капралу вместо колдуна каким-то образом подсунули какую-то книгу, которую не стоило выносить из библиотеки. Я думаю, мастер Гирин нашел способ противостоять воровству книг.
 — Всё равно я ничего не понимаю. Почему тогда...
 — Ой, хватит! — перебила Лина. — Если хочешь понять, сходи утром к архивариусу и узнай у него. Может, он, кстати, тебя и от смерти спасет, если захочет. Хотя, конечно, вряд ли. Кто захочет спасать такого, как ты? — Девушка отвернулась и посмотрела на море.
 — Такого, как я?
 — Или спросишь у Раффы, когда поймаешь его.
 — Как же я его поймаю? Его корабль, думаю, уже выходит из залива.
 — Нет. Не выходит. — Лина снова повернулась к нему. — Не спрашивай, как и почему, но мой народ по некоторым причинам оказал услугу магистру. И до восхода Солнца выход из бухты заперт «ток-водой». Так что, капитан, снаряжай корабли и лодки. Теперь твой Раффа никуда от тебя не денется.
 
   Капитан радостно поглядел на девушку и расправил плечи.
 — Честное слово, Лина, я...
 
   Она прислонила палец к его губам.
 — У тебя осталось не так много времени до восхода, капитан. Не трать его на пустые слова.


 
   62

   Кимм Диккой пришел в себя.
   
   Глаза его были закрыты. Пару минут он не шевелился. Он слушал окружающее и пытался понять, где он и в каком состоянии. Он лежал животом на утоптанной земле, прижавшись к ней левой щекой. Правой ладонью он ощутил шершавый ремешок, обвивающий рукоять меча. Значит, оружие по-прежнему с ним, и он, судя по всему, лежит, распластавшись, на грунте зодиона. А вокруг плыла бездонная густая тишина. Так странно: зодион, Дом Голубого Солнца — и вдруг тишина. Он мог бы подумать, что оглох, но он остро чувствовал, что эта тишина не внутри него, а повсюду снаружи. Значит, всё закончилось? Жрецы увели шишей прочь, а мертвых маннаев пока оставили лежать на зодионе. И его среди них. Тогда, возможно, ему не следует шевелиться, чтобы не выдать себя. Но странная тишина озадачивала его. Никаких голосов, шагов, движения. В огромном храме — одна безраздельная тишина, словно все покинули его, плотно закрыли двери и предоставили мертвецов самим себе.
   
   Кимм попытался открыть глаза. Правый открылся. Левый накрепко запечатала некая застывшая масса — конечно же, засохшая кровь. Кимм одним глазом оглядел то, что ему было доступно. В зыбком туманном свете невидных отсюда чаш-светильников и нескольких факелов, оставшихся в держателях по верхнему краю арены, он увидел сложенную из каменных блоков песчаника желтоватую стену зодиона. Никаких тел в его поле зрения не было. Он рискнул приподняться и оглядеться по сторонам. Но при этом движении опасно загудела голова, а когда он двинул туловищем, жуткая боль в спине высекла слезы у него из глаз. Он едва удержался от крика и тут же вернулся в первоначальное положение, прижавшись щекой к земле. «Наверно, сломана спина», — отстраненно подумал Кимм. Он не помнил, что точно произошло. В приступе безумного отчаяния он схлестнулся с громадным серым спилантром. И, кажется, даже несколько раз задел его лезвием меча. После чего гигантский серый кулак ударил его в голову — впрочем, немного вскользь, иначе он бы, конечно, не выжил. Потом шиш схватил его за шею, подтащил к себе, ударил кулаком по спине, снова по голове и вроде бы отшвырнул прочь. И вдобавок он, кажется, еще врезался левым боком в гранитный постамент, на котором над зодионом возвышался прекрасный улыбающийся голубой мальчик. «Видимо, кучу костей сломал», — подумал Диккой и снова не ощутил какого-то глубокого переживания по этому поводу. «Ведь я же готовился к смерти, — объяснил он сам себе, — действительно готовился. А тут вдруг выпало еще немного пожить». И он даже кое-как улыбнулся.
   
   Он снова приподнял голову, но теперь двигался очень медленно и осторожно, подготавливая себя к шквалу боли со стороны спины. Он поглядел налево, через плечо. Поясницу скрутило болью, он тихо застонал, но перетерпел приступ и продолжил осмотр. Рядом с собой он увидел глыбу постамента, а дальше — изуродованные тела людей. Но, увидев, что там лежит и несколько трупов спилантров, он ощутил гордость за своих братьев. Значит, они всё-таки сражались, не отдали себя на заклание безропотно и покорно. А, вспомнив, что у них не было никакого оружия, он изумился тому, что они вообще сумели это. И затем со стыдом подумал о том, что сам он со своим мечом не достиг ничего. Хотя, конечно, шиши не были их врагами, они были лишь слепыми орудиями чужой злобной воли, и с гораздо большим удовольствием он увидел бы на зодионе мертвые тела жрецов Ра-Адона. Эта кровожадность словно придала ему сил, и он, подтянув руки, уперся в землю, приподнял себя и кое-как уселся. Спина опасно заныла, он непроизвольно сжался, готовясь пережить очередной прострел, но этого не произошло. Вместо спины заныла шея, закружилась голова, перед глазами, вернее — одним глазом, заплясали цветные пятна, и он, отпустив меч, обеими руками, растопырив пальцы, схватился за землю, опасаясь, что сейчас потеряет сознание и снова упадет. Но сознание осталось. Он переждал волну бессилия и дурноты и затем попробовал подтянуть ноги. Несколько ужасных мгновений ему казалось, что он не может пошевелить ногами. «Калека!» — испуганно успел подумать он, но затем ноги подчинились ему. И Кимм сел уже более основательно и снова огляделся по сторонам, пытаясь сообразить, что ему дальше делать.
   
   Судя по всему, все живые покинули Дом Голубого Солнца, и, значит, у него появился сказочный шанс вырваться из проклятого Гелиокона живым. Но он осадил себя, досадуя на свое легковерие. Выбраться из храма незамеченным в его состоянии ему не удастся. Он даже не уверен, что сможет добраться до лестницы, а уж тем более — подняться по ней. При этом постоянно пригибаясь, скрываясь в тени и замирая при любом звуке. Для этого надо полностью владеть своим телом, а он едва может просто сидеть.Кимм пододвинул к себе меч.
   
   Внутри Кимма росло и крепло упрямое желание выжить. И даже не для того, чтобы собственно жить, а чтобы назло им — этим подонкам и выродкам, столь целенаправленно и безжалостно уничтожавшим его братьев и сестер. Он взял меч за эфес и в сидячем положении пополз в сторону постамента. Спина ныла и звенела от напряжения, но жуткого прострела покуда удавалось избегать. Добравшись до цели, он, переводя дыхание, прислонился к холодному гладкому граниту. Кимм поднял голову: там, в вышине, улыбался всемогущий Господь Ра в облике невинного ясноликого мальчугана. Не отрывая от него глаз, опираясь о постамент, Кимм начал подниматься. Острая боль в спине чуть не переломила его надвое, он застыл в согнутом положении, чувствуя, как из правого глаза текут горячие слезы. Но он не издал ни звука, не опустил головы и продолжал упрямо глядеть на чужого радостного бога, во имя которого его и остальных и обрекли на страдания и смерть, — но бог здесь был ни при чем.
   
   Встав наконец на ноги, он прислонился спиной к граниту и принялся отдирать коросты с левого глаза. Через минуту он уже мог видеть обоими глазами и обвел взглядом зодион. В неверном свете трепещущего пламени казалось, что искалеченные тела людей шевелятся, словно подрагивают то ли от рыданий, то ли от смеха. Он вспомнил, как один из маннских учителей говорил о том, что единственное оружие человека, которое остается у него до самого конца, — это смех, смех в лицо всем страданиям и даже самой смерти. Тогда Кимм не понял этого, а сейчас вдруг подумал, что человек, который на самом пороге смерти сможет улыбнуться, — настоящий человек, непобежденный человек, свободный человек. И пообещал себе, что перед последним мгновением тоже обязательно улыбнется.
   
   Он посмотрел на лестницу. Тяжело и опасно. Как только он поднимется в зал, он окажется на виду у любого, кто сейчас в храме или кто войдет в него. Но есть ли другой выход? Он повернул голову и уставился в чернильную тьму большого проема в стене, противоположной лестнице. Именно из этого проема появлялись спилантры. Он перехватил поудобнее меч и, собравшись с духом, оттолкнулся от гранитного постамента. Кимм боялся, что ноги подведут его: они мелко дрожали, и казалось, в любой момент сомнутся как бумажные — слабость поселилась в коленях. Но он сделал шаг, потом другой и устоял.
   
   Идти было трудно. Голова налилась тяжестью и загудела пульсирующей болью, его мутило и покачивало. К тому же требовалось аккуратно обращаться со спиной, держать ее строго в одном и том же положении: любое неосторожное отклонение вызывало тягучий, расползающийся по всей пояснице прострел. Еще вдруг из носа потекла кровь. Сначала он думал, что сопли, но, попытавшись утереться тыльной стороной ладони, увидел, что она вся в красном. Он инстинктивно хотел задрать голову, но его качнуло в сторону, он как-то не так изогнулся, и спина тут же взвыла дикой болью. Он не удержался и тихо вскрикнул, но сразу же сердито стиснул зубы. Пришлось плюнуть на кровотечение, и он просто постоянно шмыгал носом.
   
   Чернильный проем приближался. Кимм не боялся того, что может скрывать эта тьма. Он понимал, что все спилантры, которых приготовили для «очищения», уже вышли, и если где-то там остались другие, то они должны быть в каких-то запертых помещениях, в клетках. Добравшись до проема, он прислонился к стене, дабы перевести дух. Кое-как, едва не порезавшись, засунул меч за ремень — и хотя клинок больше мешал ему, а эффективно воспользоваться им в случае опасности с такой разламывающейся спиной представлялось невозможным, Кимму не хотелось расставаться с ним. Он заглянул во тьму, ничего не увидел. Только в нос ударил ощутимый кислый прогорклый запах — уже знакомый запах спилантров. Он принялся шарить рукой за проемом, пытаясь определить, что слева, что справа. Заодно выяснил, что внизу проем пересекает высокий порог, и осторожно перебрался через него. Медленно, держась за шершавую каменную стену слева от себя, побрел вперед, в абсолютную тьму.
   
   Его посетили тревожные мысли, что вряд ли здесь вообще есть свободный проход. Жрецы не могли допустить, чтобы спилантры, после того как их выгнали на зодион, могли бы, буде такое придет им в голову, развернуться и беспрепятственно вернуться назад. Скорей всего, тут есть какая-то преграда. В следующий миг его левая рука провалилась в пустоту. Он прошел чуть вперед и снова почувствовал твердую поверхность. В стене имелась ниша. Он попытался определить ее глубину, но рука ни на что не наткнулась. Чуть подумав, Кимм решил двигаться дальше, вдоль стены. Но через пару шагов перед ним действительно возникла преграда. Он нащупал железную решетку, выходящую под прямым углом из стены и пересекавшую проход. Мало того, на этой решетке имелись острые металлические шипы в длину ладони, торчавшие острием наружу. По счастью, он нащупал шипы раньше, чем напоролся на них лицом или грудью. Кимм принялся исследовать решетку и вскоре, дойдя до противоположной стены, убедился, что она полностью перекрывает коридор. С огромным трудом опустившись на колени, он выяснил, что начинается она от самого пола, и затем, с еще большим трудом поднявшись, уходит вверх выше, чем он может максимально дотянуться рукой. Прохода не было.



   63
   
   Кимм, стараясь не слишком унывать, принялся обдумывать, как ему придется вернуться, пройти через весь зодион, подняться по лестнице и искать безопасный выход из Дома Голубого Солнца. При этом пригибаясь, прижимаясь к стенам, прячась в тени. Это будет мучительно трудно. Спина не позволит ему ловкими перебежками бесшумно перемещаться по залу: сейчас это невозможно. Сколько бы ни было у него воли, чтобы вытерпеть боль, он просто физически это не осилит. К тому же острые прострелы в пояснице возникали так резко и неожиданно, что он не успевал собраться с духом, чтобы перенести их безмолвно и неподвижно. Если он всего лишь дернется как-то чуть-чуть не так, его тут же скрючит, скрутит, и, если в храме кто-то есть, его непременно заметят. А уж справиться с ним для них и вовсе не составит никакого труда. Сейчас он — как согбенный древний дед, который едва может нормально ходить.
   
   Думать об этом было неприятно, но он понимал, что попробовать всё равно придется, и пытался подбодрить себя мыслью о том, что, возможно, в Доме Эоса никого и нет. Вполне вероятно, что после того, как резня на зодионе завершилась, жрецы ушли из храма. Конечно, рано или поздно кто-то придет убрать трупы и навести порядок, но, возможно, это случится только после рассвета, и у него еще есть время. Он ничего не знал о том, что Лумис открыл ворота, маннаи и шиши вырвались наверх, и главная резня произошла не на зодионе, а в самом храме. Он, конечно, заметил, что ворота, ведущие на лестницу, распахнуты, но не придал этому значения, решив, что это сделали сами жрецы, когда всё завершилось, чтобы, возможно, проверить, действительно ли все мертвы. Ему очень повезло, что его приняли за мертвеца.   
   
   Кимм стоял, держась за решетку, и собирался с силами для обратного пути. Кто-то прикоснулся к его пальцам. Кимм испытал такое потрясение, что прежде, чем сообразил, что делает, невероятным прыжком отскочил назад. Спина разорвалась жесточайшей болью — такой, что отдалась в голове багровой вспышкой и словно ослепила его. Кимм закричал, упал на землю, взвыл от новых прострелов при падении, из глаз брызнули слезы, и лишь затем, чуть придя в себя, усилием воли он заставил себя замолчать и замереть. Боль, постепенно затухая, плыла по всему телу, по щекам текли слезы, а он, широко распахнув глаза, глядел в темноту — туда, где была решетка, из-за которой неведомая рука прикоснулась к его руке. Сердце оглушающе колотилось где-то сразу: и в груди, и в горле, и в голове. Лишь спустя, наверно, целую минуту он вдруг осознал, что неистовым шепотом молится Манну. Кимм смущенно умолк. Он не любил показушную религиозность и не переносил людей, страстно моливших своих богов на публике. На этой почве он не раз конфликтовал с родителями, отказываясь участвовать в общих семейных молебнах. И хотя он относился к Манну с почтением и трепетом, внешне он старался этого никак не проявлять и был уверен, что не знает ни одной молитвы, обращенной к нему. А тут вдруг из него единым порывом вылетели слова, которые он столько раз слышал от матери и отца, но был уверен, что не обращал на это внимания и, уж конечно же, ничего не помнит. Но оказалось — помнит.
   
   Кимм лежал на земле и вслушивался во тьму. Ему стало легче после того, как он обратился к своему богу, он признавал это. Он чувствовал себя вполне успокоенным и вроде как ободренным. Так ничего и не услышав, он решил, что ему всё почудилось. Ну в самом деле, кто мог прикоснуться к нему с той стороны решетки? Уж явно не какой-нибудь заплутавший жрец — что бы он делал тут один и без огня. Тогда, возможно, спилантр? Ведь ему как раз показалось, что рука грубая и мозолистая, но Кимм снова поспешил уверить себя, что не было никакой руки: ни грубой, ни нежной, ни вообще никакой.
   
   Он начал понемногу собирать свое истерзанное тело и пытаться сесть. Но снова застыл, весь обратившись в слух. Сердце опять бешено застучало где-то в самом горле. Кимм услышал тихие шипящие слова. Он не знал смысла этих слов, но от самого их звучания его всего затрясло. Он понял, что еще миг — и закричит, и на этот раз не от боли. Кимм пытался напомнить себе, что неведомое существо, произносящее свой жуткий шипящий монолог, находится за решеткой и никак не может добраться до него. Но это не помогало. Разум логично подсказал ему, что в этой решетке несомненно есть дверь, ведь каким-то образом спилантров выпускали на зодион. И что если... Кимм задрожал: он вдруг понял, что голос из тьмы уже говорит на обычном рунадском языке. Непонятно почему, но это повергло его в еще больший ужас, и он, наверно, сорвался бы с места и убежал, если бы краем сознания не понимал, что при любом резком движении его скрутит невыносимая боль. «Будь со мною, мой светлый Бог, уповаю на тебя и силу любви твоей...» — опять пронеслось у него в голове обращение к Манну, но молитва оборвалась: таинственный голос замолчал, и Кимм с ужасом глядел в темноту и ждал продолжения.

   Через минуту хрипловатый шипящий голос снова прошелестел: «Ниша в стене». Кимм чуть не вскрикнул. Слова он понял, но они прошли мимо него. «Ты кто?» — срывающимся голосом сдавленно вскрикнул он. Голос некоторое время помолчал и затем коротко и, как показалось Кимму, печально произнес: «Чунга». Кимму полегчало. Этим каншинским словом, которое в переводе означало «страшная обезьяна», иногда именовали спилантров в целом, но чаще оно использовалось для обозначения спилантров, которые по каким-то причинам работали на людей. Обычно в качестве дармовой рабочей силы, за свою работу «чунги» получали лишь самую примитивную и грубую пищу — только чтобы хватило сил трудиться дальше, то есть по сути своей состояли в положении рабов. Да, слово действительно печальное и неприятное, подумалось Кимму. Но теперь, по крайней мере, всё объяснилось. Это просто какой-то местный служка, жалкий раб, вынужденный помогать жрецам обслуживать своих безумных соплеменников. Наверно, он разносил еду по клеткам, чистил их, выносил ведра с отходами и прочее. Сами жрецы, скорей всего, брезговали заниматься этим, нанимать нормальных людей было опасно — всё, что касалось «пожирателей грехов», следовало держать в тайне, вот святые братья и нашли выход, эксплуатируя «чунг». Которых они, видимо, как-то запугивали, а может быть, подумалось Кимму, и подкупали. И он уже и сам не мог сказать точно, что он испытывает по отношению к этому «печальному» чунге, помогавшему жрецам измываться и уродовать других спилантров.
   
   Кимм принялся подниматься с земли. Когда ему это удалось, он проковылял к стене, привалился к ней спиной и тогда почувствовал себя немного увереннее.
   
 — Как тебя зовут? — спросил он во тьму, в сторону решетки.
 — Чунга, — вполне членораздельно ответило невидимое существо.
 
   Кимм даже усмехнулся, поражаясь тому факту, с кем он, собственно, ведет диалог. Он слышал о том, что спилантры достаточно разумы и некоторые из них вроде как способны вполне сносно изъясняться на человеческом языке. Но это было на поверхности, в глубине души он всё равно почитал их недалеко ушедшими от животных, и потому говорить с ними ему казалось таким же странным делом, как если бы он вдруг вздумал беседовать с коровой или собакой. Более того, ему почему-то это было неприятно.
   
 — Ты... ты здесь живешь?
 — В стене есть ниша, — сказал спилантр всё тем же ровным, тихим, чуть шипящим голосом. — Там выход из подземелья. Для таких, как ты. Ты можете попробовать спасти свою жизнь, морл. Если тебе это нужно.
 
   Кимм вспомнил, как его рука провалилась в какую-то пустоту в стене. Его сердце радостно забилось. Конечно же, здесь должны быть какие-то переходы: жрецам ведь нужно спускаться сюда в обход подземелья с клетками. Но слова чунги ему не понравились. Ни то, как они прозвучали, ни их подтекст, который ему почудился в них. «Если тебе это нужно...» На что намекает это животное? Ему представилось, что чунга говорит о том, что все маннаи — его, Кимма Диккоя, братья и сестры — жестоко убиты, а сам он трусливо отлежался, а теперь спасает свою шкуру. И что такое «морл»? Возможно, что-то оскорбительное. «Для таких, как я», — сердито подумал Кимм и принялся ощупывать стену.
   
   Он быстро нашел углубление и начал его исследовать. Проем был совсем узким, в один локоть шириной. Внутри, кое-как согнувшись, он нащупал высокие грубые каменные ступени, ведущие наверх. Он осторожно присел на нижнюю, чтобы отдышаться. Подниматься по таким ступеням ему будет тяжело — хорошо еще, что проход узкий и можно будет, упираясь руками и плечами в стены, оберегать спину от резких движений. Кимм поглядел туда, где была решетка. Интересно, чунга еще там? Смотрит ли он на него? И вообще, видит ли он его в такой непроглядной тьме? Тут ему пришло в голову, что спилантр мог заманить его в ловушку. Что, если там помещение со стражей и он выйдет к ним прямо в руки? Ведь по какой-то причине чунга верно служил своим хозяевам, поганым жрецам Ра-Адона, и вполне может статься, что и сейчас продолжает служить. Но всё же ему хотелось что-нибудь сказать чунге напоследок. Ему не давала покоя мысль, что, может быть, этот жалкий раб, предавший собственный народ, всё же искренне хотел ему помочь. Что, если служить жрецам его вынуждают какие-то трагичные и жестокие обстоятельства?
   
 — Да убережет тебя Манн от болезней, диких зверей и злых людей, — неуверенно пробормотал Кимм.
 
   Через секунду такое пожелание показалось ему неуместным, и он понадеялся, что чунга его не расслышал.


   
   64
   
   Поправив меч, Кимм начал подъем наверх. При каждом шаге на следующую ступень тягучая боль прошибала спину. Но она была не столь острой, как при резких наклонах. Лестница оказалась винтовой и заворачивала направо. Приходилось всё время немного поворачивать туловище. Он делал это осторожно, постоянно вслушиваясь в себя и готовый замереть, как только почувствует нарастание боли. Кроме спины его еще начала серьезно одолевать пульсирующая тяжесть в голове. Проход был чрезвычайно узок, и в конце концов Кимм решил, что это для того, чтобы исключить подъем по лестнице спилантров. С их массивным телосложением нечего было и думать пройти здесь. Может быть, это имел в виду чунга, когда говорил: «Для таких, как ты». Передвигался он медленно не только из-за своего болезненного состояния, но и потому, что приходилось действовать в кромешной тьме, исключительно на ощупь.
   
   Наверху он уперся в дверь. Ему понадобилось какое-то время, чтобы понять, что это именно дверь. Но потом он нашел металлическое кольцо, исполняющее роль ручки. Еще какое-то время он выяснял, в какую сторону она открывается, и пришел к выводу, что на него. Он, осторожно, стараясь не шуметь, потянул за кольцо. Дверь была заперта. Но он понял, что это скорей для галочки: двери явно не предполагалось быть серьезным оборонительным укреплением. Жрецы, наверно, никак не ожидали, что к ней может подойти кто-то из непрошеных гостей, ведь обычно на зодионе не убивали людей. А кто-то из жертвенных животных вряд ли бы поднялся по лестнице. К тому же, как припомнил Кимм, в дни праздников, после того как животных выгоняли на арену, сам этот проем в стене зодиона закрывали большим деревянным щитом с шипами. Это лишь сегодня, ввиду необычности «жертвоприношения», жрецы, видимо, сочли возможным обойтись без щита.
   
   Дверь немного шевелилась. Кимму подумалось, что она закрыта на обычный крючок. Он вытащил меч и попробовал просунуть клинок в щель между стеной и дверным полотном. Сначала острие во что-то уперлось, но он чуть изменил угол, надавил сильнее, и клинок протиснулся в пространство за дверью. Кимм принялся водить им вниз-вверх, пытаясь найти крючок. Меч чего-то коснулся. Затаив дыхание, мужчина легкими ударами начал пытаться подбросить невидимый крючок. Ничего не вышло. Крючок, если это был крючок, не поддавался. Кимм пробовал еще и еще. Затем на всякий случай засунул меч выше и стукнул сверху, сам не зная для чего. Он понял, что это не крючок, а засов, и не навесной, а продетый сквозь сплошные петли. Деревянный или металлический, оставалось неясно: клинок вроде бы не лязгал, соприкасаясь с засовом, но полотно меча, протиснутое в щель, двигалось достаточно туго, и нельзя было ударить по-настоящему. По этой же причине не получилось бы и перепилить засов, если он всё же деревянный.
   
   Кимм вытащил меч и привалился к стене. Значит, всё же придется идти назад и пробираться через зодион и Дом Эоса. «Нет в жизни счастья», — тоскливо подумал Кимм. Ну что стоило треклятым жрецам повесить здесь крючок или вообще не запирать дверь. От кого ее тут, спрашивается, запирать? Пару минут Кимм всерьез негодовал на жрецов за то, что они столь безответственно, не думая о таких, как он, установили тут сквозной засов. Очнувшись от этих нелепых мыслей, он снова убрал меч за пояс и решительно взялся за кольцо. Всё же дверь немного ходила в проеме и не выглядела надежной. Стоило попытаться.   
   
   Он потянул за кольцо, потянул со всей силы, спина опасно заныла, но он не обращал внимания. Он почувствовал, что дверь поддается. Это воодушевило его. Он стал тянуть еще сильнее, что-то тихо затрещало, Кимм налег сильнее, но он уже был на пределе. Дверь вроде сдвинулась еще, но тянуть Кимм больше не мог. Тогда он, немного отдышавшись, принялся дергать за кольцо. Раз, другой, затем — всё более остервенело. Спина болезненными всплесками предупреждала, что скоро будет плохо. Кимм упрямо продолжал. В конце концов он так сильно хватанул за кольцо, что там что-то со скрежетом лопнуло, кольцо открепилось от двери, Кимм со всей силы заехал себе в живот обеими руками, державшими кольцо, охнул, согнулся пополам, врезался лицом в дверь, вскрикнул и, кое-как отвалившись от двери, медленно осел на пол.
   
   На глаза навернулись слезы от обиды. Он отшвырнул кольцо, приподнялся и начал лихорадочно ощупывать край двери. Он всё же сделал щель шире и теперь мог свободно просунуть туда пальцы. Значит, можно продолжать и без кольца. Он постоял пару минут, успокаивая дыхание и собираясь с силами. После чего начал тянуть и дергать дверь, уцепившись пальцами за ее край. Он прикладывал яростные усилия, упирался ногой в стену, напрягал мышцы и тихо бранился. Он вырывал эту дверь. Спина уже вовсю гудела, вспышки боли скручивали ему внутренности и заставляли скрипеть зубами, но он продолжал. Перед глазами в полной тьме заплясали пятна, в висках стучало, ощущение было такое, что голова вот-вот взорвется. Он уже не чувствовал пальцев. Что-то опять затрещало, дверь поддалась, но полностью не открылась. Обессиленный, он отпустил дверь и уселся на пол. Хотелось осыпать проклятиями всё вокруг, но он слишком устал, а в голове гремел колокол. Он сильно зажмурил глаза, пытаясь вынести боль где-то во лбу и слева. Он знал, что на черепе слева была открытая рана, он трогал там пальцами, но, нащупав какое-то мягкое влажное месиво, тут же отдернул руку, испугавшись, что сует себе пальцы прямо в мозг, и старался об этом больше не думать.
   
   Немного посидев, Кимм попробовал, насколько ходит дверь, и понял, что теперь щель достаточно широка, чтобы просунуть в нее руку. Он подскочил с места, спина привычно отозвалась болью, но он не обратил внимания. Он просунул руку за дверь и нащупал засов. И, уже не испытывая ни малейшей радости, просто сдвинул покосившийся засов и открыл дверь.
   
   Он оказался в коридоре. Он по-прежнему ничего не видел, но здесь явно было свежее, воздух был не такой затхлый, как в подземелье, и нисколько не воняло спилантрами. То, что это коридор, он выяснил снова на ощупь и медленно направился в неизвестном направлении. Шел долго. И снова уперся в дверь. Но это уже была большая, мощная дверь. Без всякой надежды он толкнул ее, и она поддалась. Кимм замер: за дверью он увидел свет — очень слабый, но всё же. Он попридержал дверь и весь обратился в слух. Ничего не услышав, он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы пройти.


   
   65
   
   Это был какой-то тамбур-перекресток. Напротив он увидел еще одну дверь — точно такую же, из-за которой он вышел. Справа был проход, откуда лился слабый оранжево-белый свет факелов или свечей, слева — проход, уводивший во тьму. Но нет, это ему только так показалось по контрасту с освещенным проемом. Проход влево явно вел на улицу: он разглядел в конце уже начавшие светлеть предрассветные сумерки и почувствовал слабый приятный сквознячок. Его сердце заныло от восторга: свободен!
   
   Он вдыхал ночную прохладу, слушая окружающее и готовя себя к последнему рывку. Возможно, это выход в какой-нибудь внутренний дворик, но, если повезет, то и прямо на улицу, идущую вокруг Гелиокона. А там останется только пересечь эту улицу, вбежать в переулок и затеряться среди домов. И он свободен. Он будет жить!
   
   Кимм повернул влево и зашагал к сумеречному темно-синему прямоугольнику. Шагал он уверенно и твердо, словно и не было жуткой тяжести в разбитой голове и пронзительной пылающей боли в истерзанной спине. «Я буду жить», — вновь упоенно сказал он себе. «А они не будут», — неожиданно возникло в голове, и он остановился. Он понял, что что-то не так, что-то неправильно. То есть, конечно, всё так, всё правильно: он спасает свою жизнь, выбирается из поганого Гелиокона. Но что-то мешало.
   
   Он сознательно восстановил в уме картину зодиона, где в свете неровного пламени подрагивают изуродованные трупы мужчин и женщин. Дело в этом? Он чувствует себя виноватым перед погибшими маннаями? Он подумал и решил, что нет. В чем он может быть виноват перед ними? Просто ему повезло, а им — нет, так бывает. Точно так же и здоровый человек не должен чувствовать себя виноватым перед каким-нибудь безногим калекой. Безногому не повезло, здоровые люди вокруг в этом не виноваты. К тому же ведь он пытался как-то спасти их, как-то помочь — ведь он единственный, кто повел себя на «очищении» мужественно. Ударил гвардейца, выхватил у него меч... Кимм припомнил свою страстную и пылкую речь посреди Дома Эоса, с мечом в руке, в окружении врагов, в лицо ненавистному Вамире Онши. В тот момент всё было правильно, он гордился собой, он почти любовался собой...
   
   Кимму стало стыдно. Но он не понимал, за что именно. За то, что он рисовался перед всеми этими людьми? И перед жрецами, и перед своими братьями, и перед этой красивой молодой женщиной с двумя детьми? Он потряс головой. Что за вздор?! Он действовал так, как ему велело сердце. Он не хотел умереть как баран, не хотел покорно и рабски отдать себя на заклание. «Почему я стою?» — спросил он себя. «Мне нужно спешить». Он сделал пару шагов и опять замер. Всё-таки что-то не давало ему уйти. Ненависть?
Он вспомнил насмешливое, уверенное, безжалостное, равнодушное лицо Вамиры Онши. Для него он и другие маннаи были насекомыми, и он убивал их так же, как люди убивают клопов и вшей, — бесстрастно, может быть, разве что с отвращением. Кимм бессознательно погладил рукоять меча и снова поглядел на сказочный прямоугольник впереди. Там — спасительная прохладная ночь, она укроет его, остудит боль, уведет в безопасное место. Он сделал еще один шаг к спасению.

   А завтра утром Вамира в роскошной белоснежной мантии будет благостно улыбаться за завтраком, холеными руками намазывать серебряным ножом масло и красную икру на тонкий хрустящий ломтик чуть поджаренного белого хлеба и слушать доклады своих клевретов о том, какой прибыльной и доходной была эта ночь. Разве, кроме родственников, кто-нибудь вспомнит об убитых? Хоть кто-нибудь?! Кто-нибудь из адонаев? Конечно нет, если только ради гнусной насмешки или изуверского бахвальства. Кто-нибудь из «желтоголовых» будет с гордостью рассказывать о том, скольких он забил своей палкой. Забил как шелудивых помойных псов. И окружающие будут восторгаться им и говорить, что туда им и дорога, этим проклятым еретикам. Но ведь в первую очередь тиллцы будут именовать маннаев не еретиками, подумал Кимм, — о нет, они будут называть нас трусами, слабаками, падалью, шавками, заячьими душами. Ведь никто не расскажет, как было на самом деле. Как кодлы святых братьев и отважных «желтоголовых» ловили и забивали людей, всегда соблюдая свой численный перевес, с мечами и дубинами нападая на безоружных, измываясь над женщинами и детьми. Никто не станет об этом говорить.
   
   Кимм велел себе прекратить думать об этом и идти дальше. Этого уже не исправить. Но он снова подумал о Вамире Онши. А потом — о себе. Он вспомнил, как говорил стоявшей на коленях рядом с ним молодой женщине: «Меня зовут Кимм Диккой, моя госпожа. Мой дом на Буковой улице, вам всякий там укажет. Прошу вас, моя госпожа, окажите мне услугу, передайте моим родным, как закончилась моя жизнь». Как торжественно он произносил это: «как закончилась моя жизнь» — и с каким трепетом, страхом и, да, восхищением глядела на него девушка. Ведь в тот момент он искренне верил, что отнимет меч у какого-нибудь гвардейца, бросится на магистра и его свиту и погибнет в бою на глазах всех присутствующих в храме. Погибнет, как подобает настоящему мужчине, подороже продав свою жизнь, а не безмолвно и бездвижно, стоя на коленях и вперив глаза в пол. А вышло так, что его жизнь не закончилась. Той молодой женщины — закончилась, а его — нет. И это теперь ему следует искать дом молодой матери двоих детей и рассказывать ее родным, что произошло в Доме Эоса. Он вспомнил, как взволнованно и возвышенно он бросал в лицо магистра грозные слова: «Мой меч против вас всех, нелюдей и душегубов, и я до последнего вздоха...» А Вамира вдруг отвернулся, словно почувствовал своим магическим чутьем, что перед ним обычный пустозвон, и Кимм тут же сник. Может быть, потому, что Вамира был прав и он всего лишь болтун и пустомеля.
   
   Он усмехнулся. Всю его жизнь ему хотелось быть или, по крайней мере, выглядеть значительнее, чем он есть. Он всего лишь второстепенный торговец рыбой из гильдии «Собачьей звезды», «селедочный купец», как именовала его Дилона. Но одевался он всегда в дорогие камзолы, изукрашенные серебряной вышивкой, а на поясе носил настоящую халедскую изогнутую саблю. Он купил ее по случаю у бродяги-ветерана, помирающего с голоду. Но на вопросы, откуда у него такой славный клинок, он, как бы нехотя, сдержанно, сурово, какими-то туманными полунамеками рассказывал о том, как самолично добыл ее в сражении с туруанцами, которые, как всем было известно, обожали подобное оружие и платили за него огромные деньги. А на самом деле он и пользоваться ею толком не умел. Одно время он ходил брать уроки фехтования и смастерил в саду чучело для отработки ударов, но потом всё забросил. И этой ночью, когда к нему подошли «желтоголовые», он отважно вынул свою саблю и принял стойку «каполла», из которой, согласно учебникам, мог контролировать «магический круг», центром которого он был. Но его огрели сзади дубиной по голове, и больше он своей сабли не видел.
   
   Но ладно сабля — он и имя свое, и то переиначил. От рождения его звали Ким Дикой, но, заметив, что у многих аристократов в именах присутствует двойная согласная, он неожиданно стал Кимм Диккоем. Порой он действительно вел себя как какой-нибудь донж или номарх. А ведь даже «селедочный купец» из него вышел весьма средненький, посредственный. Лишь благодаря солидному капиталу отца его, Кимма Диккоя, негоция — как это именовала всё та же насмешница Дилона — пока еще не привела к полному разорению. Если по прошествии очередного торгового периода выяснялось, что расходы и доходы хотя бы приблизительно равны, можно было считать, что это успешный период.
   
   «А вот сегодня тебе и вправду выпал шанс сделать что-то значительное. Так куда же ты уходишь? Как патетично, как вдохновенно ты кричал там, в Доме Эоса... Против тебя, жрец. Против тебя и всей твоей алчной своры. Вы суть звери в обличье людей. И пусть мой меч мало что может изменить, но он — против тебя... Так куда же ты бежишь? Вот меч, вот храм, полный ненавистных жрецов. И главное — где-то там сам Вамира». Этот голос начал беспокоить, нервировать Кимма, он испугался, что вдруг и правда решится на это... Но как же мне убить его? Он ведь маг, говорят, что он владеет огненными заклинаниями, он спалит меня, обратит в пепел... «Сказки всё это. Такие же сказки, как летающие ситаи», — уверенно сказал голос. А как же Дилона? И Кимм отчетливо представил себе белую гладкую Дилону — как она, голая, совершенная, блаженно потягивается утром на постели в первых лучах поднимающегося Солнца. На свете не было более восхитительного зрелища. И как она сонно улыбается ему из роскошной копны своих белокурых волос. Неужели я должен отказаться от этого? На это голос ничего не ответил. Голос пропал, оставив его одного.
   
   Кимм поглядел на проем, ведущий на улицу, и еще дальше — к дому на Буковой улице, к прекрасной Дилоне. «Какая великая жертва», — подумалось ему, и стало стыдно. Он опустил глаза. В Доме Эоса он бросил вызов Вамире и всем остальным, а теперь позорно отказывается от него, хочет сбежать, уклониться от схватки. «Но ведь никто не узнает», — сказал вроде бы тот же самый голос, который совсем недавно укорял его. Да, никто. Конечно, я сам буду знать, но это не страшно, это преодолимо. К тому же у меня болит спина, сейчас я просто физически не могу... Он почувствовал отвращение и медленно повернулся спиной к выходу.
   
   «Самому мне, конечно, не найти покоев магистра, — подумал Кимм, — значит, нужен тот, кто отведет меня к ним».


 
   66
   
   Тильгваус, молодой жрец двадцати лет от роду, весело, чуть ли не вприпрыжку, шагал по одному из второстепенных коридоров Гелиокона, ведущему из хозяйственного крыла Дома Голубого Солнца к жилым помещениям. Там в скромных кельях обитали низшие чины жреческого братства, назначенные служить Благому Эосу. Молодой человек пребывал в отличном расположении духа. Столько всего приятного и волнительного происходило в его жизни, что порой по ночам он замирал с испуганной мыслью, что недостоин всего этого, и тут же с еще большим страхом отгонял эту мысль, чтобы не сглазить. Уже послезавтра он официально станет абитором — послушником, поступившим в Духовную семинарию. Потом — шесть лет учебы, назначение на пост приора или даже настоятеля, ну а уж затем — и страшно подумать — вступление в старшее жречество, первая ступень — патер, преподобный отец. Немыслимо представить: к нему будут обращаться «Ваше Преподобие», в документах его будут именовать не иначе как Преподобный отец Тильгваус Гижо, он станет настолько значительным человеком, что офицеры и некоторые не самого высокого ранга аристократы будут приветствовать его, почтительно склонив голову. А сейчас он даже не имеет права называть себя двумя именами — своим собственным и родовым именем отца. Впрочем, до этой привилегии ему осталось меньше года — до того дня, как ему исполнится двадцать один.
   
   Последние месяцы он усердно корпел над книгами, манускриптами и грифельной доской, готовясь к вступительному экзамену в семинарию. И он успешно доказал степенному ареопагу, что достоин стать абитором, причем настолько впечатлил суровых проверяющих, что после ордалии с ним лично встречался один из санкториев. Этот святой человек, проведший многие лета в отшельничестве и самоотречении, достигший невиданных высот духа и чистоты, истинный мудрец, высказал ему, двадцатилетнему мальчишке, свое восхищение и называл его «мой возлюбленный брат».
   
   Тильгваус всякий раз краснел при воспоминании об этом. Но его успехи по вступлению в лоно Святой Кадолы были только одной стороной медали его непроходящей радости. Другой, конечно же, была Триша — самая чудесная девушка на свете, чьим пленительным зеленым глазам он уже посвятил несколько стихов. «Я смотрю в них, как в море безбрежное. Две мои путеводных звезды. О моя несравненная, нежная, Оберег мой от всякой беды...» — ну и так далее. При мысли о стихах Тильгваус тоже краснел. Триша была не просто его знакомой девушкой, с которой он, как выражались некоторые, крутил «шуры-муры», — ничего подобного. Тильгваус был полон самых серьезных намерений в отношении нее и предложил ей принять статус «талиссы» — то есть официально одобренной Святой Кадолой невесты одного из будущих священников.
   
   Вступить в брак они смогут только после успешного окончания им Духовной семинарии и получения соответствующего звания. Это был очень важный шаг и для нее, и для него. Ведь они должны были обручиться перед лицом Кадолы: строгий совет старших жрецов рассматривал кандидатуры и выносил решение о возможности или невозможности будущего супружества двух влюбленных, один из которых принадлежит жреческому сословию. И если совет давал «добро», то для него на земле оставалась только одна женщина, а для нее — один мужчина. Они давали обет верности как невеста и жених не только друг другу, но и самой Кадоле, а такое ко многому обязывало.
   
   До заключения брака молодые люди могли передумать и расстаться — такое случалось, но это решительно не одобрялось. И обычно виновным в разрыве и, следовательно, вероломстве объявлялся тот, кто не принадлежал Кадоле, — чаще всего это была женщина. После чего ей предстояло жить под гнетом осуждения и порицания, пусть не слишком явного, но достаточно ощутимого. Поэтому девушке предстояло хорошенько обдумать столь ответственный шаг и уж конечно же быть абсолютно уверенной в своих чувствах. Статус «талиссы» давал немалое уважение и почет, но и требовал весьма достойного, щепетильного поведения. Тильгваус всё это прекрасно понимал, и после своего признания и предложения, произошедшего теплым вечером на берегу мерцающего безбрежного моря, он не ожидал ответа раньше, чем через неделю-другую.   
   
   Решение о столь важном повороте собственной жизни молодая женщина обычно принимала не одна: это касалось всей ее семьи и обычно обсуждалось на большом семейном совете, на который приглашались все дяди, тети и прочие родственники до третьего колена. Стать супругой кого-то из старших жрецов означало немедленный взлет по социальной иерархии, и все родственники автоматически повышали свой статус, становясь приближенными к благословенной священной касте божьих людей. С другой стороны, это возлагало огромную ответственность на женщину, и если позже она по каким-то причинам захочет оставить своего мужа, а тем паче изменит ему с другим мужчиной, это навлечет несмываемый позор на все ее семейство — опять же, до третьего колена. Кадола очень не любила тех, кто изменяет ей.
   
   И Тильгваус сильно нервничал в ожидании ответа. Как бы сильно они ни любили друг друга, семья Триши вполне могла наложить вето на их союз. Но этого не произошло. Тильгваус получил ответ уже вечером следующего дня. Триша, заливаясь краской до кончиков волос и с сияющими глазами, объявила ему, что согласна стать его «талиссой» и что ее семья отнеслась к этому более чем благосклонно.
   
   Молодой человек был на седьмом небе от счастья. Он обнимал и целовал свою будущую невесту столь страстно и взволнованно, что у них все это едва не зашло дальше дозволенного. Хвала Сияющему Ра-Адону, они вовремя опомнились и, разгоряченные и тяжело дышавшие, с трудом отхлынули друг от друга. Через пару дней он и она явились в Гелиокон, чтобы предстать перед строгими очами старших жрецов, которые должны были придирчиво оценить девицу, претендующую на роль сначала невесты, а потом и законной супруги будущего священника. Триша осталась с грозным синодом одна, Тильгваус, согласно правилам, удалился. И в течение почти двух часов он слонялся по коридору, томясь в неизвестности и ожидании. Он очень переживал. Сам-то он считал свою возлюбленную ангелом небесным, но понимал, что старшим жрецам достаточно малейшего повода, чтобы отвергнуть кандидатуру Триши. Однако девушка с честью выдержала испытание. На все вопросы судей она дала исчерпывающие, рассудительные ответы, вела себя сдержанно, почтительно, учтиво, благовоспитанно, но вместе с тем держала себя со всем тем достоинством, какое ей полагалось как юной целомудренной, ничем себя не запятнавшей девице вполне приличного происхождения. Жрецы остались ею довольны, и разрешение на статус «талиссы» было получено. Радости молодых людей не было предела.
   
   И вот сейчас Тильгваус быстро шагал по коридору, едва сдерживая себя, чтобы не побежать. Весь день, вечер и большую часть ночи он провел в храмовом скриптории, помогая писарям в их многотрудных делах, за что они позволяли ему возиться с книгами и великодушно преподавали азы каллиграфии. Тильгваус хотел быть лучшим и потому занялся этим еще до первых уроков в семинарии. А сейчас он летел в свою крохотную комнатушку, чтобы хоть немного поспать. Во второй половине дня ему следовало явиться в дом Триши: ее семья ожидала его на вполне торжественный семейный обед, после которого родители девушки желали более подробно обсудить будущее их дочери.
   
   Молодой человек был до крайности взволнован предстоящей встречей, он страстно желал произвести на родственников возлюбленной самое благоприятное впечатление. Хотя, конечно, где-то в глубине души отдавал себе отчет, что, как ни крути, это все же он в первую очередь оказывает благодеяние семейству Триши, а не наоборот. Почти наверняка еще до тридцати пяти лет он станет патером — то есть достаточно крупной и важной фигурой какого-нибудь прихода, возможно и самого Гелиокона. Тогда Триша, взойдя как его законная супруга высоко по социальной лестнице, обретет немыслимые для нее и ее семейства сейчас уважение и почет. И все это — благодаря ему, Тильгваусу. Он вроде как и отгонял такие неподобающие мысли, но иногда все же позволял им немного, совсем чуть-чуть потешить его самолюбие.
   
   О том, что творилось в эту ночь в городе, молодой жрец почти не задумывался. Его это никак не касалось. Укрывшись за толстыми стенами книжных архивов Гелиокона, погруженный в бесконечные строки мудрых книг, увлеченный витиеватыми, изящными, почти гипнотизирующими линиями каллиграфии, он, конечно, и не вспоминал о каких-то там маннаях. Какое ему до них дело? Он вообще не понимал этих людей. Как можно, спрашивал он себя, с таким упорством и фанатизмом отвергать истинного бога и поклоняться какому-то омерзительному дракону-ящерице, какому-то земноводному?! Это явно говорило о том, что эти люди либо безмерно невежественны и глупы, либо таят какой-то злой умысел, и он вполне допускал то, что многие считали неоспоримой истиной: здесь не обошлось без Сэга — ужасного повелителя тьмы, вечного противника солнечного бога.
   
   Особенно удивительным ему казалось то, что эти погрязшие в своем отвратительном учении язычники обосновались здесь, в Тилле — в оплоте адонайской веры, в одном из самых священных для Кадолы городов. Нет, он, конечно, не выводил из этого размышления того безжалостного вывода, что Тилл непременно нужно очистить от маннаев. Но когда даже в тихих залах скриптория до него доходили слухи, что доблестным гвардейцам Гелиокона и охваченным праведным чувством справедливого возмездия храбрым горожанам пришлось вступить в бой и умертвить некоторых особенно злобных поклонников змия, дабы прекратить их бесчинства и защитить мирных жителей, его это нисколько не коробило. Напротив, он полагал это правильным и заслуженным. И в любом случае, если верховные жрецы приняли решение о необходимости этой очистительной ночи, то значит, так оно и есть, значит, нельзя было больше терпеть творимое маннаями беззаконие и непотребство. А по большому счету он и вообще не забивал этим голову: у него были более приятные и волнительные темы для раздумий.



   67
   
   Коридор делал небольшой изгиб, и, когда молодой человек повернул, из высокой стрельчатой ниши к нему метнулась высокая темная фигура.
   
   Мгновение назад Тильгваус летел навстречу волшебной притягательности грядущего дня, в упоительном предчувствии счастья, искренне, по-детски радуясь тому, что живет в таком огромном, чудесном мире, который, казалось, год от года все сильнее благоволит ему, осыпая его щедрыми дарами и открывая новые прекрасные горизонты, и вдруг чья-то сильная рука схватила его за шиворот, резко дернула назад, и к его шее прислонилась острая металлическая полоса.
   
 — Ни звука, жрец, — хрипло сказал чей-то голос у него за спиной. — Иначе прирежу.
 
   Кимм Диккой дрожал от нервного возбуждения. Оглядываясь по сторонам, он, пятясь спиной, вернулся в нишу.
   
   Тильгваус настолько растерялся, что поначалу не ощутил ни малейшего испуга и покорно шел туда, куда его тянули.
   
 — Где покои магистра?
 — Что? — удивился Тильгваус и захотел повернуться, чтобы посмотреть на непонятного человека.
 
   Но Кимм тряхнул его и велел не шевелиться. Ему было жутко не по себе, казалось, что все внутренние органы ходят ходуном. Впервые в жизни он так явно угрожал человеку, а главное — всерьез намеревался исполнить свою угрозу. Почему-то тогда, в Доме Голубого Солнца, когда он стоял один против всех и кидал им в лицо свои напыщенные слова, ему было гораздо легче и вроде как совсем и не страшно. А сейчас, когда он задал свой вопрос, его вдруг прошибло ледяное осознание того, что он неимоверно сглупил. С какой, интересно, стати он решил, что магистр сейчас одиноко почивает в своих покоях, где бы они ни находились? Ну вот с какой? Вамира может быть сейчас где угодно: в окружении своей свиты, гвардейцев и прочих.
   
   Кимм стоял и хлопал глазами, пытаясь понять, почему он об этом не подумал раньше, пребывая в нелепой уверенности, что магистр ушел в свой роскошный громадный кабинет, который у него, конечно же, есть, и там тихо почивает, утомившись от своих кровожадных дел. Кимм срочно старался что-то придумать. Первой мыслью было все отменить, бросить жреца и сбежать. И что-то внутри него с радостью откликнулось на эту мысль, подтверждая, что это самое мудрое и правильное решение. Но Кимм решил, что это, конечно же, говорит его малодушие. К тому же как он отпустит жреца, ведь тот непременно поднимет тревогу? Значит, придется его убить или оглушить.
   
   Кимм снова захлопал глазами: об этом он тоже не подумал. Он схватил этого святого брата, чтобы тот довел его до комнаты Вамиры. А что потом? Кимму представлялось, что все будет просто: он ворвется в кабинет магистра, пронзит его мечом, и все закончится. Что будет дальше — уже не важно. Но где в этот момент будет этот молодой жрец? Вряд ли он будет спокойно и безучастно наблюдать, как расправляются с Верховным хранителем Гелиокона. Значит, нужно сначала как-то обездвижить его. Кимм понял, что он теряется во всех этих лихорадочных рассуждениях, и его уверенность исполнить задуманное стремительно тает.
   
   «Ничего не выйдет», — сказал он себе. Ничего. Но он не мог решиться отступить, не мог позволить себе так трусливо и ничтожно отказаться от собственного вызова, который он так высокопарно провозгласил в Доме Эоса. Теперь он обязательно должен отомстить за всех умерщвленных этой злой ночью маннаев. Иначе как он будет жить дальше? Кимму захотелось заплакать: он никак не мог совместить глубинное желание своего тела немедленно спасать себя и своего обостренного, щепетильного отношения к тому, что он мог бы обозначить как понятие чести. «Будь оно все проклято!» — с досадой воскликнул он про себя. И затем твердо решил, что он пойдет до конца. Если Вамиры нет сейчас в кабинете, то значит он, Кимм, спрячется там и будет поджидать его.   
   
 — Где покои магистра? — мрачно повторил Кимм. — И не говори, жрец, что ты не знаешь.
 
   Тильгваус, конечно, знал. Во время своих бдений и дежурств эреи — то есть младшие жрецы — занимались уборкой всех помещений Гелиокона и отлично представляли, что где находится. Но он никак не мог уразуметь, что этому человеку понадобилось в покоях Его Преосвященства. О том, что неизвестный намерен причинить вред самому магистру, у Тильгвауса не мелькнуло ни единой мысли. Для него это прозвучало бы просто смехотворно. Он не сомневался, что никто из обычных смертных не может ни ранить, ни тем более убить такого могучего святого человека, как Вамира Онши, и он полагал, что это самоочевидно каждому.
   
 — Что вам там нужно? — осведомился он, всё еще не испытывая большого страха перед напавшим.
 
   Кимм отвлекся от своих возбужденных мыслей и с удивлением посмотрел на жреца. Казалось, тот спрашивает его снисходительно, высокомерно, ничуть не беспокоясь о том, что у его шеи меч.
 — Что мне там нужно — не твое дело, гад! — неожиданно слегка взвизгнув, воскликнул Кимм. — Либо веди меня туда, либо я тебе сейчас голову отрежу. — Для пущей убедительности он прижал меч еще сильнее, уже мешая жрецу нормально дышать.
 
   Тильгваус наконец испугался. Он вдруг отчетливо представил, кто это такой. Озлобленный, озверевший маннай, каким-то образом пробравшийся под святые своды Гелиокона. Один из тех, с кем доблестные гвардейцы и отважные горожане сражались этой ночью на улицах Тилла. Но мысль о возможной смерти все равно не укладывалась у него в голове, ему представлялось это невозможным, нелепым вздором. Сейчас, когда его ждет весь мир, когда для него уже, наверно, приготовлена форменная зеленая туника абитора с вышитым гербом семинарии, когда Триша лежит в постели и думает о завтрашней встрече с ним — разве может он умереть? Озлобленный маннай никак не встраивался в это прекрасное, чудесное мироздание.
   
   Тильгваус ощутил злость и раздражение. Как посмел этот грязный маннай вторгаться в его безоблачную жизнь! Теперь ему уже захотелось отвести его к магистру, сделать это как можно скорее, чтобы Верховный хранитель поверг ничтожного манная на колени, унизил его, обратил в пепел, уничтожил, стер его в пыль. Но ему пришла в голову та же мысль, что и Кимму: а что если магистр сейчас не у себя?
   
 — Я отведу, — сдавленно проговорил молодой жрец, пытаясь как-то отдалиться от клинка. — Но что если Его Преосвященства сейчас там нет?
 — Не важно. Веди.
 — А если мы кого-то встретим по пути? — Тильгваус подумал о Бриберне, личном секретаре магистра, — он вполне все еще мог быть в приемной, предваряющей покои Вамиры.
 — Веди! — Кимм уже не желал думать ни о чем. Он хотел, чтобы это быстрее так или иначе закончилось.
 — Хорошо. Хорошо, — почти прошептал Тильгваус. — Дайте же мне нормально дышать.
 
   Кимм ослабил давление меча, и молодой жрец пошел вперед. Кимм последовал прямо за ним, по-прежнему держа его за шиворот, а лезвие клинка — у пульсирующей яремной вены.


   
   68
   
   Вамира Онши прошел в роскошную, отделанную мрамором комнату с огромной ванной и умывальником с проточной водой. Свой собственный водопровод, в котором всегда течет свежая вода, могли позволить себе немногие в этом мире. По крайней мере — так, чтобы эта вода подавалась тебе прямо в комнату. А вот он мог. Он мог себе позволить очень многое, да практически все, что угодно, что можно купить за деньги.
   
   Правда, к некоторому своему огорчению, Вамира давно уже осознал, что это больше не доставляет ему по-настоящему глубинной радости. Приятно, конечно, но не более. И потому порой он испытывал острое раздражение, наблюдая людей, искренне радующихся каким-то самым ничтожным и обыденным вещам. Или другим людям. Он смотрел на них и испытывал сильную досаду. Как звонко звенел их смех, как сияли их глаза, как светились их лица, как упоенно они наслаждались друг другом, светом дня, зеленой травой, морским ветром, какой-нибудь глупой безделушкой, дешевой сладкой лепешкой, безвкусной новой тряпкой, как самозабвенно они смеялись и общались!
   
   И тогда ему хотелось сердито крикнуть, осадить их: «Да как вы смеете быть более радостными, чем я, — вы, у которых нет ни власти, ни мудрости, ни денег, вы, которые не понимаете ничего в этом мире, даже самих себя не понимаете; как вы смеете петь и смеяться как дети, так, словно вы вечны и всемогущи?!» Он прекрасно понимал, что все это, конечно, вздор, что эти люди по сути своей — просто животные, а много ли надо животному, чтобы почувствовать себя счастливым? Вамира презирал их. Но все же признавался себе, что иногда завидует им — особенно тем, кто молод.
   
   Магистр стянул с себя искромсанную, обезображенную тунику, включил воду и наклонился над ванной, изготовленной из бирюзового малахита, — настоящим произведением искусства, созданным специально для него в Каншине лучшими мастерами-каменщиками. «Потому что он — из тех людей, ради которых гениальные художники и создают свои творения», — с удовольствием подумал он. Еще он мог приказать растопить специальную печь, и тогда из крана бежала бы теплая или даже горячая вода, но это требовало времени, и потому он решил удовлетвориться холодной — тем более его разгоряченному, обожженному телу это было как нельзя более кстати.
   
   Он долго и тщательно смывал с себя грязь, пот, кровь, а главное — эту треклятую позолоту. Вамира ненавидел этот обычай. Ему представлялось неимоверно утомительным, глупым и непрактичным каждый раз измазывать себя золотой краской. А потом, естественно, ее смывать. Не говоря уж о том, что это было не слишком-то полезно для тела: после позолоты на коже часто возникали раздражения. Но отказаться от этого нельзя. Это было не в его власти. И из-за этого он ненавидел позолоту еще сильнее. Досадно осознавать, что, несмотря на все свое величие, есть такие неприятные вещи, которые он вынужден исполнять.
   
   Этот древний сакральный ритуал якобы был завещан своим верным служителям самим Ра-Адоном, и все верховные жрецы обязаны быть «хрисоандрой» — то есть «золотым человеком». И квинтеры, и даже Его Святейшество Великий Понт подчиняются этому закону. Правда, ходили упорные слухи, что квинтеры и Великий Понт уже не используют краску, а становятся золотыми сами по себе при помощи какой-то магической телесной техники, но Вамира — как магистр, то есть жрец, стоявший на ступень ниже, чем квинтеры, — не был посвящен в тайны этой техники, если она вообще существовала.
   
   Покончив с водными процедурами, он долго и тщательно растирал тело бамбуковым полотенцем. По заверениям торговцев из Каншина, такие полотенца не только отлично впитывали воду, но и могли уничтожить любую заразу. Вамира не слишком-то в это верил, но, желая жить долго и счастливо, всегда заботился о своем здоровье и втайне надеялся, что торговцы говорят правду. Почувствовав себя свежим и обновленным, он накинул на себя бесценную тунику из тончайшей шерсти из сказочного Истартостана и с громадным удовольствием развалился в огромном кожаном кресле.
   
   Миллион мыслей метался в его голове. Но он заставил свой ум успокоиться и сосредоточиться на одном, мимоходом подумав о том, что на такое способны лишь люди с железной волей. Сегодня была великая ночь. Не все из задуманного удалось исполнить, но многие цели достигнуты. И теперь следовало тщательно приготовиться к наступающему дню. Очень многое нужно решить, и перво-наперво, конечно, следует уладить вопрос с Его Величеством королем Элджином Комвином. Повелитель Рунады ожидает своих преференций за оказанную Святой Кадоле услугу, и это никак нельзя откладывать. Сегодня ему определенно не придется спать — разве что один-два часа, оставшиеся до рассвета. Вамира усмехнулся: для человека с железной волей это не проблема.
   
   Он услышал деликатный стук в дверь. Это Бриберн.
 — Входи, — сказал Вамира.
 
   Секретарь, ступая по мягкому ковру, бесшумно появился в кабинете и почтительно склонился.
 — Ваше Преосвященство, я удаляюсь для беседы с госпожой Фаризой. Будут ли какие-то распоряжения, которые мне следует исполнить, прежде чем я уйду?
 
   Вамира задумчиво поглядел на этого полного лысеющего человека, выглядевшего наивным простаком и неуклюжим недотепой, но на самом деле таящего в себе жесткого, умного, проницательного стратега, насмешливо наблюдающего, как суетятся вокруг пешки и короли. «А я вот всегда хотел выглядеть очень внушительно и величественно и прикладывал к тому массу усилий, — с некоторым неодобрением самого себя подумал магистр. — Бриберн определенно в чем-то мудрее меня».
   
 — Послушай, ведь ты же вроде знаешь айранский язык? — спросил Вамира, озаренный неожиданной мыслью.
 — О, весьма и весьма посредственно, мой господин, — произнес секретарь с печалью в голосе, словно ему было грустно от того, что он не настолько хорош, как о нем подумали.
 — Послушай, Бриберн, почему ты всегда пытаешься казаться глупее, чем ты есть?
 
   Секретарь, не торопясь с ответом, в свете двух ламп из зеленоватого стекла вгляделся в магистра, пытаясь понять его настроение.
   
 — Наверно, чтобы не раздражать окружающих, мой господин, — проговорил он.
 — Окружающих тебя кретинов, ты хотел сказать?
 — Ну что вы, конечно нет. Ведь вы тоже один из тех, кто окружает меня.
 
   Вамира воззрился на него с легким удивлением и усмехнулся:
 — Неужели ты дерзишь мне, Бриберн?
 
 — Да что вы! — с очень натуральным испугом воскликнул секретарь. — Сохрани меня бог.
 — Какой?
 — Какой что?
   Вамира брезгливо поморщился.
   
 — Прекрати. Так какой?
   Бриберн немного помялся и негромко проговорил:
 — Это всего лишь присказка, Ваше Преосвященство, я не имел в виду какого-то конкретного бога.
 
   Магистр внимательно посмотрел на своего секретаря.
 — Ответь мне, Бриберн, веришь ли ты в единого, беспредельного, всемогущего творца Вселенной, создателя всего сущего, повелителя каждой частицы мироздания — от крохотной пылинки до бескрайнего океана? Веришь ли ты в отца нашего небесного, всеблагого Господа Ра, всезнающего Бога-Солнце, раскрутившего колесо реальности и давшего жизнь каждой твари на земле, в небе и под водой?
Бриберн помолчал и затем произнес:
 — В мире, построенном моим разумом и воображением, я не нуждаюсь в гипотезе бога.
 
   Вамира вскинул голову.
 — Это святотатство и богохульство! Бог — не гипотеза. Он абсолютно реален, и все сущее обязано своим бытием только Ему. Ибо только он, Господь Ра, есть изначальная причина существования всех вещей, и он же есть конечная цель существования всех этих вещей. Он — начало и конец этого мира.
 
 — Я не верю в это, Ваше Преосвященство. Нет никаких материальных доказательств существования хоть какого-нибудь бога. По-моему, гораздо логичнее предположить, что бог как концепция был выдуман людьми, чтобы объяснить то, что они не в силах понять, а также для того, чтобы управлять другими людьми.
 
   Вамира отрицательно покачал головой и проговорил:
 — Доказательства бога повсюду, их миллионы и миллионы. Все, что существует, являет собой неоспоримое доказательство божьего бытия. Ты просто отказываешься это понять. — Вамира вздохнул и устало продолжил: — А за свои кощунственные слова, секретарь, ты, как нечестивец и развратник, будешь осужден на вечное проклятие. После смерти ты попадешь в Иргал — в ад, подземное царство Сэга, где бесчисленные орды злых духов, бесы, ведьмы, демоны, ракшасы, упыри, мары, анчутки и всякая прочая нежить и нечисть будут мучительно истязать твое тело и душу. Тебя будут разрывать железными крюками, сдирать с тебя кожу, вонзать тебе в глаза и анус раскаленные прутья, вырывать зубы и ногти, растягивать и ломать кости, заживо поедать твои внутренности. А потом твое тело будут восстанавливать и снова начинать все сначала. И длиться это будет целую вечность.
 — Звучит неприятно, мой господин.
 
   Вамира усмехнулся и поправил складку туники.
 — Да-а-а, — насмешливо протянул он, — не хотел бы я оказаться на твоем месте. Поэтому на будущее, Бриберн, когда тебя спрашивают, веришь ли ты в отца нашего небесного, милосердного, всеблагого Ра-Адона, отвечай, пожалуйста, что веришь. Это мой тебе дружеский совет.
 — Я все понял, Ваше Преосвященство. И обязательно буду следовать вашему совету.
 — Вот и отлично. А теперь скажи мне, как с айранского языка переводится следующая фраза: «итона агнахола бэхоли». Хотя, конечно, за точность произношения я не ручаюсь.
 
   Бриберн задумался.
 — Боюсь что-нибудь напутать, Ваше Преосвященство. Как я говорил прежде, с айранским я знаком весьма поверхностно, но, насколько могу судить, здесь говорится о какой-то крови, смывающей какую-то другую кровь. То ли жертвенной, то ли святой. Простите мое невежество, мой господин, но точнее перевести не могу.
 
   Вамира покачал головой.
 — Этого вполне достаточно. Ступай, Бриберн. И прошу тебя, будь мягок и обходителен с нашей прекрасной гостьей. Не хочу, чтобы у нее сложилось дурное впечатление о Гелиоконе.
 — Я понял вас, мой господин.
 
   Бриберн тихо удалился, и магистр остался один.
   
   Некоторое время он размышлял, что могли значить слова пэри: «кровь смывает кровь». И пришел к выводу, что, как обычно, ничего. Ей всегда нравились слова и фразы, которые звучали красиво, но по сути своей были бессмысленны. «Впрочем, как и всем женщинам», — неприязненно подумал Вамира. Она обожала туманные, многозначительные, парадоксальные изречения, упивалась их мнимой глубиной и считала это мудростью.
   
   Ему было крайне неприятно вспоминать, что эта женщина, которой он когда-то предложил себя, выбрала не его, а эти самые фразы — то есть, конечно, не сами фразы, а все, что за ними скрывалось. Сначала она посвятила себя Весте и объявила ему, что теперь он — ее духовный брат, как и любой мужчина, а она ему — сестра, а потом и вовсе ушла в Лесное братство — к грязным, вонючим, ополоумевшим бродягам, страстно желающим жить в абсолютном единении с Природой. О, как он ненавидел их тогда! И как же он ненавидел ее и это слово «сестра».
   
   Но от мысли, что сегодня, когда он перерезал горло своей бывшей возлюбленной, в его душе не звякнула ни единая струнка, он почувствовал удовольствие. Он почувствовал гордость за то, что стал таким, каков он есть: хладнокровный, выдержанный, решительный, спокойный до мозга костей. И он довольно усмехнулся. «Прав все-таки старик Бодда, — подумал он, — нет счастья, равного спокойствию». И он закрыл глаза, желая ощутить в себе немного этого самого спокойствия.


   
   69
   
   Патер Катаон Ямнус вышел из комнаты для медитаций, где в воздухе как бы парили разновеликие солары. Сюда он заходил, чтобы немного перевести дух и успокоиться перед тем, как идти к магистру на доклад о том, как продвигаются поиски злобного еретика Раффы-сомника.
   
   «А продвигаются они так себе», — невесело думал он. Патер намеревался спокойно и бодро сообщить магистру, что в погоню за колдуном и его спутниками отправлены лучшие воины храма под командованием опытного капитана Далуфа. Кроме того, с ними дельва Лина. И значит, не приходится сомневаться... «Да нет, приходится», — хмуро сказал он себе. И вообще, этот фальшивый бодрый тон будет неуместен, решил Катаон.
   
   Ему было не по себе. Очевидно, что всю вину за катастрофу в Доме Голубого Солнца Верховный хранитель возложит на него. Насколько Катаон знал, со стороны примасов, которых неофициально именовали в Кадоле квинтерами, ибо их всегда было только пять, «Змеиную ночь», если так можно выразиться, курировал Его Высокопреосвященство Владыка Байногор. И вот здесь уж точно не приходится сомневаться, что Вамира так все обрисует Байногору, что тот по известной суровости своего нрава тут же решит примерно наказать непутевого патера.
   
   Катаон даже думать не хотел, во что именно выльется наказание, но тем не менее на ум приходили: «покаянное скитание» — многомесячное пешее путешествие по самым дальним и захолустным приходам Кадолы в трухлявом рубище и с вместительной сумой, куда в каждом приходе будут класть камень с высеченной печатью местного настоятеля (все эти камни нужно будет доставить обратно в Гелиокон); «тихое аскетство» — на означенный срок, может, на год, а может, и на все десять, новоявленному аскету придется поселиться в какой-нибудь пустынной глухомани, где из тварей живых встречаются разве что залетные птицы, змеи да пауки с ящерицами, и там, в тишине и покое, обуздывая свою плоть донельзя скромной трапезой (если уж совсем не повезет, то из тех же пауков и ящериц), размышлять над своими прегрешениями и путями очищения; возможно, конечно, и «требное бдение» — то есть ношение на означенный срок таких малоприятных вещей, как власяница из верблюжьего волоса, железных вериг, «рвеней» — жутких рубах с вшитыми в них острыми крючками, «каменных башмаков» или тяжелого чугунного солара на груди; ну или как высшая мера — «анафа», исключение из богоизбранной касты жрецов, отлучение от Святой Кадолы, по сути — изгнание из мира с клеймом клятвопреступника и предателя Кадолы, и каждый из адонаев будет презирать такого изгоя, плевать ему в лицо, лупить палкой, бранить и проклинать или как минимум брезгливо сторониться, отворачиваться, не считать человеческим существом, и самый последний нищий, бродяга и пьяница станет глядеть свысока на него, насмехаться, укорять, бить и измываться, искренне веря, что у них есть моральное право на это.   
   
   Катаон поежился. Подобные перспективы никак нельзя было назвать вдохновляющими. И где-то в самых потаенных глубинах своей души он начинал ненавидеть Вамиру. Для того-то он и зашел в комнату медитаций, чтобы обрести хотя бы внешний покой: он боялся, что магистр поймет его чувства и, возможно, решит избавиться от него, опасаясь, что верный помощник попытается подложить ему какую-нибудь свинью. Но созерцание плывущих в воздухе соларов мало помогло патеру, и из комнаты он вышел все в том же тревожном состоянии духа.
   
   Он свернул в западную анфиладу храма и тут же метнулся к стене и вжался в нее спиной. Впереди шли двое мужчин. Один из них, высокий, всклокоченный, грязный, окровавленный, держал у шеи другого, молодого эрея, обнаженный меч. Они удалялись от Катаона и заметить его могли, только оглянувшись. Но они не оглянулись.
   
   Патер моментально догадался, куда они направляются. Собственно, в этой части Гелиокона больше и не было другой цели. Они, как и он, шли к покоям магистра. Но зачем? Катаон, конечно, понял, кто этот высокий мужчина с мечом. Более того, он узнал его. Это тот самый маннай, торговец из «Собачьей звезды», который так патетично разглагольствовал в храме, пока магистр просто не отвернулся от него, моментально превратив его в пустое место. Но как он здесь очутился? И опять же — зачем?
   
   Сколько Катаон ни размышлял над этим, он приходил к одному и тому же, как бы нелепо это ни звучало: маннай хотел добраться до магистра, чтобы убить его. Жалкий, несчастный маннай. Видимо, шиши хорошо потрепали его, а затем и сильно приложили по голове — так, что он потерял сознание, а когда очнулся и увидел вокруг своих мертвых товарищей, решил совершить возмездие. Это выглядело правдоподобно. Вот только убогий торгаш не имел понятия, кто такой Вамира Онши и на что он способен. «Драконья рубашка» оградит его от любого оружия, а когда он вдосталь пресытится насмешками над глупым маннаем, магистр просто сожжет его. Так что все это хитроумное, отважное предприятие было напрасно.
   
   «Но, наверно, надо кликнуть стражу», — подумал патер. Ему было, в общем, глубоко безразлично, кто убьет манная: магистр или гвардейцы. Однако тут его настигло тревожное размышление: а что, если он ничего не станет делать, совсем ничего, потому что... И он испугался этой крамольной мысли настолько, что не смел ее даже до конца превратить в слова: она оставалась лишь ощущением, приятной тенью надежды. Что, если произойдет что-то невероятное и Его Величество Случай (который, как говаривали некоторые нечестивцы, еретики и святотатцы, более велик и могуч, чем все боги, вместе взятые) выбросит свои игральные кости судеб так, что этот ничтожный, никчемный, скудоумный маннай все же каким-то образом сумеет умертвить Его Преосвященство Верховного хранителя Гелиокона магистра Вамиру Онши?!
   
   Катаон аж задрожал от этой жуткой мысли. Да как он только посмел помыслить такое? Ему стало страшно. Его душа заметалась. Теперь он уже не сомневался, что потом, когда Вамира посмотрит ему в глаза, он все узнает, обязательно узнает, как он, Преподобный отец Катаон Ямнус, стоял в одной из комнат западной анфилады и, дрожа от ужаса и надежды, с нетерпением ждал, когда убийца войдет в кабинет магистра. Патер по-настоящему испугался. Тогда уж он не отделается ни «требным бдением», ни даже «анафой».
   
   Он бросился вслед за ушедшим маннаем и жрецом, намереваясь закричать, поднять тревогу. Но потом опомнился. Эта часть Гелиокона по обыкновению была пустынна, никто не смел заходить сюда без соответствующего вызова или приказа. И Катаон подумал, что, возможно, только этот толстомясый секретарь Бриберн обретается где-нибудь рядом. А больше никого.
   
   Катаон не любил Бриберна: во-первых, за то, что ему явно симпатизировал магистр, во-вторых, за то, что ему было позволено весьма вольготно распоряжаться финансами храма, и в-третьих, за то, что, как патеру постоянно казалось, секретарь глядел на него с какой-то плохо скрываемой высокомерной насмешкой. Впрочем, сейчас было не до этого. Хотя у него и мелькнула мысль, что было бы неплохо, если бы маннай заодно отправил на тот свет и Бриберна.
   
   Катаон побежал назад, к выходу из анфилады на лестницу, чтобы позвать стражу, доблестных гвардейцев и палантиров. Но, пробежав шагов тридцать, он остановился и медленно развернулся. «Ну в самом деле, к чему эта стража? — с холодной решимостью подумал он. — Магистр и сам справится с придурковатым маннаем. А если не справится...»
   
   Катаон зашел в одну из неосвещенных комнат с каменными ступенями-сидениями и циновками. Здесь было темно и тихо. И спокойно. Он приготовился ждать. Но через несколько минут он решил, что глупо сидеть тут, в темноте, и ждать неизвестно чего. Что, если его застанут тут? Конечно, он никому не обязан ничего объяснять, за исключением магистра, но все равно это будет выглядеть подозрительно: чего это он, как в засаде, сидит недалеко от покоев Верховного хранителя?
   
   Катаон вышел из комнаты и направился к выходу из этого крыла храмового комплекса. Ему вдруг нестерпимо захотелось на воздух.


   
   70
   
 — Сюда, — сказал Тильгваус, указав на массивные, высокие двустворчатые двери, изукрашенные резьбой и бронзовой отделкой.
 
   Кимм, весь взвинченный и напряженный, огляделся по сторонам. Он опасался, что жрец завел его в ловушку и там, за дверями, окажется какой-нибудь отряд стражи или что-то подобное. Но вокруг была удивительная тишина, а роскошные двери, казалось, подтверждали, что за ними скрываются помещения отнюдь не для обычных смертных.
   
 — Открывай! — приказал он и для верности толкнул эрея в шею.
 
   Молодой жрец взялся за огромную резную дверную ручку и потянул на себя, с трудом заставляя тяжелую створку повернуться на петлях.
   
 — Входи! — почти прошипел Кимм, прижал меч плотнее к телу жреца и пригнулся, стараясь укрыться за молодым человеком от любой возможной опасности.
 
   Они оказались в большом, вытянутом приемном холле с каменным мозаичным полом, стенами, обшитыми драгоценным красным деревом, мягкими скамейками и огромным широким столом, за которым обычно восседал секретарь Бриберн. Но на этот раз он успел уйти. Несмотря на то, что в помещении никого не было, высоко на потолке в массивной хрустальной люстре горело непомерно расточительное количество свечей, заливая все вокруг ярким, желто-белым светом.
   
 — Что это такое? — спросил Кимм. — Где магистр?!
 — Это приемная перед покоями Его Преосвященства, — терпеливо произнес Тильгваус, — здесь обычно сидит его секретарь.
 
   Кимм нервно оглядывался во все стороны, опасаясь, что откуда-нибудь появятся враги. Но в холле абсолютно негде было спрятаться.
 — А где магистр?
 
   Эрей указал на большую нишу в конце холла, обрамленную красивыми портьерами. Там была еще одна дверь — одностворчатая.
 — Он там?
 — Это вход в покои Его Преосвященства, но там он или нет — я не знаю. — Тильгваус говорил холодно и очень спокойно. Он презирал этого человека и, чувствуя стыд за то, что испугался его раньше, сейчас хотел показать ему, что ничуть его не боится. — Я сделал, как ты хотел. Теперь я могу идти?
 
 — Идти?! — вопрос показался Кимму идиотским. Он и сам не знал, что ему делать со жрецом, но было очевидно, что отпускать его нельзя. И ему казалось, что жрецу это также должно быть очевидно.
 
 — Я сделал, что ты хотел. Магистр либо там, либо ты можешь подождать его. Что еще тебе нужно от меня?
 
   Кимм удивленно глядел на молодого человека. Он говорил так, будто он, Кимм Диккой, затеял все это, чтобы просто переговорить с магистром о каком-то деле, поболтать о каких-то пустяках, а затем, как ни в чем не бывало, мирно разойтись. «Неужели этот эрей действительно не понимает, для чего я здесь. Или он издевается надо мной? Или со страху не догадался, кто я?»
 — Ты что, не знаешь, кто я такой? — хриплым, проваливающимся голосом проговорил Кимм.
 
   Тильгваус, которого Кимм по-прежнему держал за шиворот, как мог оглянулся через плечо, взглянул в глаза своему похитителю и сказал, словно плюнул:
 — Ты маннай.
 
   Кимм вздрогнул от его тона, но, увидев лицо жреца, подумал о том, какой же он еще молодой — и двадцати, наверное, нет.
 — Маннай, — согласился Кимм. — И ты не понимаешь, зачем я пришел в эту ночь к твоему первосвященнику?
 — Зачем?
 
   Они долго смотрели друг другу в глаза и молчали.
 — Неужели ты хочешь поднять руку на Верховного хранителя? — с искренним удивлением спросил Тильгваус. — Я и не думал, что маннаи настолько глупы.
 
   Кимм хмуро глядел на молодого человека.   
   
 — Или ты не знаешь, что особа Его Преосвященства неприкосновенна? — с презрением произнес Тильгваус. — Не знаешь, что он, как избранник Господа нашего, неуязвим и несокрушим? Никакое человеческое оружие не может причинить ему вреда, ибо его оберегает длань Господня. Ты всего лишь жалкое насекомое пред величием и мощью Верховного хранителя Гелиокона. Неужели ты так узколоб, туп и развращен, что собираешься напасть на святого человека, за плечами которого — вся сила Отца Нашего небесного? Если так, то ты воистину безумен. Войдя в эту дверь, ты уже не вернешься. Для тебя за ней — вход в Иргал. — Тильгваус смягчился. — Одумайся, пока еще можно, человек Манна. Твое заблуждение не есть грех, людям свойственно заблуждаться. Но мы обязаны каждый день прикладывать усилия для поиска истины, для освобождения себя от тьмы невежества — это долг всякого, кто хочет быть человеком. — И уже совсем мягко закончил: — Просто уходи, маннай. Я не стану тебе препятствовать.
 
   Кимм слушал эти гордые, заносчивые слова, а сам вспоминал, как молоденькие жрецы в голубых туниках насмешливо и с любопытством разглядывали ведомых на «очищение» маннаев. И не было в этих пареньках ни сочувствия, ни жалости, ни даже, собственно, злобы или ненависти — одно только равнодушие и предвкушение интересного зрелища. Маннаи не были для них людьми. Точно так же, наверно, эти эреи сбегались к зодиону поглядеть на жертвоприношение животных — каких-нибудь быков или лошадей. И маннаи, по сути, были для них тем же.
   
   Тильгваус отвернулся. Он чувствовал себя вполне уверенно и спокойно. Если бы его спросили почему, он и сам бы затруднился ответить. Но этот жалкий, убогий маннай больше не пугал его; мало того, молодому эрею показалось, что он в чем-то убедил манная, заставил его задуматься, засомневаться. Его уже посещали приятные мысли о том, как он будет все это рассказывать Трише и ее родителям. О нет, он не станет выпячивать собственное хладнокровие, рассудительность и мужество — он расскажет все очень просто, как бы мимоходом, как о совершенно будничном происшествии.   
   
   Кимм Диккой, находясь в каком-то странном оцепенении сознания, не сводя глаз со стоявшего к нему спиной человека, поднял руку и сильно ударил эрея по голове овальным металлическим навершием на рукояти меча.
   
   Раньше ему не доводилось делать подобного, но он ожидал, что жрец без чувств упадет на пол. Сколько раз Кимм читал в романах и слышал от бравых вояк о том, как кто-то оглушает кого-то по голове и этот второй как мертвый валится на землю. А потом, через некоторое время, приходит в себя, и все с ним нормально — ну, разве что звон в ушах. Вот так просто: удар по голове — и мешающий человек проваливается в сон без сновидений. Очень удобно и практично.
   
   Но эрей не рухнул как подкошенный на мозаичный пол, а вместо этого болезненно охнул, дернулся и обернулся. Кимм увидел выражение недоуменной обиды на его юном, гладком лице. Не давая себе ни секунды на какие-то сомнения и размышления, Кимм, все еще державший Тильгвауса за шиворот, потянул жреца к себе и снова ударил по голове — сильнее. Потом еще и еще. Кимм почувствовал влажность на кулаке, сжимавшем рукоять клинка.
   
   Эрей начал, наконец, падать, Кимм помог ему, уложив его на пол лицом вниз. Но молодой жрец все еще шевелился и вроде даже уперся руками в пол. Кимм, наклонившись, продолжил бить его по голове. Жрец вроде затих, только его ноги продолжали странно двигаться, словно он собирался ползти.   
   
   Кимм выпрямился, и от этого движения спину пронзило жуткой болью, отдавшейся до правого плеча. У Кимма навернулись слезы, но от крика он удержался. Он непроизвольно дернул правой рукой, и с навершия меча на пол дугой легли темные брызги. Кимм, не мигая, глядел на них, заодно видя, как вздрагивают ноги умирающего человека. Ему стало неприятно, захотелось отвернуться, чтобы не видеть молодого жреца, но он не шелохнулся.
   
   Он не чувствовал почти ничего, и это казалось ему необычным. Впервые в жизни он убил человека, а в сердце — пустота. И эта пустота сначала напугала его, рассердила, а затем он вдруг ощутил нечто вроде гордости за себя — мол, вот он какой: сдержанный, отрешенный, невозмутимый, — но это длилось лишь миг. Затем его снова загипнотизировала дуга крови на мозаичном полу.
   
   Ему вспомнилось четверостишие из Беллетры — собрания священных текстов адонайской религии, из книги «Песни Безымянного», из псалма, кантаты или баллады (он не помнил точно) «Под тенью красной листвы». В этой, наверно, все же балладе рассказывалось о великом древнем граде, жители которого пытались решить все свои проблемы, убивая всех своих врагов, и в конце концов они кончили тем, что принялись убивать друг друга, пока в живых не остался только один из них — последний человек во всем этом городе. И он вроде как опомнился, раскаялся, воззвал к богу, но бог не ответил, и человек, доведя себя до исступления своими мольбами, погиб.
   Глядя на полоску крови, он прошептал:
 — И когда убийцы остались одни в середине кровавого круга...
 
   Ему стало страшно, он поглядел на дверь, за которой, по словам эрея, находился Верховный хранитель Гелиокона.
 — Чтобы чем-то заполнить тоскливые дни, — пробормотал он, — они начали резать друг друга.
 
   Он сделал пару шагов по направлению к двери, но остановился. Перед его мысленным взором снова возникла Дилона — сияющая, сонная, обнаженная... Господи, ведь все, чего он хотел, — это просто просыпаться по утрам, держа эту женщину в своих объятиях. Тогда зачем он идет к этой двери? Нужно развернуться, выйти в коридор, попытаться выбраться из Гелиокона, вернуться в свой дом на Буковой улице. Ради чего это все?
   
   Но Кимм не мог заставить себя сделать это. Там, за спиной, с разбитой головой, уткнувшись лицом в пол, лежал молодой эрей. Нет, Кимм не винил себя за то, что он это сделал: после сегодняшней ночи все до единого жрецы Гелиокона заслуживают смерти. Но тот, кто за этой дверью, — есть источник, отправная точка всего этого зла. И хотя эрей уверял его, что он не сможет причинить ни малейшего вреда магистру, Кимм верил, что это уже не важно. Ему представлялось, что он и магистр — те самые два последних человека из баллады, двое убийц, единственные оставшиеся в живых жители великого несчастного города, и они обязательно должны встретиться.
   
   Какой-то более рациональной частью сознания он понимал, что все это вздор, фарс, глупость, что надо бежать прочь отсюда, к прелестной Дилоне — той единственной, ради которой стоило рождаться и жить, — но вместо этого он сделал еще несколько шагов к двери в обрамлении двух красивых синих портьер. Где-то очень-очень глубоко в душе Кимму представлялось, что сейчас здесь происходит что-то значительное, важное, может быть, даже великое — что-то такое, что выше его жизни и выше его любви к прекрасной женщине. Именно здесь должна закончиться эта жуткая ночь, и ему дана сила совершить это, и неуязвимость Вамиры Онши уже не играет никакой роли. На краткие мгновения он позволял себе представлять, что в него вошел его бог — мудрый и всемогущий Манн, и они вместе, вместе, бог и человек, человек и бог, идут туда, чтобы поставить точку.
Кимм подошел к двери и взялся левой ладонью за большую медную рукоять.


   
   71
   
   На шкафуте двухмачтовой бригантины «Маринэ» беглецов встречали двое высоких мужчин — капитан Лиен и старший помощник Дюнари. При свете корабельных фонарей Аяра также разглядела на баке нескольких матросов все в тех же широких штанах, белых куртках и синих беретах со смешными красными помпончиками.
   
 — Заждались нас, капитан, а? — весело спросил Эльнас, приблизившись к двум мужчинам.
 
   Аяра тут же посмотрела на того, к кому он обращался. И ее сердце получило добавочную порцию успокоения. Капитан оказался почтенным, аккуратно одетым человеком с открытым, мужественным лицом, тщательно выбритым и расчесанным. Ему уже было под пятьдесят, темные волосы кое-где посеребрила седина, но его рослую фигуру все еще наполняла сила и властность. По мнению женщины, он выглядел именно так, как и должен выглядеть хороший, опытный, достойный капитан.   
   
   Самой ей, как обычно, в первые минуты пришлось пережить пристальное внимание всех находящихся на палубе мужчин. Аяра давно привыкла к этому. Появление любой женщины на любом корабле всегда вызывало одну и ту же реакцию — любопытство и интерес обитателей этого самого корабля. Но кроме того, Аяре было отлично известно, что еще многие мужчины упорно и сокровенно придерживаются того неизмеримо древнего поверья, что женщина на корабле — это к несчастью. Они свято верят в истинность этого утверждения, и переубедить их невозможно.
   
   А потому всякий раз, впервые вступая на какое-нибудь судно, Аяра всегда вела себя исключительно скромно, благопристойно и сдержанно. Она знала, что многих мужчин ее присутствие раздражает, и не хотела усиливать их неприязнь какими-то чисто женскими замашками и поступками. Плавая вместе с Рианом, она терпеливо и усердно старалась заслужить доверие или, может быть, даже уважение матросов и офицеров или, по крайней мере, как-то смягчить неприязнь особенно рьяных женоненавистников. Хотя, как супруга владельца корабля, она могла бы просто не замечать всех этих людей, относясь к ним как к слугам и уж, конечно же, ничуть не заботясь об их мнении о ней (что ей и советовали некоторые из ее близких подруг), но она никогда не позволяла себе подобного. Да и не хотела.
   
   Ей нравились эти сильные, вольные, стойкие, выносливые, прямолинейные, грубые люди, которые мало на что жаловались, мало чего боялись, умевшие оставаться веселыми и ироничными в самых тяжких испытаниях, увидевшие и узнавшие этот мир во всей его огромности и многообразии, научившиеся у моря смирению и каждодневной борьбе, привыкшие к взаимовыручке и товариществу, без всяких рассуждений бросавшиеся на помощь тому, кто в беде, спокойно переносившие такие тяготы и невзгоды, которые сухопутному человеку показались бы запредельными. Аяра всегда стремилась установить самые дружеские отношения с этими людьми. И обычно ей это удавалось. Потому что, как ни крути, существовали силы более древние и могучие, чем суеверие о женщине, приносящей несчастье морякам. Эти силы почти всегда заставляют радостнее биться любое мужское сердце в присутствии молодой, привлекательной женщины. А Аяра, возможно, немного смущаясь собственной нескромности, твердо верила, что она отнюдь не лишена некоторой привлекательности для представителей сильного пола.   
   
   Однако сейчас была иная ситуация. Ее не представили капитану и его помощнику. Раффа, махнув на нее и детей рукой, просто бросил мимоходом:
 — Это со мной.
 
   А потом приказал Рону отвести ее вниз в каюту.
   
   Рон, явно находясь в отличнейшем расположении духа, проявил массу насмешливой любезности по отношению к Аяре. Он забрал у матроса, стоявшего у трапа, фонарь и принялся суетливо указывать молодой женщине дорогу. При этом, подобострастно склоняясь перед ней, расшаркиваясь, отпуская кучу любезностей, называя ее исключительно «Ее Светлостью» и «достопочтенной госпожой», беспрестанно заботливо осведомляясь, не сильно ли ее укачивает, не сильно ли ее обдувает ветер, не беспокоят ли ее неприятные запахи и пр.
   
   Но если он намеревался тем самым потешиться над женщиной, у него мало что из этого вышло. Аяра, уже в какой-то мере привыкшая и готовая к его шутовскому, издевательскому поведению, вела себя сдержанно и достойно, спокойно отвечая ему и действуя так, словно она и правда дочь архонта, а он — глупый, назойливый паж. Но к ее некоторой досаде и удивлению, Рону нисколько не наскучивала эта клоунада, и даже когда они уже спустились под палубу и остались одни, лишившись всех зрителей, он все равно продолжал вести себя по отношению к ней чрезмерно любезно и предупредительно. Кажется, ему доставляло удовольствие просто насмехаться над ней, безотносительно того, что этого уже никто не видит.
   
   Он проводил ее по низкому коридору к корме, где указал ей на небольшую дверь, за которой оказалась крохотная, узкая каморка с двухъярусной кроватью у правой стены, маленьким, привинченным к полу столом и табуретом. Над столом находился раскрытый иллюминатор, через который в каюту проникал свежий морской бриз и далекие крики чаек.
   
   Поставив фонарь на стол, Рон отошел к двери и, застыв там, спросил:
 — Желает ли Ее Светлость распорядиться насчет трапезы или отдать какие-либо иные указания?
 
   Аяра, усадив обоих детей на нижнюю кровать и сама опустившись на табурет, пристально поглядела на молодого человека. Ей хотелось спросить его напрямик, когда он наконец перестанет вести себя как шут и чего он, собственно, пытается этим добиться. Но Рон все же ее пугал, он представлялся ей не совсем нормальным, и она решила, что лучше не стоит заводить с ним разговор.
 — Нет. Ты можешь идти.
 
 — Ну что ж, тогда позвольте откланяться, — и Рон действительно поклонился. — Лобзаю ваши пальчики, сударыня, — сказал он напоследок и удалился, захлопнув за собой дверь.
 
   Аяра ощутила громадное облегчение, избавившись от слуги колдуна. Наконец она осталась одна с детьми, и все ее тело мелко-мелко затрепетало, избавляясь от накопившегося напряжения, от всех тех ужасов и тревог, которые ей выпало пережить с того момента, как Солнце опустилось за горизонт. Аяра была уверена, что все невзгоды теперь позади, и с нежной улыбкой смотрела на своих детей.
   
   Как все-таки странно, подумалось ей: конечно, эта ночь была одной из самых ужасных ночей в ее жизни, ночью, до краев заполненной страданиями и страхом, но тем не менее именно она подарила ей дочь. По крайней мере, на то время, пока за ней не вернется ее настоящая мать. Но в глубине души Аяры сквозило тяжелое предчувствие, что молоденькая мать Наи никогда не вернется за ней. Что с ней случилось что-то плохое. Если она в одну секунду рассталась со своим ребенком, значит, она знала, что ничего хорошего ее не ждет. «Неужели жрецы приготовили ей что-то еще более худшее, чем "очищение" на зодионе?» — спросила себя Аяра. Чем же мать Наи так сильно рассердила храмовников?
   
   От этих тяжелых мыслей ее отвлек сын.
   
 — Мам, а что такое «лобзаю»? — спросил он.
 
   Аяра усмехнулась про себя: она давно уже привыкла, что неугомонный непоседа-сын подмечает все вокруг и все ему интересно и любопытно.
   
 — Это значит «целую», Саотре.
 — А что такое «сударыня»?
 — Так уважительно обращаются к женщине в Далифии. Это навроде как у нас — «сэви».
 — А разве он далифиец?
 — Не думаю. Мне кажется, он и его хозяин — из Вэлуона. — И чтобы предотвратить бесконечную череду вопросов, Аяра использовала много раз испытанный прием — сама начала задавать сыну вопросы: — Ты рад, что у тебя теперь есть сестренка?
 
   Саотре посмотрел на девочку, которая уже свернулась калачиком на тюфяке и тихонько сопела во сне.
 — Не знаю, — признался Саотре. — Она какая-то странная, все время спит.
 — Это потому что она еще совсем маленькая, — улыбнулась Аяра. — Ты, когда был таким же маленьким, тоже все время спал.
 
   Саотре внимательно поглядел на мать.
 — А почему она моя сестра?
 — Потому что мама Наи — моя сестра, — легко сказала Аяра. — А дочь моей сестры — это и моя дочь тоже.
 — Разве у тебя есть сестра? Раньше у тебя не было никаких сестер. Откуда она взялась?
 — Она моя дальняя сестра. Так бывает. Ты это поймешь, когда вырастешь. Но сейчас ей пришлось уйти, и теперь о Наи будем заботиться мы: я, папа и ты. Понимаешь?
 
   Саотре утвердительно кивнул, хотя по его лицу нельзя было сказать, что его слишком уж вдохновляет подобная перспектива. Он сел на кровать и, протянув руку, убрал рыжие локоны девочки ей за ухо.
   
 — Видишь эту родинку? — он указал на темное пятнышко возле левого уха Наи. — Она похожа на маленького слоненка. Баба Гайра всегда говорит, что слонята — это к счастью. Значит, она будет очень счастливой?
 
   Аяра улыбнулась.
 — Ну конечно, она будет счастливой. И ты будешь счастливым, Саотре. Вы оба будете очень счастливыми людьми. — И, заранее уверенная в ответе, весело спросила: — Кто будет спать наверху?
 
 — Я! — Саотре подскочил и полез на второй ярус.
 
   Аяра улеглась рядом с Наей, осторожно обхватив девочку и с улыбкой слушая, как сын устраивается на верхнем ярусе.
   
   Молодая женщина, тоже чувствуя себя вполне счастливой, спокойно закрыла глаза. Она уже не сомневалась, что теперь и вправду все будет хорошо. О беспощадных словах старой пэри, утверждавшей, что в эту ночь ей суждено навсегда расстаться со своим сыном, Аяра не вспомнила.   
   

   
   72
   
   Эльнас, Рон и капитан Лиен стояли возле ограждения правого борта недалеко от фок-мачты и глядели в море.
   
 — Как скоро мы сможем добраться до Эсина? — спросил маг.
 
 — При попутном ветре к вечеру третьего дня будем у Столбовых островов, — сказал Лиен. — От них до Эсина обычно полдня пути. Нам бы сейчас только Южную банку обогнуть, а там уже в море наберем скорость.
 
 — Вы уж постарайтесь, кэп, — жизнерадостно проговорил Рон. — Этой ночью мы одолели целую орду кровожадных негодяев из Гелиокона. И будет очень обидно, если после всего этого мы налетим на мель, застрянем посреди этой бухты и треклятые храмовники подберут нас как кусок говядины на блюде.
 
   Лиен покосился на молодого человека. Капитану хотелось задать массу вопросов этой парочке: и о всей этой ночи, и о криках и огнях в городе, и об их многочасовой задержке, и, конечно же, о женщине с двумя детьми. И он, естественно, обратил внимание на то, что оба «писаря» почему-то в форме храмовой гвардии. В общем, у него было много вопросов, но он сдерживал себя.
   
 — Мы постараемся, — промолвил он и направился на бак, туда, где двое матросов с фонарем на веревке высматривали, что там перед бушпритом.
 
   Эльнас поглядел на своего помощника и насмешливо проговорил:
 — Ну что, Рон, думается, в ближайшие десять лет нам не захочется посещать этот славный городишко?
 — Клянусь Светоносным Митрой, я...
   Но маг вдруг прервал его:
 — Молчи!
 
   Он весь натянулся как струна, и его напряженное и побелевшее лицо обратилось к воде за правым бортом.
   
   Рон и сам уже почувствовал недоброе, хотя еще не мог точно сказать, что не так. Но через несколько секунд он понял. Во-первых, запах: в воздухе ощущалась некая приторная вонь с очень характерным, холодным покалывающим запахом водорослей. Во-вторых, движение корабля: палуба вроде бы больше не покачивалась. А в-третьих... Рон оглянулся: он отчетливо услышал, как скрипит рангоут, гудят и ноют мачты и реи корабля. Он испуганно посмотрел на мага. Но тот уже куда-то бежал.
   
 — Капитан! Капитан!
 
   Лиен уже и сам спешил обратно к пассажирам.
   
 — Там в воде что-то белое, — обеспокоенно сказал он. — Какая-то белесая мерзость повсюду. Клянусь богом, эта гадость вроде бы даже гасит волны.
 
   Но Эльнас и не слушал его.
 — Убирайте паруса! — кричал он. — Паруса все долой! Сейчас мачты вырвет.
 
   Лиен его моментально понял. И так же моментально, без всякой паники, принялся отдавать команды. Раздались пронзительные звуки боцманской дудки, забегали матросы, Дюнари зычно покрикивал, расставляя людей.   



   73
   
   Рон, белый как снег, подлетел к магу.
 — Это как тогда, в Туманном море! — завопил он. — Только воняет не так сильно. Тогда так несло тухлой рыбой, что и вздохнуть было страшно.
 
   Эльнас мрачно воззрился на него и приказал:
 — Прекрати орать.
 
   Он сказал это по-такемерски.
   
   Рон замер. Когда-то очень давно они провели в Та-Кемере — далекой южной стране — почти семь лет. И Рон не любил вспоминать об этом времени. Та-Кемер, громадная страна палящего Солнца, пустынь, монументальных зданий, рабов, крокодилов, скорпионов и змей, была не тем местом, куда ему захотелось бы вернуться. И дело было не в жуткой жаре, отвратительных опасных насекомых и пресмыкающихся, заносчивых, гордых, фанатичных жителях, а в том, что вся эта древняя раскаленная земля, по мнению Рона, была до краев переполнена черным и кровожадным колдовством. Слишком уж много там обосновалось всякой нечисти: обезумевших магов, спятивших ведьм, погрязших в омерзительных ритуалах колдунов, диких людоедов, первобытных чудовищ и прочего неприятного сброда. Эльнас Велонэ как обычно искал там мудрости, а Рон каждый божий день мечтал убраться оттуда подальше. Но так или иначе, с тех пор они в совершенстве владели сложным в лингвистическом отношении такемерским языком и всякий раз использовали его, когда не хотели быть понятыми окружающими людьми. Было бы слишком невероятно допустить, что кто-то еще в Алинтее знает и понимает язык этой ужасной далекой страны.
   
   Эльнас продолжил говорить по-такемерски:
 — Да, это как тогда, в Туманном море. Но никакие гости из морской пучины к нам сегодня не пожалуют. Успокойся. — Поглядев куда-то на север, в сторону города, он с чувством произнес: — Проклятый Вамира. Недооценил я его.
 — Это сделал магистр? — с удивлением спросил Рон, тоже на языке Та-Кемера.
 
 — Магистр, — сказал Эльнас с отвращением. — Эта сволочь давно уже подвязалась вести негоцию с этим мерзким людорыбьем. Делает свой маленький недурной гешефт, гад. «Осклизлые» вроде как совсем не умеют обрабатывать металл. Так этот ублюдок вовсю им сбывает железо, бронзу и серебро, а то и прямо готовое оружие. Но этого мало. Это именно Вамира отдал дельвам на разграбление Талез и Финиций, научил их, как проникнуть за дамбы и стены. А еще он переправлял «осклизлым» юных невинных дев, чтобы дельвы творили с ними всякие непотребства и ради своего извращенного удовольствия, и ради того, чтобы породить на свет божий таких чудовищных выродков, как амфибы.
 
 — Я думал, амфибы — это сказка.
 — Сказка, — согласился маг. — Так же, как и «ток-вода». — Он махнул рукой за борт.
 — «Ток-вода»?
 
 — Да, вон та белесая мерзость вокруг «Маринэ». Я не знаю точно, что это такое. Но эта субстанция может двигаться в толще воды в любом направлении, при этом прикрепляя и утаскивая за собой все что угодно — хоть поплавок от удочки, хоть трехпалубный фрегат величиной с королевский дворец. Некоторые говорят, что это какие-то крохотные существа, мелкие как вошь. Каждый из них может разве что песчинку увлечь за собой, но, когда мириады этих крошек сливаются вместе, они могут и кашалота утянуть против его воли куда им заблагорассудится. И какие-то там многознающие дельвы умеют управлять этой «ток-водой», заставлять этих существ сливаться вместе и заполнять собой целые моря. Я думаю, они этой мерзостью весь выход из Лазурной бухты перекрыли. Вамира попросил их об этом, и благодарные людорыбы не отказали своему благодетелю. Теперь нам просто некуда деться. А если дельвы захотят, «ток-вода» может понести нас прямо к берегу, так что храмовникам и плыть до нас не придется.
 
   Рон подавленно молчал.
   
   Эльнас посмотрел на него и почему-то с какой-то мстительностью произнес:
 — Вамира уж всласть поиздевается над нами. Думаю, запрет в каких-нибудь каменных мешках и будет истязать нас годами. Такое нам уготовит, что никакому врагу не пожелаешь. Будь он проклят. — И маг разразился непотребной, омерзительной бранью, костя на все лады Верховного хранителя Гелиокона. Все еще на языке Та-Кемера.
 
   Рон понял, что его хозяин по-настоящему испуган, и от этого ему и самому стало очень не по себе.
   
 — Неужели ничего нельзя сделать? — пробормотал он. — Может, спустим шлюпку и поплывем назад, попробуем укрыться где-нибудь в городе.
 
   Эльнас с презрением произнес:
 — Нас уже не выпустят отсюда. Хоть на шлюпке, хоть вплавь.
 — А как же тогда сами храмовники подойдут к нам?
 — Подойдут, не волнуйся. Им главное — добраться до нас и окружить «Маринэ», а «ток-вода» им еще и поможет. Эта мерзость является из глубины по зову, она окружила наш корабль, а там дальше, думаю, море чистое. Так что, если мы не наколдуем себе крылья, нам от Вамиры не сбежать.
 — А мы не наколдуем? — с надеждой спросил Рон.
 
   Эльнас горько усмехнулся.
 — Не сегодня.
 
   К ним подошел капитан, он некоторое время вслушивался в непонятный язык, потом влез в первую же паузу:
 — Паруса убраны, мачтам ничто не грозит. Но корабль словно вмурован в остров посреди воды. Он вообще не шевелится. Что это значит, господин Ранук?
 
   Маг посмотрел на него и сказал, на этот раз уже на языке Рунады:
 — Сдается мне, мой дорогой Лиен, это значит, что ни до Столбовых островов, ни до Эсина нам уже не доплыть.
 
   Он направился к противоположному борту, Лиен и Рон последовали за ним.
 — Позвольте вашу трубу, капитан.
 
   Маг растянул подзорную трубу и некоторое время изучал огни на берегу.
 — Они уже готовятся отплыть. Там тьма факелов у причалов. — Он усмехнулся. — Тьма факелов... неплохой оксюморон, не так ли, Рон?
 — Точно так, майрефу, — хмуро ответил молодой человек. — Позже я обязательно запишу его.
 
 — Господин Ранук, — вмешался Лиен, — что происходит с моим кораблем? Это как тогда, в Туманном море? Сюда снова явится тот смрадный монстр?
 
   Колдун, возвращая ему подзорную трубу, открыл было уже рот для ответа, но что-то его остановило. Он задумчиво поглядел на Лиена. А затем утвердительно кивнул.
   
 — Сожалею, капитан, но вы правы. Храмовники вступили в союз с дельвами, и те своим колдовством заперли выход из бухты. Сейчас сюда явится морской страж и потребует ответа. Я попытаюсь договориться с ним и убедить пропустить нас. Но вы и ваши люди должны спрятаться. Любая неосторожность с вашей стороны может все погубить: вы можете нечаянно прогневить стража какой-нибудь неловкостью, звуком или движением — и тогда все пропало. Так что на палубе не должно остаться никого, кроме меня и Рона. Это ради вашего же блага. Вам ясно?
 
   Капитан долго и пристально глядел на старика. Возможно, раньше, до встречи с этим человеком, он не поверил бы ни единому слову из подобных ахиней. Но после стольких плаваний с этим «писарем», после Туманного моря и острова Ревуна его прежде вполне материалистические воззрения несколько пошатнулись. Он кивнул:
 — Ясно.
 
   Он позвал Дюнари и отдал приказ всем до единого спуститься в кают-компанию. Через минуту на палубе остались только маг и его помощник.
   
   Рон вопросительно, с надеждой, посмотрел на своего хозяина.
 — Что вы задумали, майрефу?
 
   Эльнас сглотнул и откашлялся.
 — Клянусь черной шапкой Аида, я и сам этому не рад, но другого выхода нет. Я совершу «пактум сангвинус пуре».
 
   Рон вздрогнул.
 — Завет невинной крови? — неприязненно произнес он.
 — Чистой крови, — поправил маг. — Да.
 
   Рон посмотрел в сторону такого далекого берега, где мелькали многочисленные огни.
 — Это нехорошо, — грустно произнес он.
 — Чего уж хорошего. Но у нас все получится. У нас отличный материал. Сын, первенец, чистый и невинный. Это самая великая жертва в этой части Вселенной. Ни один бог — хоть Ра, хоть Манн, хоть Дагон — не посмеет нам отказать. За такую жертву можно просить все что угодно, хоть чтобы солнце двинулось в обратную сторону. И это будет исполнено. А нам всего-то и надо, чтобы нас выпустили из этой треклятой бухты. Тут главное — не терять времени. Быстро приведи сюда мальчишку.
 
   Рон снова вздрогнул и оторопело уставился на колдуна.
 — Я?! А как я... Ну, то есть, а с матерью его что делать?
 — Делай, что хочешь, только быстрее.
 — Вы хотите, чтобы я убил ее? — почти шепотом спросил Рон.
 
   Эльнас покачал головой.
 — Господи, ну ты и чудовище. Её-то зачем? Тем более у неё еще дочь, ни к чему её оставлять сиротой. Ну, просто свяжи её там или запри где-нибудь. Или оглуши по голове, я не знаю. Тебе виднее. Главное — сделай так, чтобы она не мешалась нам. И приведи сюда мальчишку. Живее, Рон, живее. Проклятые храмовники ждать не будут. Я думаю, у нас от силы полчаса.
 
   Но Рон не двинулся с места.
 — Почему бы, майрефу, вам самому не заняться ею? Вы же сомник. Это как раз по вашей части. Просто усыпите ее на несколько часов — и всё.
 
   Эльнас несколько сник.
 — Н-нет, я не могу. Не хочу с ней встречаться. Мне надо сосредоточиться на ритуале, подготовиться... а тут разные эмоции, это отвлечет меня. — Его голос окреп. — Да что с тобой такое, Рон?! Не можешь справиться с одной девкой?
 
 — Я могу с ней справиться. Просто... ну... что мы скажем ей потом? Ну, когда она узнает, что ее сына больше нет. Она же взбесится.
 — Нашел о чем переживать. Потом — это потом. Главное — это сейчас. Нам нужно вырваться в море. А уж с бабьей истерикой ты потом как-нибудь справишься. Обнимешь ее там, пожалеешь, ободришь. В конце концов, она еще достаточно молодая, и, если захочет, может себе еще хоть пять сыновей родить.
 
   Рон как-то странно и неприветливо поглядел на своего хозяина. Рону совсем не понравилось, что уже заранее как бы само собой разумелось, что и с «бабьей истерикой» придется разбираться именно ему.
 — Все-таки это как-то не очень, — пробормотал он.
 — Я не понимаю, тебе, что ли, жаль этого пацана? — насмешливо спросил Эльнас.
 — Да Господи, нет, конечно, — возмущенный до глубины души таким нелепым подозрением, воскликнул Рон. — К тому же он обзывал меня «щеглом». Я ненавижу его.
 — Ну и отлично. Вот мы и отомстим ему за тебя.
 — Но, майрефу, я все-таки убежден, что разбираться с его матерью, когда она все узнает, нужно вам. Это ваша стезя. — Осененный внезапной мыслью, быстро проговорил: — И вообще, вы можете продержать ее во сне до самого Эсина. Там мы ее, спящую, перевезем в какую-нибудь гостиницу и бросим. Когда она проснется, нас уже и след простыл. Пусть думает, что хочет.
 
   Эльнас вздохнул.
 — Хорошо, Рон. Там посмотрим. А сейчас — приведи сюда мальчишку и сделай так, чтобы его мать не путалась у нас под ногами.  — Затем холодно и грозно закончил: — Ступай, миньон. Время слов прошло.
 
 — Миньон, миньон... — проворчал Рон, — вы же знаете, мне не нравится так называться, звучит как что-то неприличное. Просил же называть меня «матемеум».
 
   Но тем не менее он послушно развернулся и направился к кормовой надстройке.


   
   74
   
   Сердце Рона билось сильно и быстро. Он сознавал, что сейчас начнется такое, о чем и думать не хотелось, а не то что в этом участвовать. Спустившись под палубу, он первым делом раздобыл веревку. Затем прошел в просторную каюту, закрепленную на «Маринэ» за «писарями». Зажег несколько свечей и огляделся.
   
   Помещение каюты действительно было весьма обширным, сюда выходило сразу два больших кормовых окна. Эльнас Велонэ был в целом безразличен к роскоши как таковой — скажем, в одежде или украшениях, — но проживать он любил с комфортом. В его каюте имелся закуток для умывальника, маленькая кабинка гальюна и широкая, упругая, настоящая кровать с матрасом и подушками. Для его слуги же в комнате был поставлен скромный, низкий, узкий топчан из еловых досок, покрытый жестким тюфяком. «Вот сюда и положу ее», — решил Рон и направился к массивному комоду.
   
   Выдвинув ящик, он залез до самой задней стенки, вытащил шкатулку с потайным замочком, вскрыл ее и достал медальон Кабура.
   
   Это был холодный на ощупь, тяжёлый для своего размера диск из антрацитово-чёрного металла. На одной стороне медальоне была выгравирована непрерывная серебряная линия, которая закручивалась в сложный узел. Линия перетекала сама в себя, образуя три петли, направленные в разные стороны, а в самом центре узора — чёрный круг, как зрачок. В полной темноте эта линия слегка светилась. На обратной стороне присутствовали непонятные письмена, странные символы неизвестного языка, которые как будто бы постоянно менялись, как только ты пытался их прочитать. Медальон висел на веревочке, свитой, как утверждал старый вэлуоннский колдун, продавший ему эту вещицу, из волос древнего волшебного чудовища Гхул.
   
   Убрав медальон в карман, он достал из ящика комода также небольшой ножик с костяной ручкой в деревянных ножнах, обшитых моржовой кожей и украшенных бисером.
   
   Рон не любил оружие, ему всегда было неприятно в его присутствии. Сами по себе смертоубийства и страдания, причиняемые посредством оружия, его не трогали. Хотя он считал, что у него чувствительная натура, эта чувствительность распространялась главным образом только на его собственную персону. Муки и горести ближнего обычно оставляли Рона равнодушным. Но тем не менее его всякий раз коробило при виде всех этих хитроумных, порой даже изысканных и с любовью украшенных приспособлений, которые люди изобретали для того, чтобы убивать и калечить.
   
   Но вот к этому ножику, который он называл «Олененок», Рон привязался. Он получил его от старого вождя каюров. Обросший, немытый, вонючий вождь рассказывал о нем удивительные вещи. Якобы этот нож, изготовленный из металла расплавленной звезды, всегда остается горячим, об него можно греть руки, он убивает любую заразу, однажды заточенный, он остается острым на все времена и способен разрезать любой материал, но при этом истинный хозяин ножа никак не может об него порезаться.
Рон убедился, что нож и правда теплый и способен резать камень. Разглядел удивительно искусную резьбу на рукояти — олененок среди деревьев — и решил, что, пожалуй, надо бы заиметь эту симпатичную вещицу. Он предложил каюру сменять его, на что вождь разразился гневной тирадой, утверждая, что это бесценнейший предмет, чудесный, приносящий удачу, что это дар божий, небесный огнь во тьме полугодовой ночи, реликвия его народа, что нет ему равных и т. п. В конце концов Рон получил «Олененка» за флягу картофельного самогона и кусок цветного шелка.

   Он прицепил ножны к ремню и сдвинул их за спину. Нож, рассудил он, конечно, понадобится ему, чтобы резать веревку. Что касается медальона со знаком Кабура, то, по утверждению вэлуоннского колдуна, он отводил от человека, владевшего им, все смертельные опасности. Якобы этот Кабур был то ли богом смерти, то ли стражем между миром мертвых и живых, то ли проводником умерших в загробное царство — Рон так и не понял: колдун по причине почти беспробудного пьянства говорил весьма косноязычно и невразумительно. Но, если на человеке знак Кабура, то этот самый Кабур считает, что это уже его человек, и обходит его стороной, то есть сама смерть забывает о человеке, и тот по сути дела становится вечным.
   
   Естественно, Рон, имея к тому времени уже немалый опыт выслушивания подобных ахиней, не поверил. Но колдун еще сказал, что веревочка медальона сделана из волос Гхула и, следовательно, не может быть ни разорвана, ни разрезана, ни сожжена. Рон, уже владея «Олененком», тут же и проверил это. К его удивлению, невероятно острый нож старого каюра, который рассекал даже листы бронзы, здесь вдруг сплоховал. Веревочка действительно не поддавалась. И тогда Рон решил приобрести медальон — так, на всякий случай, вдруг да и правда поможет одну-две опасности отвести.
   
   Однако колдун неожиданно запросил высокую цену. Поначалу так вообще начал выяснять, не может ли Рон предложить ему какого-нибудь ненужного невинного младенца или хоть самую невзрачную юную девственницу. На что Рон ответил, что младенцы и девственницы, к сожалению, только что закончились, и не согласится ли колдун вместо них взять либо магический шар предсказаний из древнего, забытого в первобытных джунглях Куша храма неизвестного бога, либо философский камень великого раввина Гиля, либо яйцо чудесной птицы Дронус, либо семя от дерева Игдрасиль. Шар показывает будущее чего угодно — надо только это «чего угодно» написать на нем кровью и еще перед этим три дня поститься, отказывая себе не только в еде, но и во всех плотских утехах. Камень Гиля обращает в золото другие камни, но только раз в году, в ночь седьмого полнолуния. Яйцо Дронуса нужно высиживать три месяца, а потом еще год растить из птенца взрослую птицу, но после этого она будет переносить по воздуху своего хозяина куда угодно. Ну а если из семени вырастить новый Игдрасиль, то тут уж, — Рон развел руками, мол, и так все понятно, — отведаешь от древа плод и обретешь мудрость богов, моментально будешь знать ответ на любой вопрос.
   
   Рон клятвенно заверил колдуна, что все это истинная правда, и, если что-то не сработает как обещано, то он, колдун, может всегда найти его, Рона, в этой таверне («меня тут всякий знает») и потребовать плату назад. И Рон поглядел на колдуна своими ясными, честными серыми глазами.
   
   После того, как Рон поступил на службу к Эльнасу Велонэ, якобы старшему писарю из Харзуанской библиотеки, и ознакомился с некоторыми первоосновами магического искусства и поднатаскался в соответствующем лексиконе, молодой человек быстро уяснил, насколько прибыльной может быть магия, если подойти к этому делу с умом. С тех пор в его просторной сумке частенько болтался всякий хлам, который Рон, без малейшего зазрения совести выдавая за могучие волшебные реликвии, сбывал налево и направо всякому, кто проявлял к этому интерес. А интерес проявляли многие.
   
   Но этот вэлуоннский колдун, даже слегка протрезвев от такой беззастенчивой лжи, уставился на Рона пронзительным взглядом, затем захохотал и потребовал за медальон золотых и серебряных монет. Рон, подозревая в колдуне собрата по ремеслу, долго не хотел отдавать за медальон живые деньги. Но, попробовав еще раз разрезать веревочку, на которой тот висел, все же решил взять. Он очень переживал, когда, отправившись в Тилл, забыл медальон на «Маринэ», и сейчас наконец с облегчением надел его на шею. Хотя вроде в данный момент смертельная опасность грозила не ему, а маленькому мальчику в соседней каюте, он решил не рисковать.


   
   75
   
   Услышав стук в дверь, Аяра резко села на кровати. Хотя стук был негромким и вполне вежливым, женщина почувствовала сильную тревогу. За круглым окном по-прежнему была ночь, и, значит, её будили не потому, что настал долгожданный новый день, возвестивший конец ужасной «Змеиной ночи».
   
 — Кто там? — напряженно спросила она.
 
   В каморку каюты со свечой на маленьком изящном подносике вошел Рон.
   
   Аяра неприязненно поглядела на него.
   
 — Прошу прощения, моя госпожа, за столь неурочный визит, — учтиво проговорил Рон, — но возникли некоторые обстоятельства, требующие незамедлительного обсуждения с вами.
 
 — Что случилось? — сказала Аяра, и голос её прозвучал испуганно, хотя она и пыталась выглядеть спокойной.
 — О, моя госпожа, прошу вас, давайте проследуем в соседнюю каюту, там нам будет гораздо удобнее вести беседу, — смиренно предложил Рон и поглядел на неё своими ясными, честными глазами — точно такими же, какими он когда-то смотрел на вэлуоннского колдуна. — К тому же, я думаю, нам ни к чему беспокоить сладкие сны ваших прелестных ребятишек. Прошу вас. — Он пошире распахнул дверь.
 
   Аяра колебалась. Она была полна сомнений, но не представляла, что именно ей подозревать. Возможно, действительно магу что-то нужно обсудить с ней — она почему-то решила, что для разговора её зовет именно Раффа. В любом случае, в этой крохотной каютке она не в большей безопасности, чем где-либо еще на этом корабле. Но ей очень не хотелось оставлять детей одних. Хотя, опять же, она не представляла, что им может угрожать.
   
 — Не волнуйтесь, моя госпожа, каюта, куда я вас приглашаю, совсем рядом, буквально за стеной, и, если кто-то из ваших малышей хотя бы засопит, вы услышите это и сможете тут же прийти им на помощь, — Рон доброжелательно улыбнулся.
 
   Аяра против воли подумала о том, что он, в общем, может быть вполне приятным человеком, если захочет.
   
 — Хорошо, — сказала она. Поднялась с кровати, проверила Наю и Саотре, убедилась, что они спят, дышат ровно и спокойно. — Идемте.
 
   Войдя в хорошо освещенную каюту «писарей», молодая женщина испытала легкое удивление. Ей было отлично известно, что на любом корабле всегда стараются с максимальной эффективностью использовать его площадь и не позволяют без дела пропадать ни единой квадратной пяди. Потому обычно никто не устраивает столь обширных кают ради одного-двух людей. И это привело её к мысли, что, видимо, всё-таки Раффа действительно важный человек. Однако, не найдя его самого в комнате, она повернулась к Рону и обеспокоенно спросила:
 — А где же господин Раффа?
 
 — Сейчас придет, — не моргнув глазом, ответил Рон. — Пока же я прошу вас пройти вот к этой карте на стене. Найдите на ней, пожалуйста, Тилл и Эсин.
 
   Аяра прошла в указанное место и, повернувшись спиной к слуге мага, посмотрела на карту. Будучи супругой человека, накрепко связанного с морем, она не раз видела подобные изображения мира и неплохо умела на них ориентироваться. Она знала, что хорошая, детальная карта — это большая ценность, а зачастую, если её создавал талантливый художник, то и настоящее произведение искусства, на котором, помимо линий берегов и стран, присутствовали мастерски выполненные рисунки людей, животных, птиц, рыб, кораблей, компасов, богов и так далее — в общем, всего, что требовала душа художника. И сейчас перед ней был действительно замечательный экземпляр. Аяра даже улыбнулась, разглядывая маленьких человечков в традиционной одежде тех народов, кои населяли изображенные на карте страны и земли.
   
   Рон же тем временем взял веревку с приготовленной на ней удавкой и подошел к женщине со спины.   
   
   Аяра как раз нашла на карте Тилл — крохотную кляксочку на берегу Южного моря. Эсин, соответственно, должен был быть где-то к западу от Тилла. В этот момент что-то промелькнуло у неё перед носом, а через секунду ей стало трудно дышать. Какой-то шнур сомкнулся на её шее, и Аяра захрипела, пытаясь сделать вдох. Её резко потянуло назад, стены и потолок каюты закачались, заметались вокруг неё.
   
   Выпучив глаза, хватаясь за удавку, сипя и хрипя, женщина пятилась спиной назад — туда, куда её влекла неведомая сила. Страх и паника от удушья настолько затопили её мозг, что Аяра в первые мгновения не связала происходящее со слугой старого мага. Она не сознавала, что Рон напал на неё, и, забыв о нем, думала только о глотке воздуха. Только когда её закружило по комнате, и в лицо бросился темно-зеленый тюфяк на низком топчане, и через секунду её уложили животом на этот тюфяк, а сверху на спину навалилось чье-то тело, она вспомнила о Роне.
   
   Во время укладывания на топчан давление на шею ослабло, и она сумела вдохнуть благотворный бесценный газ. Её тело радостно задрожало, получив порцию воздуха. Но затем шнур снова затянулся, заставляя её откидывать голову назад. Уже понимая, что это Рон душит её, Аяра попыталась взбрыкнуть и скинуть его с себя, но он прижался к ней и произнес в самое ухо:
 — Не дергайтесь, госпожа, иначе придушу. — Для острастки сильнее затянул веревку.
 
   Аяра моментально затихла. Удавка тут же ослабла, и женщина сделала жадный вдох. Мужская ладонь прижала её голову к жёсткому тюфяку, от которого так умиротворенно пахло какой-то травой.
   
 — Руки назад, — приказал Рон. — И не шевелитесь, ради вашего же блага.
 
   Аяра послушно завела руки за спину и почувствовала, как их обматывают веревкой. Аяра попыталась оглянуться через плечо: ей нестерпимо хотелось увидеть лицо Рона.
   
 — Не шевелитесь, — повторил он, впрочем, вполне беззлобно.
 
   Закончив с руками, он так же тщательно и крепко связал Аяре ноги. После чего перевернул её на правый бок, пододвинул к топчану табурет и сел на него.
   
   С полминуты мужчина и женщина молча глядели друг на друга. Аяра была слишком ошеломлена, подавлена и растеряна, чтобы хоть что-то сказать, и просто ждала хоть каких-то объяснений от напавшего на неё человека.   
   
 — Я умоляю вас, моя госпожа, простить меня за совершенное над вами насилие, — тяжело произнес Рон, и, казалось, его голос и вправду дрожит от волнения и раскаяния. — Поверьте, моя госпожа, я отношусь к вам с искренней симпатией и даже более. Моё сердце переполняют самые нежные чувства по отношению к вам. Прошу, моя госпожа, верьте мне. — Рон, словно бы охваченный сильным переживанием, отвел взгляд в сторону. — С тех пор как я впервые увидел вас, еще там, у Восточных врат Гелиокона, когда гвардейцы высаживали вас из повозки с клеткой, я больше не в силах вас забыть. Я прекрасно понимаю, что все эти мои чувства к вам нелепы, неуместны и, наверно, даже дерзновенны и оскорбительны. Ведь я всего лишь серф и холоп, вечный прислужник при своём хозяине, а вы — благородная, знатная госпожа, гордая, состоятельная патрицианка. Но я ничего не могу с собой поделать. Именно поэтому в Доме Эоса я убил капрала, поднявшего на вас свой меч. И хотя, как вы, наверно, понимаете, мы с моим хозяином не должны были раскрывать наше инкогнито, я не мог допустить, чтобы храмовник отнял у вас жизнь. Это было выше меня. Вы для меня — как ангел Господень, нежное и чистое создание, и я не мог позволить, чтобы этот храмовый убивец расправился с вами. Я знаю, вам кажется это странным, ведь я столько дерзил вам, насмехался над вами во время нашего бегства. Но поверьте, моя госпожа, это всё — следствие всё тех же чувств, горечь осознания того, что я недостоин вас, что я никогда не смогу приблизиться к вам как равный. Тем не менее, позвольте мне напомнить вам, что это именно я рассказал о корабле, о наличии которого господин Раффа хотел скрыть. Ибо в глубине души я позволил себе надеяться, что вы, дабы выбраться из Тилла, согласитесь плыть с нами, и я смогу еще какое-то время наслаждаться вашим присутствием, любоваться вашей несравненной, прелестной красотой. И всё так и случилось. Но, к сожалению, мой вечный хозяин, господин Раффа, вдруг начал подозревать вас, моя госпожа. Он вдруг уверился, что вы — не кто иной, как подосланный шпион Вамиры Онши. Дело в том, что мой хозяин и магистр Вамира — давние заклятые враги, они люто ненавидят друг друга. Когда-то очень давно Вамира Онши пытками замучил до смерти младшую сестру моего хозяина. Но со временем господин Раффа отомстил своему врагу, отомстил жутко и безжалостно. С тех пор магистр как безумный ищет моего господина, дабы окончательно с ним поквитаться. И вот господин Раффа вдруг заподозрил, что вы специально пробрались с нами на «Маринэ», что в Доме Эоса вы разыграли спектакль, что вы — верный прислужник Верховного хранителя и сейчас либо хотите проследить за господином Раффой, либо подать знак кораблям магистра, либо вообще намерены продырявить корпус «Маринэ», дабы пустить нас всех на дно. Я понимаю, как нелогично это звучит, но мой хозяин не хочет рисковать. Он велел мне связать вас и держать в этой каюте, пока мы не выйдем в море и Тилл не останется далеко за кормой.   
 
   Рон поднялся. Аяра, еще более ошеломленная после всей этой речи, растерянно глядела на него.
   
 — Умоляю вас, моя госпожа, не держать на меня зла. Я не могу ослушаться моего хозяина, несмотря на то, что люблю вас. И как бы мне ни было тяжко и неприятно творить над вами насилие, я не волен поступить иначе. Это вечная доля раба, моя госпожа. Проклятая доля. — Аяра с изумлением увидела, что его глаза блестят от слез. — Но, клянусь вам, моя госпожа, я не настолько скверный человек, как может казаться. Меня даже так и зовут — хороший человек. Моё имя — Рон Денвур. Денвур на одном из языков моей родины означает «хороший человек». Через несколько часов я вернусь и освобожу вас. Простите меня еще раз.
 
   Рон развернулся и вышел. Аяра, полная смятения и самых противоречивых чувств, осталась одна.


   
   76
   
   Рон зашел в крохотную каюту и разбудил Саотре.
 — Вставай, тебя мать на палубу зовёт.
 
   Разбуженный мальчик неприветливо глянул на молодого мужчину, затем перегнулся через край и убедился, что матери действительно нет и на нижнем ярусе, свернувшись клубочком, спит только маленькая Ная. Он снова посмотрел на Рона и сказал:
 — Ты плохой.
 
   Сказал он это так, что оставалось неясно: то ли он спрашивает, то ли утверждает.
   
   Рон с каким-то почти болезненным любопытством вглядывался в большие зеленые глаза мальчика. Самое большее через полчаса эти глаза будут мертвы. Тот живой свет, что наполнял их эти короткие семь или восемь лет, навсегда исчезнет, бесследно рассеется в безбрежной пустыне мрака и холода. Этот ребенок уже стоит у края бездны, но еще ничего не знает об этом, не замечает этого, не чувствует. Рону казалось это странным. И хотя он не боялся ни божьего суда, ни тем более людского за то, что участвует в убийстве ребенка, ему всё же было не по себе от мысли, что этот маленький бойкий свет в этих чудесных зеленых глазах вот-вот навсегда угаснет, жизнь уйдет из них и человеческая судьба оборвется, так и не успев по-настоящему начаться.
   
 — Плохой, — согласился Рон. — Но я пытаюсь стать лучше. Вот, к примеру, вчера я подрался с одним рыбаком, забрал у него всю рыбу и выпустил её обратно в воду.
 
 — Зачем? — удивился мальчик.
 
 — Ну, чтобы рыбки могли жить, нарожать других маленьких рыбок и быть счастливыми. Я сделал доброе дело.
 — Но рыбаку надо есть. И его детям. Если у него всё время забирать рыбу, он умрет с голоду.
 — Конкретно этот рыбак был конченной сволочью, и, если он подохнет с голоду, то и отлично.
 — А конченная сволочь — это как?
 — Ну, это как поганый вы****ок, паскудная мразь, сучья падаль, понимаешь?
 
   Саотре удрученно покачал головой, расстроенный тем, что не знает таких вещей.
   
 — Ну вот тебе мать сказки читает?
 — Нет! Я уже большой. Мне семь лет уже, скоро восемь будет.
 — Не будет. Но не важно. Ты помнишь ведь какую-нибудь сказку, где есть плохой человек?
 — Про девочку, которую злая мачеха хотела сжить со свету и отправляла за цветами в зимнюю ночь.
 — Отлично, так вот конченная сволочь — это тот, кто хуже этой мачехи в сто раз, представляешь?
 — Представляю.
 — Так вот и получается, что, если этот рыбак, знатная скотина и конченная сволочь, помрет с голоду, то это будет хорошо.
 
   Саотре задумчиво шмыгнул носом.
 — А мой отец говорит, что жизнь каждого человека священна.
 — И твой отец абсолютно прав. Но, если бы у тебя было будущее, я бы посоветовал тебе запомнить на него, что конченная сволочь — это не человек, а потому его жизнь совсем не священна. Конченных сволочей можно и нужно убивать.
 — Правда?
 — Ну, конечно, правда. Это все взрослые знают.
 — А как узнать, что кто-то — конченная сволочь?
 — О, ты всегда это узнаешь, тебе твоё сердце подскажет, сердце никогда не обманывается в таких вещах. Ну давай, спускайся, заболтались мы тут с тобой, а тебя там уже, поди, заждались. На том свете.
 
   Рон помог мальчику слезть на пол. Несколько секунд он глядел на ребенка и вдруг сказал:
 — Слушай, щегол, хочу тебе кое что подарить на прощание.
 — Сам ты щегол..., — неуверенно пробормотал Саотре, растерянно глядя на мужчину.
 
   Рон усмехнулся.
 — Хамло, ты всё-таки, мелкий. — Он снял с себя медальон Кабура и привязал его к запястью на левой руке мальчика.
 — Что это? — Спросил Саотре, подняв руку и разглядывая металлический кругляш с непонятным изображением на нём.
 — Это вроде как талисман. По идее он должен оберегать от смерти. Мне вот любопытно сработает он или нет.
 — А зачем он мне?
 — Просто подарок. На память. Недолгую.
 
   Саотре чуть подумал и сказал:
 — Спасибо. 
 
   Рон усмехнулся.
 — Вот уж точно не за что. 
 
   Он взял ребёнка за руку и повел наверх.
   
   На палубе возле фок-мачты их встретил Эльнас. Он сердито поглядел на своего слугу.
   
 — Едрёный пентакль, почему так долго?! — воскликнул он по-такемерски. — Храмовники уже как пить дать плывут сюда. Ты хочешь, чтобы с нас принялись сдирать шкуры еще до восхода?
 
 — Клянусь вшивой бородой Зарры-Звездочета, вы несправедливы, майрефу, — обиженно ответил Рон, тоже по-такемерски. — Думаете, легко совладать с взбесившейся самкой, защищающей своего детеныша?!
 
   Эльнас глянул на Рона еще одним уничтожающим взглядом и затем обратился к Саотре. При этом лицо колдуна моментально преобразилось, нацепив маску приветливого, умильного благодушия.
   
 — Ну что, сынок, не дают тебе поспать. А знаешь, зачем я позвал тебя?
 
   Саотре отрицательно покачал головой.
   
 — Я собираюсь вызвать из океанских пучин Латона.
 — Латона?! — Глаза мальчика вспыхнули. — Морского дракона? Который уничтожил Кадшир — Город неправедных?
 — Вот именно, — ласково улыбнулся маг. — И я подумал, что ты захочешь посмотреть на него. Хочешь?
 — Конечно, — Саотре чуть не подпрыгнул. — Еще спрашиваете! — Но затем он задумался. — Но зачем он вам? Он же может сожрать всех нас.
 — О, нет-нет, не бойся, я только попрошу его перенести наш корабль подальше отсюда. Латон иногда делает так, если его хорошо попросить. — Эльнас, с трудом сгибая колени, опустился напротив мальчика и поглядел ему в глаза. — Так что, не испугаешься остаться с нами на палубе и взглянуть на него?
 
   Саотре насупился.
 — Не испугаюсь.
 
   Эльнас одобрительно покачал головой.
 — Ты отважен, как настоящий маг. Твой отец может гордиться тобой. — Он помолчал, гладя мальчика по плечу. — Но только мне придется привязать тебя к мачте, иначе Латон может утащить тебя под воду. Это для твоей безопасности, понимаешь?
 
   Саотре кивнул.


 
   77
   
   Аяра лежала и размышляла о словах Рона. Её мысли путались и разбегались. То она ни капли не сомневалась, что, конечно же, он всё соврал, но только она не понимала — зачем. То через минуту с некоторым смущением начинала спрашивать себя: «а что, если и правда влюбился», «разве это так уж невозможно», «что в этом такого невероятного». Ведь она далеко не дурнушка, и даже совсем и наоборот, и, кроме Риана Боргеса, на неё многие засматривались. И молодая женщина на несколько минут погружалась в приятные воспоминания о том, кто и как на неё засматривался. Но, сердито одёрнув себя, снова возвращалась к мыслям о слуге мага.
   
   Этот Рон, конечно, очень взбалмошный и невероятный болтун, и вообще, явно не совсем нормальный. Но ведь он и правда убил того капрала, чтобы спасти её, — другой причины там больше просто не было. И, опять же, это он сказал о корабле, вынуждая своего хозяина признать, что они хотят выбраться из города морем. Всё это было именно так, и, значит, вполне вероятно, он и впрямь испытывает к ней, Аяре Боргес, некие теплые или даже нежные чувства. А то, что он вел себя с ней так по-хамски, — это можно понять. Что, если он действительно терзается от того, что он лишь, как ему кажется, ничтожный слуга при своем господине, а её считает кем-то из важных, знатных особ города. Возможно, именно поэтому он так настойчиво превращал её в дочь архонта — то есть возвышал её до уровня людей, выше которых только представители королевского дома. Это своего рода самоуничижение, извращенное желание сделать свою боль ещё острее и явственнее, чтобы упиваться ею, осознавать, как велико его страдание.
   
   Аяра очень увлеклась размышлениями о любовных страданиях молодого человека и в глубине души уже признавалась себе, что чисто внешне он вполне симпатичен и благообразен, и, если бы он не был столь неприятно глумлив и язвителен, то... Впрочем, она и сама не знала, что «то». В какой-то момент голос разума всё же пробился сквозь эти легкомысленные метания, и она с досадой поняла, что думает не о том, о чём следует.
   
   Надо было срочно понять, с чего это вдруг Раффа-сомник вообразил в ней шпиона Вамиры Онши и чем это грозит ей и её детям. И сколько Аяра об этом ни гадала, она упиралась в один и тот же вывод: это всё какой-то бред и несуразица. Ни один здравомыслящий человек не заподозрил бы в ней тайного шпиона Гелиокона и его Верховного хранителя. Раффа видел собственными глазами всё, что происходило в Доме Утреннего Солнца. И как маннаи вырвались с кровавого зодиона, и как она пробивалась к сыну и Нае. Считать всё это подстроенным — ну пусть не всё это, а хотя бы только её бегство — было, по её мнению, верхом глупости. А Раффа вряд ли был глупцом. Ведь тогда следовало допустить, что магистр знал о присутствии в Доме Эоса своего заклятого врага ещё до того, как Рон вонзил меч в грудь капрала. Тогда зачем бы нужна была вся эта неимоверно сложная комбинация, чтобы внедрить её в окружение Раффы? Это бессмысленно. Верховный хранитель, зная, что его враг рядом, уж наверно нашел бы способ вычислить его и пленить. Пусть даже Раффа и сумел один раз каким-то волшебным порывом ветра раскидать нескольких гвардейцев. Тогда что получается? Аяра не знала. Ей пришло на ум, что Рон мог солгать и в этом. Но зачем?
   
   Женщина устала от своих напряженных размышлений и перевернулась на спину, кое-как разместившись на связанных руках. Она откинула голову назад, выгнув шею, и её взгляд наткнулся на открытое кормовое окно. Она всё острее чувствовала, что здесь что-то не так. И в словах Рона, и... Она вдруг осознала, что с бригантиной тоже что-то неправильно, что-то не так, как должно быть. Через минуту она наконец сообразила, в чём дело: судно не двигалось. Качка отсутствовала, судно казалось почти незыблемым. И эти две звезды в кормовом окне — одна поярче, другая потусклее, она знала их названия, Вега и Риш, — они тоже словно застыли. Это было невозможно. Ей было отлично известно, что корабль, даже бросивший якорь, всё равно понемногу перемещается и качается на волнах. Звезды в его иллюминаторах не могут висеть на одном и том же месте.
   
   Аяра окончательно запуталась во всём, что происходит. Но теперь она ощутила отчетливый страх. Что-то случилось, и случилось что-то такое, что потребовало от Раффы и его слуги связать её и бросить в этой каюте. Что? Мысли Аяры наконец обратились к детям. Что, если колдуну и его прислужнику зачем-то понадобилось отделить её от Саотре и Наи? Но для чего? Она была не в силах измыслить ни одной более-менее реальной причины.
   
   Кроме того, она ощутила острый стыд за то, что валялась тут столько времени и как последняя дура гадала, влюблён в неё Рон или нет. Теперь ей представлялось, что уже нет никаких сомнений, что все его слова — ложь. И как она только могла хоть на миг допустить, что это не так. Ведь он всю ночь ведет себя как последний шут и паяц — с чего бы это он вдруг так резко изменился. Да он просто издевался и потешался над ней, изливаясь тут в своих чувствах. Аяре стало непереносимо стыдно за себя и свою столь примитивную девичью наивность.
   
   «Но, Господь мой Манн, почему корабль столь неподвижен?!» — снова взвилось в её голове. Изогнувшись, она долго глядела на звезды, силясь заметить хоть какое-то движение. И заметила: всё-таки какое-то покачивание имело место. Но всё равно это ненормально для корабля на морских волнах.   
   
   Она отвернулась от окна и снова задумалась о детях. Её прошиб холодный пот. Им нужна Ная! Мысли женщины понеслись галопом. Наверно они каким-то образом узнали, что она — дочь какого-то важного человека. Ведь наверно так оно и есть. Не зря же мать Наи встречала целая команда жрецов. Бог ты мой, может они и охотились не за ней, а за её дочерью. Может они потому и увели её отдельно, куда-то в сторону от всех маннаев, чтобы добиться от неё где Ная, не подозревая, что та, кого они ищут — маленькая рыжеволосая девочка, — находится у них под носом.
   
   Сердце Аяры гулко забилось. Ей представилось, какое невероятное чудо свершилось под сенью Гелиокона, и она была частью этого чуда. Она вырвала маленькую Наю из самых лап жрецов, она и девочка проскользнули у них меж пальцев, будто сам бог оберегал их — Ра-Адон или Манн, или оба вместе. Она постаралась взять себя в руки и успокоиться: всё это всего лишь догадки, доказательств никаких нет. Даже если Ная и вправду дочь какого-то важного человека и жрецы страстно желали заполучить её, откуда Раффа мог об этом узнать? А если и узнал, то что он задумал? Вернуть Наю жрецам как некий выкуп за себя? Не может быть. Судя по всему, Вамира так ненавидит его, что никакой девочкой колдун не откупится. Хотя возможно Рон и тут всё наврал и не было со стороны Раффы никакой жуткой мести магистру за якобы убитую младшую сестру.
   
   Но как бы там ни было, Аяра дрожала от неприятного волнения. Хоть она и не могла точно знать, что случилось, шестое чувство подсказывало ей, что она близка к истине. Она почти уверила себя, что всё дело в Нае. Поэтому Рон и убрал её, Аяру, от греха подальше. Конечно, они могли забрать Наю и при ней, но, видимо, не хотели визга и истерик, которые, по их мнению, молодая женщина непременно устроила бы. А позже, совершив свое черное дело, они просто поставят её перед фактом. Если они действительно узнали, кто такая Ная, то, наверно, решили, что Аяра не будет слишком уж переживать о её потере — ведь, в конце концов, Ная ей не родная дочь.
   
   Аяру затрясло. Да, Ная ей не родная, но это рыжеволосое крохотное ясноликое создание уже прочно вошло в её сердце, и это самое сердце сдавила болезненная тяжесть при мысли, что девочке причиняют зло. Аяра снова попыталась успокоиться. Всё-таки возможно это лишь её воображение. Но через несколько секунд поняла, что не в силах успокоиться. Она должна увидеть, что её дети мирно спят в соседней каюте. «Может быть, закричать?» — подумалось ей. Но кто её услышит? И кто здесь может прийти ей на помощь? Очевидно, что команда бригантины вполне лояльна колдуну, и им наплевать на женщину и её детей, даже если их всех троих выбросят за борт.
   
   Аяра почувствовала злость. Так с ней было всегда, когда её загоняли в, казалось бы, безвыходное положение. Риан как-то с улыбкой заметил, что это означает, что у его жёнушки бойцовский характер. Аяра терпеть не могла словечко «жёнушка», оно казалось ей каким-то хозяйским, домостроевским, безропотно-простецким, почти уничижительным и прочно ассоциировалось у неё со словом «телушка» и вообще коровой. Но Риан, чтобы подразнить её, порой использовал его. И в тот раз она бросилась на него и шутливо, а может, и не очень, попыталась поколотить. А он вовсю смеялся и кричал сквозь смех: «Ну вот, я же говорил, что у тебя бойцовский характер»!   
   
   Аяра изогнулась и принялась елозить головой по тюфяку. Она вертела головой влево-вправо, стараясь разрушить свою прическу и выбить из густой массы волос ту самую нефритовую шпильку, которую Лумис записал в атрибуты истинной маннайки. В конце концов прическа развалилась, и шпилька выпала.
   
   Женщина перевела дух и затем начала, искривляясь и изгибаясь, перемещаться по тюфяку, стараясь добраться до шпильки стянутыми за спиной руками. Аяра пыхтела, сопела, двигала плечами, упиралась и отталкивалась головой, помогала кое-как связанными ногами и через несколько минут достигла желаемого. Лежа на правом боку в верхней части топчана, она нащупала пальцами шпильку.
Это был необычный предмет — тонкий, изящный, выполненный с большим искусством стилетообразный нож, изготовленный из редкой и потому очень ценной голубой разновидности нефрита. Эта шпилька-нож досталась ей в подарок от бабушки по материнской линии. По словам бабушки, это была древняя вещь, именовалась она якобы «чуни-рунги», что примерно можно было перевести с каншинского как «девичья честь», и как будто бы в стародавние времена все каншинские женщины благородного происхождения имели свой «чуни-рунги» — не обязательно нефритовый, не обязательно в виде шпильки, но непременно очень острый, малозаметный и смертоносный. Он был призван оберегать эту самую девичью честь во всех случаях посягательства на оную. И либо умертвлять того негодяя, что покушался на главное женское сокровище, либо, если не оставалось другого выхода, забирать жизнь самой хозяйки.

   Аяре тогда исполнилось четырнадцать лет, и представители противоположного пола уже окружали её своим весьма пристальным и навязчивым вниманием, и бабушка, передавая ей шпильку-нож, просила её не забывать в окружении всех этих пылких юношей с горящими глазами то, что символизирует собой это нефритовое украшение. Впрочем, бабушка всё это говорила с улыбкой, скорее шутливо подтрунивая над своей внучкой, которая явно стала задирать свой очаровательный носик, опьяненная столь страстным вниманием мальчиков, чем всерьез призывая её блюсти свою честь, если понадобится, ценой своей жизни. Но, с другой стороны, бабушка явно давала ей понять, что «чуни-рунги» — это то, о чём всегда следует помнить, и Аяра это хорошо усвоила.
   
   Она сняла с лезвия тонкую защитную обкладку, также изготовленную из нефрита всё тем же неведомым виртуозом-мастером, и принялась пилить веревку, стягивающую запястья. Кромка лезвия каменного ножа была невероятно острой и прочной, и пеньковая веревка по идее должна была быстро поддаться ему. Но так как она действовала вслепую, на ощупь, дело продвигалось медленно. Пару раз она порезала себя и вскоре почувствовала, что кровь течет в ладони. Но через несколько минут веревка всё же распалась, и её руки стали свободны.
   


   78
   
   Саотре Боргес спокойно дал привязать себя к фок-мачте. Мало того, он также спокойно согласился снять рубаху, дабы на его груди могли нарисовать символы, которые, как объяснил старый маг, требуются исключительно для охраны ребенка от зловещего взгляда огненных глаз Латона, которые, де, взрослому не опасны, а у детей могут выжечь душу. И еще колдун настоял на том, чтобы завязать мальчику глаза — якобы из-за того, что в первый момент, как дракон появится из воды, он испускает нестерпимое сияние, от которого можно ослепнуть. Они-то с Роном уже опытные и знают, когда закрыть глаза, а Саотре лучше иметь повязку. А потом, как сияние спадёт, повязку снимут, и мальчик сможет воочию узреть одного из самых ужасных и величественных обитателей моря.
   
   Эльнас врал без малейшей запинки, но как-то без воодушевления. Зато Рон приукрашивал его рассказ яркими, сочными деталями, беззастенчиво сворованными прямиком из древнегреческих мифов. Мальчик слушал всё это, раскрыв рот. Никакой тревоги или страха он не испытывал — только приятное волнение и восторг от того, что увидит нечто столь грандиозное и потрясающее. Сами по себе эти двое мужчин не казались ему опасными, скорее — нелепыми и даже, может быть, жалкими.
   
   К тому же совсем рядом была мать, и Саотре, как всякий ребенок его возраста, свято верил, что она способна уберечь и спасти его от любой, вообще от любой беды и опасности. Он верил в неё сильнее, чем в любого из богов. Ну, а еще, совершив с родителями несколько плаваний и часто лазая по стоявшим в гавани кораблям отца, он был совершенно привычен к той обстановке, что сейчас окружала его. Ни звездная ночь, ни темное море за бортом, ни холодный ветер, гудящий в снастях, ничуть не обескураживали его. Он хотел увидеть Морского дракона и похвастаться этим перед отцом.
   
 — Этот пацан глуп как пробка, — сказал Рон по-такемерски. — Если бы мы сказали ему, что его нужно обмазать дегтем, чтобы Латон не сожрал его, он согласился бы и на это. У современного поколения напрочь отсутствует критическое мышление. Нет, в самом деле, он не такой уж и маленький, а верит в любую небылицу.
 
   Эльнас покосился на своего слугу.
   
 — Мне нужен нож, — сказал колдун, тоже на языке Та-Кемера.
 — У вас есть славный гвардейский меч, — напомнил Рон.
 
   Маг обнажил клинок и потрогал лезвие.
 — Никуда не годится, тупой как десять святых братьев Гелиокона. Я пальцем больше нарежу, чем этим дурацким мечом. — Эльнас вышвырнул клинок за борт. — Мне нужен нож.
 
 — Могу принести с камбуза.
 — Что же я, по-твоему, должен проводить «пактум сангвинус» кухонным ножом, которым кок чистит картошку и режет капусту? Это кощунство.
 — Не инструмент созидает великое, но мастер, исполненный истинного духа творца, — изрек Рон, а затем восхитился: — Господи, какой я умный.
 
   Эльнас собрался было объяснить своему слуге, насколько именно тот умный, но вмешался Саотре:
 — А что это за язык?
 — Это древний магический язык, — перейдя на рунадский, торопливо объяснил колдун. — Мы с дядей Роном уже произносим заклинания, и тебе не следует нам мешать, сынок. Иначе ты можешь нарушить квазисубстанциальную гармонику сферического поля заклинания, и у нас не получится вызвать Латона. Понимаешь?
 
   Саотре утвердительно кивнул.   
   
 — Давай сюда свой каюрский нож, — быстро сказал Эльнас, снова по-такемерски. — Ты всё время хвастался его остротой. Это как раз то, что нам нужно сейчас.
 
   Рон насупился.
 — У меня его нет. Оставил в гостинице в Эсине.
 — Поклянись жезлом Эрота, — потребовал маг. — Но помни, если солжешь, твоя мужская сила покинет тебя, и тогда самое большее, что ты сможешь сделать с хорошенькой девицей, — это быть ей другом. Скучным, унылым другом.
 
   Рон насупился еще больше.
 — Но я не хочу, чтобы мой нож оскверняли этим, — он кивнул на привязанного к мачте полуголого ребенка с белой повязкой на глазах.
 — Нож!
 
   Рон нехотя вытащил из-за спины «Оленёнка» и протянул его магу.
   
   Эльнас взял нож и огляделся по сторонам. Затем откинул голову назад и сильно зажмурился. Опустил голову, не открывая глаз, и пару минут стоял так, глубоко и медленно вдыхая ночной воздух моря. Затем быстро и решительно рассек себе левый указательный палец. Рон, стоявший метрах в трех и внимательно наблюдавший за происходящим, скривился. Маг протянул руку и кровью, вытекавшей из указательного пальца, быстро начертил на груди и животе ребёнка неизвестные Рону знаки.
   
   Саотре улыбнулся и, чуть вздрогнув, сказал:
 — Щекотно.
 
   Эльнас внимательно поглядел на него и, положив окровавленную руку ему на лоб, очень серьезно проговорил:
 — Тихо, мой мальчик, тихо. Осталось немного.
 
   Продолжая держать ладонь на лбу ребенка, Эльнас медленно начал произносить певучие, вибрирующие фразы на языке, которого не знал ни Саотре, ни Рон.
   
 — Что здесь происходит? — услышали мужчины у себя за спиной.
 
   На палубе стояла белая, как снег, Аяра Боргес. В свете двух ярких фонарей, слегка покачивающихся на двух нижних реях, она растерянно и изумленно глядела на своего полуголого сына с тряпицей на глазах, привязанного к мачте, со странными темными узорами на груди и животе, и высокого, худого старика, возложившего левую руку ему на голову, а в правой державшего нож.
   
   Услышав голос матери, Саотре радостно воскликнул:
 — Мам, мы вызываем Латона, Великого морского змия, уничтожившего Кадшир — Город неправедных!
 
   Эльнас с неудовольствием воззрился на своего слугу.
 — Будь ты неладен, проклятый миньон, — сказал он по-такемерски. — Я попросил тебя избавить нас от этой бабы на ближайшие полчаса. Я что, о многом просил?
 — Клянусь вашей бессмертной душой, майрефу, я сделал всё как надо, — раздосадованный не меньше хозяина, произнес Рон, тоже по-такемерски. — Не понимаю, как она оказалась здесь.
 
   Мужчины повернулись и сердито уставились на женщину.
 — Я повторяю: что здесь происходит? — звенящим голосом проговорила Аяра.
 
   Эльнас Велонэ сделал шаг вперед.
 — Что ж, дева, ты узнаешь, что здесь происходит. Увидишь всё сама, — зловеще пообещал он. И на языке Та-Кемера приказал слуге: — Схвати её и держи!
 
   Рон бросился вперед. Аяра шарахнулась было в сторону, но молодой мужчина заскочил ей за спину и схватил за плечи. Аяра начала вырываться, но вдруг замерла, наблюдая за приближающимся колдуном.
   
 — Боги никогда не исполняют желания смертных, — мрачно изрек Эльнас, — за исключением одного: всё, что человек действительно хочет узнать, он рано или поздно непременно узнает.
 
   Он положил ладони на виски женщины, заглядывая в её огромные глаза.
 — Ты увидишь всё.
 
   Почти целую минуту они безмолвно глядели в глаза друг друга. Аяра дрожала и вздрагивала — казалось, она собирается с силами, чтобы попытаться вырваться. Но взгляд мага увлекал её за собой, взгляд становился бездоннее, темнее, бескрайнее, заполняя собой весь окружающий мир. И в какой-то момент она сникла.
   
   Тело Аяры обмякло, и Рон едва успел подхватить её.
   
 — Вы усыпили её? — с облегчением сказал он и посмотрел женщине в лицо.
 
   Но к своему удивлению он увидел, что глаза Аяры открыты и вполне осмысленны.
   
 — Я погрузил в сон её тело, но не её разум. Она желает знать. Да будет так. — Колдун отвернулся и направился к ребенку.
 — Ух ты! — воскликнул Рон. — А я и не знал, что вы так можете.
 
   Но затем ему стало неприятно. Женская голова безвольно наклонилась вперед, и из рта свесилась струйка слюны. Рон опустил Аяру на палубу и прислонил спиной к фальшборту.
   
   Эльнас оглянулся на них.
 — Держи её голову так, чтобы она всё видела, — приказал он. — Всё.
 
   Рон присел рядом с женщиной и, взяв её голову обеими руками, направил взгляд Аяры на привязанного к мачте мальчика.
   
   Колдун вернулся в прежнюю позицию, водрузив левую ладонь на лоб Саотре. И снова принялся произносить никому не понятные слова. При этом ножом в правой руке он совершал движения, словно что-то рисуя в воздухе над самым телом ребенка, но ещё не прикасаясь.   
   
   Никогда прежде Аяра не испытывала ничего подобного. От неё как будто остались только глаза — только ими она могла ещё распоряжаться по своей воле, направляя и фокусируя взгляд туда, куда ей хотелось. Остальное тело исчезло, словно она стала бесплотным духом и сейчас висела в воздухе над палубой. Однако эти необычные ощущения сейчас её не занимали, она и внимания на них не обратила: всё, чем она была сейчас, было сосредоточено на маленьком мальчике, возле которого безумный старик размахивал ножом.
   
   Аяра и не знала, что ужас может быть настолько всепоглощающим. Страх за сына и любовь к нему раздирали её несчастный разум — разум, который в принципе потерял способность осмысливать происходящее. Женщина не понимала, что происходит. Она была не в силах постигнуть, что она видит, что это какое-то первобытное, ублюдочное, дикое жертвоприношение, — она только до самой последней своей частицы осознавала, что её сына сейчас убьют. Осознание этого не могло уместиться ни в её голове, ни в её сердце.
   
   Аяра смотрела и смотрела на мальчика, смотрела жадно, исступлённо и не могла насмотреться. Только в эту минуту она до конца прочувствовала, что он значит для неё. Он был важнее всего на свете, важнее её жизни и жизни любого другого на этой земле — или даже всех жизней этих других, вместе взятых. Она рвалась к сыну, рвалась отчаянно и безумно. Он был её, он был ею, он был всей Вселенной вокруг. Она должна была укрыть его, защитить, забрать, вобрать в себя, спрятать обратно в чрево, из которого он вышел. Это был её самый вышний долг, её предназначение, её смысл, и от того, что она не в состоянии исполнить его, её выворачивало наизнанку. Она выла и билась как в припадке, хотя при этом могла двигать лишь глазными яблоками и веками. Она умирала, она сходила с ума, она разрывалась от одного слова, бьющего в ней в набат: «Саотре! Саотре! Саотре!» Она звала его, исходя пеной и кровью: «Мой мальчик! Мой мальчик!!» И при этом она оставалась бездвижной и обмякшей.
   
   Аяре казалось, что она брошена в огонь, она задыхалась от жара и безумия, из её глаз текли слезы и тут же высыхали на горячих щеках. Несмотря на все магические ухищрения Раффы-сомника, женское тело, переполненное тяжестью невыносимого горя, пробуждалось от паралича. И когда Эльнас Велонэ осторожно, почти аккуратно вонзил каюрский нож в левую нижнюю часть живота ребенка и начал резать, Аяра надсадно, жутко захрипела, пытаясь издать крик. Она слышала крик своего сына и пыталась кричать в ответ.
   
   В этот момент Аяры Талвин Боргес не стало — вместо неё на палубе булькало, вздрагивало, дрожало, истошно сипело и хрипело обезумевшее, искореженное существо, утратившее человеческий разум и моментально вернувшееся к начальному животному. Она превратилась в животное, которому причиняли непереносимую, нескончаемую боль. Даже если бы ей одновременно отпиливали руки и ноги, она бы и то не испытывала таких мук, как сейчас.   
   
   Потрясенный, обескураженный, выведенный из своего привычного насмешливого состояния Рон, глядя на сотрясающуюся в судорогах женщину, прошептал:
 — «У меня нет рта, а я должен кричать».
 
   Так называлась известная проповедь одного бродячего легендарного монаха, которую Рон слышал лет двадцать назад. И вот только сейчас он наглядно увидел нечто такое, о чём говорил монах. Рон поёжился. Несмотря на приказ, он отпустил голову Аяры и встал.
   
   Молодая женщина сползла на доски палубы. Аяра подрагивала, кривилась, словно пыталась ползти, тянулась к умирающему сыну, кое-как удерживая голову и не сводя с него безумных глаз. Из её рта вместе со слюной вытекали бессвязные, нечеловеческие звуки. Рон почувствовал отвращение и пошел к хозяину.
   
   Эльнас тем временем уже отвязывал ребенка от мачты. Из длинной глубокой раны на животе мальчика толчками вытекала кровь. Саотре уже не кричал. Он был невероятно бледен и ослаблен, но определенно ещё жив.
 — Он же ещё живой, — заметил Рон, приблизившись.
 — Так и надо, — ответил Эльнас, сматывая веревку. — Он должен уйти в море ещё живым. Дагон заберет его там.
 
   Он перенес обмякшего ребенка к фальшборту и выбросил в темное море. Рон перегнулся за перила, наблюдая за падением. И действительно, через несколько секунд после того, как тело ребенка скрылось в волнах, белесая мгла в воде начала рассеиваться, а бригантина вздрогнула, покачнулась и начала разворачиваться.
   
   Эльнас, посмотрев на своего слугу, с облегчением улыбнулся:
 — «Пактум сангвинус» вышел на славу. Унеси девку вниз и зови команду. Теперь полетим как ветер.
 
   Рон с сомнением поглядел на колыхающуюся, как студень, женщину.
 — Может, усыпите её? — предложил Рон. — А то она как оживший труп, противно прикасаться.
 
   Эльнас подошел к Аяре и присел рядом с ней. Он обеими руками взял её за голову и поглядел в безумные, невероятно расширенные глаза. Он ничего не испытывал к этой женщине и глядел в черные бездны её зрачков разве что с любопытством. Но затем он сосредоточился и начал обволакивать её сознание, погружая в глубокий сон. И прежде чем провалиться в милосердное беспамятство, Аяра вынуждена была глядеть в глаза убийцы своего сына.


   
   79
   
   Лина и капитан Далуф стояли на причале и наблюдали за тем, как гвардейцы размещались на двух баркасах. Все суетились, торопились, но в свете факелов и фонарей было видно, что доблестным воинам Гелиокона не по себе. Большинство из них были исключительно сухопутными жителями, и мысль о предстоящей схватке с колдуном и его людьми посреди темного ночного моря на каких-то раскачивающихся под ногами деревяшках вселяла в их души смущение и тревогу.
   
   Они уже были наслышаны о том, как злобный Раффа-сомник в Доме Эоса раскидывал нападающих могучими порывами ветра, и воочию видели, что всего лишь двое его подручных на Сторожевой улице зарубили десяток их товарищей. А если на корабле целая команда таких же рубак? И уже просочились слухи, что в подручных у мага состоят кайхорские пираты — самые отчаянные и бесстрашные головорезы южных земель Алинтеи. Обескураженные и взволнованные гвардейцы, под руководством нескольких бывалых моряков, рассаживались по банкам баркасов и неумело брались за вёсла.
   
   Лина насмешливо следила за ними.
 — Воители-то твои бздят, — сказала она, впрочем, вполне благодушно.
 — Ну, не без этого, — невозмутимо ответил Далуф.
 
   Он тоже успокоился после того, как стало ясно, что колдуну никуда не деться, и даже мысль о почти полностью истребленном отряде Мелунвина не слишком-то его огорчала. А вернее сказать — не огорчала совсем. Будучи профессиональным солдатом, он всегда относился к святым братьям с долей презрения, считая их никудышными воинами и справедливо полагая, что заменить их никакого труда не составит, ибо, по его же словам, — «такого добра в любом кабаке навалом». Но всё же ему тоже было тревожно. Как оно там сложится на бригантине — неизвестно. Что, если там и правда целый отборный отряд оголтелых пиратов с их ужасными широкими кривыми саблями и длинными боевыми ножами? Ужасными, конечно, для этих горе-вояк, святых братьев, — убеждал себя капитан, — сам-то он уже давно ничего не боится на этом свете.
   
   Но следовало отдавать себе отчет в том, что славные воины Гелиокона ни за что не справятся с умелыми и безрассудно отважными бродягами морей. Пираты, даже если их будет в два раза меньше, непременно разделаются с гвардейцами — главным образом потому, что последние, скорее всего, просто испугаются, увидев перед собой разукрашенных татуировками, диких, неистовых морских разбойников. Страх расправится с гвардейцами раньше, чем пираты. Но капитан тем не менее крепко надеялся, что всё сложится по-другому.
   
   Во-первых, сомнительно, чтобы колдуна постоянно сопровождали пираты, ведь им нужно платить и платить щедро, да и всем было известно, что пиратская братия недолюбливает чернокнижников. Во-вторых, Далуф верил в себя. Без ложной скромности он твердо полагал, что в бою стоит пяти пиратов, и, возможно, сумеет своим примером воодушевить оробевших гвардейцев. Ну, а в-третьих, хотя Далуф не хотел признаваться в этом даже себе, его ободряла мысль, что Лина идет с ними. О, он прекрасно знал, на что способна эта девица. Если бы ему вдруг пришлось выбирать, он бы предпочел сойтись в схватке с десятком кайхорских разбойников, чем в поединке с одной этой дельвой.
   
   Где-то в складках и оборках своего широкого платья, под атласным темно-синим плащом она прятала «кхор» — длинный увесистый нож с широким загнутым вперед клинком. Это было знаменитое национальное оружие гурангов, оружие такое же страшное и смертоносное, как и сами гуранги — безжалостные, своевольные, воинственные горцы, которых за тысячу с лишним лет не смогла до конца усмирить ни одна армия так называемых цивилизованных народов.
   
   Лина умела обращаться с этим ножом не хуже любого из гурангов. Где она приобрела это умение, Далуф не знал. Он, как и подавляющее большинство людей, работающих в Гелиоконе, мало что знал о ней доподлинно и лишь догадывался, что прошлое дельвы было весьма бурным. Но в её боевых умениях не сомневался никто. Даже без холодного оружия, с одними своими «косами» — острыми костяными пластинами, прятавшимися в руках и ногах дельвов, она являла собой грозного противника в любой схватке. А с гурангским ножом в руках она становилась непобедима, ибо мастерское владение клинком сливалось в ней с невероятно стремительной реакцией и способностью двигаться с нечеловеческой быстротой.   
   
   Лишь однажды капитан видел её в прямом столкновении с людьми. Несколько лет назад на Тилл напали хасситы — дикий кочевой народ, пришедший в Рунаду откуда-то из холодных предгорий Гинзары. Эти суровые, безжалостные кочевники были весьма умелыми и опасными воинами. Лишь с огромным напряжением сил рунадцам удалось тогда отстоять своё отечество. Тем не менее хасситы захватили на какое-то время Тилл и почти дошли до Гелиокона. Сражения тогда уже шли на улицах города, на ступенях храма. И Далуф, как и другие, увидел, на что способна эта девушка с синими волосами.
   
   Она без малейших колебаний вклинивалась в ряды огромных, облаченных в шкуры и меховые шапки мужиков и потрошила своих врагов. Проскальзывая мимо них, как тень, она разрубала им горло, разрезала животы, рассекала руки и ноги, кромсала глаза, убивала их столь быстро и умело, что в конце концов начала вызывать у закаленных, разъяренных хасситов мистический ужас. Именно с той поры Далуф начал задумываться о том, что дельвы — невероятно опасные создания, и пожелай они всерьез завладеть миром людей, они, скорее всего, добились бы этого. К счастью, дельвы всё же предпочитали водную стихию и презирали «ползающих по камням и земле».
   
   Да и кроме того Далуф отлично знал, что далеко не все дельвы такие, как Лина. Лина — особый случай, своего рода феномен. В большинстве своём дельвы, основную часть жизни проводившие в воде, на суше чувствовали себя скверно. И хотя все они обладали той же молниеносной реакцией и быстротой движений, как и Лина, оказываясь вне воды, они становились неуклюжими и нерасторопными именно потому, что их тело привыкло двигаться в массе и плотности воды, а не воздуха. Им требовалось немалое время, чтобы адаптироваться к новым условиям. А зачем бы им это было нужно, если они до безумия любили море, где они могли перемещаться, как часто упоминала о том Лина, в трех измерениях, как птицы.
   
   Сама же Лина в силу обстоятельств большую часть жизни провела на земле, в воздушном пространстве, и потому прекрасно приспособилась к этим условиям. Так что, успокаивал себя Далуф, завоевание дельвами земли нам не грозит. Просто потому, что дельвы, не проведшие несколько лет или хотя бы месяцев на суше, были далеко не столь умелыми и ловкими воинами, как Лина. И более-менее опытный солдат любой земной армии мог вполне успешно противостоять дельву, только что покинувшему воду. Впрочем, таких, как Лина, всё же было не так уж и мало, но к счастью для людей они были разрознены по всей Алинтее и к объединению вроде бы, насколько Далуф знал, не стремились. Чаще всего это были одиночки и изгои своего народа, каждый проживающий свою собственную странную жизнь, в которой не было ни места, ни желания мечтам об истреблении рода человеческого. Им было просто не до этого.
   
   Но как бы там ни было, сейчас Далуф думал о дельве с симпатией, втайне радуясь тому, что она идет вместе с ним на корабль колдуна. С ней ему было гораздо спокойнее.
   
   Капитан исподтишка взглянул на Лину. На её красивом лице застыло хорошо знакомое ему снисходительно-насмешливое выражение, характерное для Лины, когда она обращала свой взор на людей. Исключение она делала разве что для магистра, и капитан многое бы отдал, чтобы узнать почему, узнать, что именно так накрепко связало этих двоих. Кое-кто даже поговаривал, что это не что иное, как любовь — запретная, извращенная, святотатственная любовь. Но, впрочем, поговаривал тихо и по большому секрету, ибо все боялись и магистра, и дельвы, и ещё неизвестно кого больше.
   
   Далуф не верил этим глупым слухам. Он, конечно, как и все в Алинтее, с детства слышал сказочные истории о романтичных отношениях между людьми и представителями морского народа, и зачастую речь всегда шла о каких-нибудь высокопоставленных особах, что с той, что с другой стороны. И хотя, как он теперь понимал, в этом в принципе, не было ничего невозможного, и допускал, что часть сказок вполне вероятно являлась отголоском каких-нибудь реальных событий, в данном конкретном случае он был уверен, что дело в чём-то другом. На его взгляд, отношения между Линой и магистром напоминали, скорее, отношения между дочерью и отцом, чем между любовниками. Кроме того, любовная связь между дельвом и человеком считалась крайне предосудительной и греховной и всегда порицалась, причем обоими народами. Далуф не сомневался, что Верховные жрецы Кадолы, стоявшие над магистром, ни за что не допустили бы подобного. Вамира Онши был бы попросту уничтожен, вступи он в такую связь. Капитан искренне верил, что Верховные жрецы, квинтеры, а тем более глава Кадолы — Великий Понт — знают всё на свете, от них ничего нельзя утаить, и раз Вамира по-прежнему занимает свой пост, то ни о какой любовной, плотской связи между ним и Линой не может быть и речи. Это всего лишь грязные, подлые слухи.
   
   Капитан увидел, как вздрогнули и мелко-мелко задрожали длинные синие волосы Лины. Правда, Далуф не был уверен, что это именно волосы, во всём подобные человеческим, за исключением цвета. По его представлению, это, скорее, было что-то вроде усиков или тонких щупалец, которыми дельва могла управлять точно так же, как человек пальцами руки. Он никогда не видел, чтобы Лина расчесывала их или тем более стригла, хотя, конечно, это ещё ни о чём не говорило — он вообще нечасто видел Лину в Гелиоконе и не был посвящен в повседневно-бытовые детали её жизни.
   
   Лина, как-то странно выгнулась, изогнув спину и чуть закинув голову. Её синие волосы взметнулись, образовав на несколько секунд пышную шевелюру, а затем улеглись, плотно прижавшись к черепу, шее и спине дельвы — настолько плотно, словно превратились в синюю облегающую гладкую ткань. Молодая женщина обернулась и посмотрела капитану в глаза.
   
   Далуфу стало не по себе. Лина изменилась. Её кожа мерцала, будто бы покрытая серебристо-зеркальной пыльцой, губы растянулись и приобрели слегка серо-синеватый оттенок, нос уменьшился, острее обозначились скулы, ушные раковины плотнее прижались к главе, а главное — её глазницы расширились и удлинились, и огромные глаза теперь сверкали радужным огнем. Она всё ещё выглядела молодой и даже обольстительной женщиной, но её образ приобрел ощущение неестественности для Далуфа и любого его сородича, некоторую толику нечеловечности. И эта нечеловечность уже скорее отталкивала, чем привлекала.
   
 — Он призвал Дагона, — прошипела она.
   И начала снимать с себя одежду.
   
 — Что?! — растерянно спросил капитан.
 — Раффа-сомник воззвал к Дагону, и скоро корабль колдуна будет свободен, — мрачно произнесла Лина и, отбросив плащ, принялась расстегивать ремни.
 
   Сбитый с толку Далуф непонимающе уставился на неё. Люди, находившиеся рядом с ними на причале, и те, что уже сидели в баркасах, замирали, умолкали, забрасывали свои дела и с изумлением наблюдали за тем, как раздевается синеволосая девица.
   
   К ногам Лины упали плащ, ремни, затем пышное свободное платье, после чего — курточка-корсет, тонкие облегающие панталоны, и наконец она принялась стягивать чулки с кружевными подвязками.
   
   Через минуту мужчины — а кругом были только мужчины — онемело глядели на совершенно обнаженную молодую женщину. Но ни одного из них не взволновали какие-либо фривольные, непристойные мысли. Всё тело женщины мерцало серебристыми искорками, из плоти предплечий и голеней выдвинулись длинные костяные пластины. На внутренней стороне каждой ноги разошелся шов, и из него выпростались кожные складки. В правой руке она уже держала увесистый, массивный «кхор». И хотя вся её стройная, плавная, упругая фигура по-прежнему лучилась женственностью, мужчины смотрели на неё как угодно — со страхом, с трепетом, с любопытством, с восхищением, но без малейшего вожделения. Перед ними уже была дельва в своём истинном обличье — иная, чужеродная и странная.
   
   И только Далуф осмелился приблизиться к ней.
 — Что ты намерена делать? — спросил он.
 
   Лина подняла руку и прислонила гурангский клинок к своим синим волосам. Волосы моментально обвили его, схватили, переместили к спине и там плотно прижали к телу. Далуф взирал на это с благоговением, смешанным с отвращением. Теперь он точно узнал, что эти «волосы» и правда могут вести себя по сути как длинные тонкие пальцы. Лина поглядела на него, и капитан увидел, что её огромные глаза стали радужными.
   
 — Я иду в море, храмовник, — сказала она. — Проклятый сомник перехитрил нас, но я попытаюсь всё исправить.
 — А что делать мне?
 
   Дельва улыбнулась, обнажив на секунду ярко-белые острые клыки.
   
 — Самое мудрое для тебя, мой капитан, было бы вернуться к жене и ребенку и провести с ними всё то время, что тебе ещё осталось. Но мудрость и ты — вещи несовместимые. Поэтому плыви со своими людьми на юг, к выходу из бухты. Если я сумею нарушить ритуал Раффы, то его корабль останется на месте и у тебя всё-таки будет шанс пленить его. — Она чуть помолчала и добавила вроде совсем невпопад: — Но море так велико, капитан. Так велико.
 
   Лина отвернулась и, сделав несколько шагов, прыгнула с причала в воду. На поверхности её больше никто не увидел.


   
   80
   
   Несмотря на то, что с капитаном Лина рассталась вполне спокойно, на самом деле она пребывала в страшной ярости. Рассекая толщу темной морской воды, Лина светилась от гнева. Она думала лишь о ненавистном колдуне, посмевшем перешагнуть запретную черту. Он не должен был беспокоить Владыку Океана ни при каких условиях. Ему следовало смириться, принять сложившееся положение вещей и оставаться на одном уровне бытия со своими сородичами.
   
   «Но гомеры столь дерзновенны, нахальны и самоуверенны, что всегда готовы перешагнуть через что угодно, чтобы добиться своего», — со злостью думала дельва. Она впадала в бешенство. Колдун совершает или уже совершил какое-то жертвоприношение, достаточно весомое, чтобы обратить внимание бога. Лина не сомневалась, что Раффа, конечно же, пролил кровь кого-то из своих сородичей. Но этот кто-то ещё не в море, иначе она уже знала бы об этом. Да и в море он должен попасть ещё живым, с ещё бьющимся сердцем, чтобы он принял смерть уже во власти воды. И Лина надеялась спасти этого человека — тогда завет не будет заключен, мерзкий колдун останется ни с чем, бог отвернется от него и забудет.
   
   Она изо всех сил стремилась вперед, к кораблю. Она знала, где он, чувствовала его запах и слышала его форму, застывшую в белесой мгле «ток-воды». Но к своему огорчению она была не в состоянии развить привычную для любого взрослого дельва скорость. Столь долгое время, проведенное в мире гомеров, не прошло для неё бесследно. Необходимая гибкость позвоночника ушла, мощные мышцы туловища, отвечающие за стремительные движения слившихся воедино ног, стали заметно слабее, кости и сухожилия с трудом противостояли сдавливающим со всех сторон объятиям воды, и даже «мида» — вязкая, маслянистая, мерцающая субстанция, делающая кожу гладкой и эластичной и облегчающая скольжение в воде, выделялась сейчас в недостаточной степени. Вернись она обратно в морскую стихию на пару-тройку месяцев — и, конечно, она снова будет пронзать воду с немыслимой для кораблей землян скоростью, но сейчас ей не оставалось ничего другого, как изо всех сил, чуть ли не на грани обморока, напрягать своё тело, заставляя его переносить нагрузки, от которых оно отвыкло.
   
   Наконец, она увидела корабль глазами. Лина затормозила и, зависнув в воде, изучила обстановку. Корпус корабля всё ещё пребывал в белесом облаке «ток-воды», но это облако быстро рассеивалось и исчезало. «Меноры» — «управители воды» — разгоняли его, повинуясь вышней силе. Значит, на просьбу колдуна уже откликнулись. Лина поискала «меноров» взглядом, но те были где-то далеко в глубине. Да она и знала, что всё равно не смогла бы их убедить вновь запереть корабль — она была для них слишком слаба и незначительна, они повиновались только «гетонам» — князьям подводного мира, ну или тем силам, что царствовали над ними.
Она, конечно, понимала, что Великий Дагон здесь ни при чём, богу нет никакого дела до таких ничтожных вещей, как магистр Вамира, Раффа-сомник, какой-то там корабль в какой-то бухте возле какого-то города, и, конечно, вовсе не бог держал шхуну колдуна в Лазурной бухте, а теперь вот выпускал на волю. Но был уговор, заклятие, пакт между Вамирой и дельвами Серебряного моря — и колдун разрушил этот уговор именем Великого Дагона и кровавой жертвой, дельвы вынуждены были отступить. Но всё ещё можно вернуть обратно, надо только найти эту жертву и не дать ей умереть.

   Лина поплыла вокруг корабля, постепенно приближаясь к нему. Она без колебаний вплыла в «ток-воду», зная, что для неё она сейчас не опасна. Девушка сморщила нос — для неё деревянный, обросший раковинами, водорослями, морскими желудями, морскими уточками и всякой мерзостью корпус судна источал неприятную вонь. У неё промелькнула мысль, что, вообще-то, эти запахи когда-то казались ей вполне сносными — вот что с ней сделала жизнь на земной тверди.
   
   В следующий миг она ощутила колебание воды — что-то достаточно тяжелое вертикально вошло в толщу воды. Но к своему неудовольствию она не сразу сориентировалась, где это произошло, однако ещё через полминуты она ощутила ясный, чёткий вкус крови и тут же устремилась к его источнику. Увидев этот самый источник, Лина на секунду оторопела.
   
   Это был ребёнок. Она снова остановилась, с удивлением разглядывая тонущего полуголого мальчика, из живота которого тянулся густой темный шлейф крови. И хотя сама Лина считала себя жёсткой, суровой и даже безжалостной женщиной — особенно по отношению к гомерам и всему их миру, — она всё же была немало ошеломлена и поражена тем, что колдун выбрал для жертвы маленького беззащитного ребенка.
   
   Не то чтобы её сильно потрясло жестокосердие и изуверская бездушность Раффы-сомника, но всё-таки она не ожидала, что он может совершить подобное. Она вспомнила, как Далуф говорил о маннайке с двумя детьми: сыном и неизвестно откуда взявшейся дочерью. Не приходилось сомневаться, что сейчас перед ней, с разрезанным животом, захлебывается морской водой этот самый сын этой самой маннайки. У Лины мелькнула мысль, что вряд ли мать покорно согласилась отдать своего сына на заклание, а значит, колдун, возможно, расправился и с женщиной, а заодно, наверно, и с её дочерью — просто чтобы они не мешались ему. И она снова подивилась чудовищности и подлости колдуна. Ей даже пришло на ум: а что, если он умышленно взял маннайку и её детей на корабль, заранее предполагая использовать их таким ужасным способом?
   
   Лина опомнилась — она ведь должна спасти ребенка! И тем самым расстроить планы сомника. Она ударила ногами, сплетенными кожными складками воедино, и полетела вперед.
   
   Раскрыв руки, она подхватила мальчика и увлекла его вверх. Она слышала, что его сердце ещё бьется. Но когда она достигла поверхности и приподняла ребенка так, чтобы волны не заливали ему голову, пульс в маленьком теле исчез, сердце остановилось — сын Аяры Боргес был мертв.


   
   81
   
   Саотре Боргес открыл глаза.
   
   Вокруг был яркий солнечный день, безмятежный, покойный мир под бездонным, прозрачно-голубым, безоблачным небом. Мальчик лежал на теплом, мягком, белом песке бескрайнего пляжа, на который накатывали с тихим шипением волны кристально чистого бирюзового моря. Но всё это Саотре заметил лишь мельком: открыв глаза, он увидел рядом с собой чудесную женщину, и теперь всё его внимание было приковано к ней.
   
   Уперевшись руками в землю, он приподнялся, принимая сидячее положение, и, не сводя глаз с незнакомки, замер. Та улыбнулась ему и сказала:
 — Здравствуй, Саотре.
 
   Саотре ничего не ответил, разглядывая её.   
   
   Она была молода, может, на год-два старше его матери. У неё были длинные густые медно-рыжие волосы, завивающиеся в огненные непокорные вихри. До этого момента Саотре никогда не было никакого дела до женских волос, но сейчас он смотрел на них с восхищением. Окутывая голову своей хозяйки буйным пламенем, пышная густая шевелюра сияла и переливалась, словно наполненная собственным внутренним свечением. Но ещё ярче, чем волосы, сверкали глаза женщины — глаза невероятно насыщенного глубокого тёмно-зелёного цвета, цвета весенней зелени и морской воды, — и пронзительный чистый лучащийся взгляд этих глаз завораживал мальчика.
   
   На её бледной матовой коже, на носу и под глазами рассыпались маленькие светло-коричневые веснушки, придавая облику незнакомки трогательный, моментально располагающий к себе милый, озорной вид. На женщине была длинная белоснежная безрукавная туника из тончайшего хлопка с красно-золотым геометрическим орнаментом по краю и с такого же цвета узким пояском на талии. Её маленькие ступни обвивали изящные золотистые сандалии, на левом запястье блистал металлический браслет в виде змеи, кусающей собственный хвост, внизу лба над переносицей сиял крошечный идеально круглый сапфир, на левом плече тонкими зелеными линиями изображались лепестки лотоса, к одному из рыжих локонов была привязана яркая белая ленточка, а где-то возле правого уха из густой массы волос торчало бирюзовое птичье перо.
   
   И хотя Саотре всё это увидел, заметил и наверно запомнил в каком-то уголке своей детской памяти, — смотрел он только в её глаза и ещё на волосы. Он даже протянул руку и потрогал их, с удовольствием ощутив их нежную, шелковую структуру. Но через секунду мальчик опомнился — события последних самых страшных в его жизни минут навалились на него. Он вздрогнул и оглянулся на море. Он понимал, что так быть не должно: только что он был зарезан и тонул в темной пучине, с разрывающейся грудью, глотая холодную, соленую жидкость, — и вдруг он на ласковом, тихом бреге рядом с этой прекрасной женщиной. Он снова поглядел на неё, но уже не с восхищением, а с трепетом и страхом.
   
 — Где я? — спросил он. И, не дожидаясь ответа, прошептал: — Ты Таната?
 
   В религии маннаев вроде бы ничего не говорилось о каких-то сверхъестественных существах, заведующих смертью и загробным миром, — или, по крайней мере, Саотре ничего не слышал об этом от своих родителей. Но общаясь со своими сверстниками-адонаями — ибо до «Змеиной ночи» никому не приходило в голову, что они должны быть врагами только потому, что у них разные боги, — он отлично знал и о Сэге — Повелителе Тьмы и Иргала, и о его верных слугах: Шамате — Мрачном Жнеце — и Танате — Ледяной деве, проводящих умерших в посмертные миры. Шамат и Таната заодно исполняли и роли безжалостных судей, читая сердца людей, все их прижизненные деяния и помыслы и определяя, куда им надлежит последовать: на сияющие, безмятежные, радостные поля Иалы или в хладные, зыбкие, ужасные юдоли Иргала.
   
   И хотя суровая Ледяная дева представлялась мальчику совсем иначе, он, с отчаянием и ужасом понимая, что, кажется, умер, посчитал, что уж она определенно не Шамат, а других вариантов у него не оставалось. При этом его нисколько не смущало то обстоятельство, что его, пусть ещё и без знака Солки на шее, но вне всяких сомнений манная, встречает ангел смерти из чужой религии.
   
   Но рыжеволосая незнакомка ласково улыбнулась, притянула его к себе и обняла. Погрузившись в её теплые объятия, с головой окунувшись в непередаваемо женственную, мягкую, проникновенную, до краёв наполненную материнством и нежностью природу этой женщины, Саотре моментально успокоился. Она отняла его от себя и поглядела ему в глаза.
   
 — Где я? — повторил Саотре уже гораздо спокойнее.
 — Ты там, — женщина указала в морскую даль, — в Лазурной бухте возле Тилла, между двумя последними ударами своего сердца
 
   Её зеленые глаза, казалось, стали ещё темнее и при этом ещё пронзительнее и ярче, сверкая как будто зеркальным блеском. Саотре вглядывался в них, чувствуя острое желание понять нечто важное и значительное — чьё присутствие он ощущал и что тем не менее ускользало от его понимания.
   
 — Я умер? — тихо спросил он.
 
   Незнакомка снова улыбнулась и отрицательно покачала головой.
   
 — Кто ты?
 — Меня зовут Клэр, и я твой друг.
 
   Мягкий ветер зашевелил её волосы, и рыжие локоны прикоснулись к лицу Саотре. Тот, снова восхищённый их янтарной красотой и шелковистой гладкостью, потрогал правой рукой одну из прядей.
 — Ты такая красивая, — бесхитростно произнес он.
 — Мне очень приятно слышать это от моего близкого друга, — с улыбкой сказала Клэр.
 
   Саотре смутился.
 — Как я могу быть твоим другом? Я не знаю тебя и вижу первый раз в жизни.
 — А вот мне кажется, что я знала тебя всегда. Но это, наверно, всё от того, что времена и судьбы так причудливо переплетены и перепутаны, что и не поймешь, где у них начало, а где конец. И то, что произошло со мной и тобой, — это лишь то, что ещё произойдет с тобой и мной.
 
   Она весело посмотрела на него, но Саотре ответил ей растерянным взглядом. Тогда Клэр крепко прижала его к себе и сказала:
 — Знаешь, Саотре, наверно, в жизни каждого случаются такие минуты, в которых хочется остаться навсегда. И вот это — одна из них.
 
   Она отняла его от себя и, держа за плечи, вгляделась в его глаза. Но теперь она смотрела серьезно и задумчиво.
 — Ты прости меня, пожалуйста, за всё, что я сделала с тобой. Ну, или за то, что ещё только сделаю. Когда-нибудь ты, наверно, решишь, что я лишь использовала тебя, но, клянусь мечом мастера Ён Лу, это не так. — Она помолчала и повторила: — Не так.
 
   Саотре отвел взгляд в сторону — он совсем не понимал эту женщину.
 — Саотре, — позвала она его, и он снова посмотрел на неё. — Сейчас ты вернешься обратно, в воду Лазурной бухты. Но не бойся, с тобой всё будет хорошо. Ты не утонешь и не погибнешь от раны. — Она осторожно провела пальцами по низу его живота, и Саотре вздрогнул, вспомнив о рассекающей, пылающей боли, пронзившей его, когда он был привязан к мачте. Он взволнованно поглядел на женщину.
 
 — Он зарезал меня, — с трудом выговорил он. — А моя мама? Что с ней?! Я больше не увижу её? — В его глазах заблестели слезы.
 
   Но Клэр ласково улыбнулась ему.
 — Ну что ты, Саотре, конечно, увидишь. Все мамы всегда возвращаются к своим детям — это непреложный закон Вселенной. И ты обязательно встретишься с мамой. Обязательно.
 
   Клэр на несколько секунд устремила взгляд в море, а затем вернулась к мальчику и твёрдо произнесла:
 — Но сейчас, Саотре, ты должен быть сильным и смелым. Ты должен запомнить фразу, которой я тебя научу, и сказать её высокому серокожему мужчине с зелеными волосами и зелеными губами.
 
   Её сверкающие изумрудные глаза впились в большие глаза ребенка.
 — Ты непременно должен сказать ему эту фразу, Саотре. Это соединит нити наших судеб. Это очень важно. Ты сможешь?
 
   Мальчик утвердительно кивнул.
 — Запоминай: «Ти мион ин-зали турэ Лиэр он шефу Ён Лу». «Ти мион ин-зали турэ Лиэр он шефу Ён Лу». Повтори, пожалуйста.
 — Тимион инзали туре лиэр оншефу ёнлу, — проговорил Саотре.
 — Ещё раз.
 — Тимион инзали туре лиэр оншефу ёнлу, — быстро произнес Саотре.
 
   Клэр улыбнулась.
 — Молодец.
 — А что это значит?
   Клэр некоторое время разглядывала мальчика, словно сомневаясь, стоит ли ему это говорить.
 — Это значит: «Я хочу, чтобы ты доставил меня на остров Лиэр к мастеру Ён Лу».
 
   Саотре отвернулся от её лица и тоже посмотрел на море.
 — Но разве я не должен вернуться к своей маме? — тихо спросил он.
 — Я не знаю, как это сделать, Саотре, — мягко произнесла Клэр. — Но я знаю, что мастер Ён Лу поможет тебе. А позже ты сам решишь, как тебе поступить.
 
   Она взяла его голову, повернула к себе, наклонилась и поцеловала в лоб. Затем посмотрела ему в глаза.
 — Не волнуйся, Саотре. Всё будет как должно быть. Всё будет правильно. В конце концов. Это главный закон Вселенной.
 
   Мальчик слабо улыбнулся.
 — Как и закон, что мамы возвращаются к своим детям? — спросил он.
 
   Клэр утвердительно покачала головой.
 — Потому они и возвращаются, что это правильно, — с улыбкой сказала она. — Ничто не может нарушить этот закон. Ничто.
 
   Они долго смотрели друг другу в глаза.
 — До свидания, Саотре, — наконец произнесла женщина.
 — До свидания, Клэр.
 — Теперь закрой глаза, мой маленький странник. Тебе пора отправляться в путь.
 
   Саотре закрыл глаза.



   82
   
   Кимм Диккой, сжимая в правой руке меч, вошел в кабинет Верховного хранителя Гелиокона.
   
   В первую минуту ему показалось, что внутри никого нет, и Кимм против воли почувствовал облегчение. В комнате на высоких изящных круглых подставках стояли две масляные лампы с колпаками из зеленого стекла, и только их приглушенный свет хоть как-то разгонял окружающую тьму. В кабинете было много мягкой мебели, подушек, ковров, изысканных и роскошных столиков, этажерок, секретеров, картин и прочей атрибутики, которая, скорее, подошла бы какому-нибудь богатому, капризному, праздному сибариту, чем могучему, суровому, непримиримому борцу за веру, первосвященнику и хранителю храма. Но, пройдя чуть далее и повернувшись направо, Кимм увидел хозяина кабинета, сидевшего в огромном кресле, уперев свой высокий лоб в ладонь и закрыв глаза. Казалось, что магистр погружен в тяжкие раздумья и ничего не замечает вокруг. Но, видимо, он всё-таки что-то услышал, потому, что поднял голову и поглядел на незваного гостя. На один короткий миг на лице Вамиры Онши отразилось искреннее удивление и, может быть, даже тревожность, но через секунду он уже успокоился и, откинувшись на спинку кресла, усмехнулся.
   
 — Однако ты очень упрям, Кимм Диккой, торговый человек из гильдии «Собачьей звезды», — насмешливо проговорил магистр. — Но упрямство есть достоинство ослов. Хотя... — он снова усмехнулся, но на этот раз как-то задумчиво и отрешенно: — Наверно, всё-таки лучше быть ослом, чем бараном, не так ли?
 
   Кимм молчал. Он просто не мог поверить, что этот человек действительно сидит перед ним и, кроме них двоих, здесь никого больше нет. Он ждал, что вот-вот откуда-то из-за портьер или потайных дверей в стенах выскочат рослые, мрачные палантиры с огромными двуручными мечами, храмовые гвардейцы с длинными арбалетами, стражники-псари с жуткими лысыми псами, выкрашенными золотой краской, и встанут вокруг него — жалкого, израненного, одинокого манная, — ожидая знака от своего повелителя, чтобы броситься и разорвать на части проклятого еретика. Он видел, что магистр спокоен, и уже, кажется, не сомневался, что то, что сказал ему молодой эрей, — правда: Верховный хранитель неуязвим и недосягаем для обычных смертных и их примитивного оружия.
   
   Но никто не выскочил и не появился. А Кимму всё равно стало страшно. Его неожиданно повергла в смятение и почти мистический ужас мысль о том, что он собрался поднять руку на этого человека. Да как же он только осмелился? Ведь он так значителен, внушителен, важен, необходим. Кто он такой, Кимм Диккой, чтобы не то что угрожать ему, а хотя бы скверно думать о нем?! И на какой-то безумный миг ему вдруг вообразилось: а что, если всё — правда, что, если маннаи действительно богопротивные злодеи и подлые еретики, а Вамира Онши — великий, мудрый, благой, святой человек, который как может противостоит этим исчадиям тьмы, спасая и Тилл, и всю Рунаду?! Что, если он, Кимм Диккой, невежественный, эгоистичный торгаш, просто не знает, не видит всей картины в целом и заносчиво и самоуверенно берется судить со своей убогой колокольни этого славного человека? И, конечно, магистру не нужны ни мрачные палантиры, ни хмурые гвардейцы, потому, что за его плечом, над его головой возвышается сам Господь Ра. Что сделает всемогущий бог адонаев с тем, кто посмел поднять меч на одного из самых преданных его слуг? Это было как наваждение. Кимм размяк, его руки дрожали, ноги ослабли и словно превратились в студень. А Вамира сидел и насмешливо наблюдал за ним.
   
   Затем он встал и бесстрашно приблизился к маннаю. Они смотрели друг другу в глаза. Кимм усилием воли пытался заставить себя обрести прежнюю решимость, но вместо этого его всё сильнее охватывало желание отшвырнуть ненавистный клинок, пасть в ноги Верховному хранителю и молить его о прощении. Он никак не мог избавиться от чувства собственного ничтожества перед этим человеком. И наконец он подавленно опустил глаза, не в силах вынести пронзительный, могучий взгляд магистра.
   
 — Так значит, всё-таки баран? — насмешливо спросил Вамира.
 
   Кимм в это мгновение подумал о несчастном эрее, которого он как собаку забил ударами железяки по голове. «И когда убийцы остались одни в середине кровавого круга...» Он поднял глаза на магистра. Нет, конечно же он никакой не святой и благой, он — убийца, обыкновенный убийца, жадный и трусливый, убивающий тех, кто не может ответить ему тем же. Но он, Кимм Диккой, может — теперь он тоже убийца. И теперь их осталось только двое, двое убийц в этой сумрачной, тихой комнате. Руки перестали дрожать, ноги окрепли.
   
   Вамира Онши понял, что этот глупый маннай наконец решился и сейчас ударит. Конечно же, меч отскочит прочь от его тела, и маннай будет посрамлён и раздавлен. Но стоит ли его убивать? Вамира лениво размышлял о том, что ему хочется не убить, а лишь как-то унизить этого манная — но как?
   
   И в этот самый миг его прошиб ледяной холод ужасного осознания. Он остолбенел. «Кровь смывает кровь...» Ему стало предельно ясно, что всё это значит и о чём говорила пэри. Великий Ра, это была жертва — она смыла своей жертвенной кровью защитное заклятие драконьей крови с его тела. И теперь он стал уязвим!
   
   Вамиру охватил такой безраздельный ужас, что он не мог и вдохнуть. Расширенными глазами он испуганно уставился на человека с мечом. «Постой...» — то ли прошептал, то ли подумал он, а затем клинок гвардейского меча вошел ему между ребер, разрезав сердце и легкое и выйдя из спины.
   
   Отпустив рукоять меча, Кимм отступил назад, с удивлением взирая на магистра. Он всё-таки не ожидал, что это ему удастся. «Или, может, он сейчас вытащит клинок из своего тела и рана чудесным образом затянется?» — взволнованно подумал Кимм, ожидая в принципе чего угодно. Но магистр, глядя на него безумными, чёрными глазами, сделал пару шагов назад и повалился навзничь.
   
   Кимм, пребывая в прострации, как во сне, приблизился к поверженному Верховному хранителю Гелиокона и пару раз пихнул его носком ноги, при этом сам поражаясь тому, что он смеет вот так вот, замызганным сапогом, тыкать в тело первосвященника Кадолы. Магистр остался бездвижен. Кимм неуверенно усмехнулся. А затем почему-то подумал о прекрасной Дилоне. И странная мысль посетила его: теперь он действительно достоин этой девушки.


   
   83
   
   Лина с яростью встряхнула тело ребенка. «Не смей умирать, проклятый детёныш!» — шипела и скрежетала она. — «Не смей!» Она прислонила правую ладонь к ране на животе мальчика, усиленно исторгая из себя мерцающую «миду» — это должно было остановить кровь и до некоторой степени заклеить рану. Но дельва понимала, что уже слишком поздно и это не поможет: сердце «проклятого детёныша» уже не билось.
   
   Она с ненавистью поглядела на возвышающийся из воды корабль. До него было не более пятидесяти локтей. В свете развешанных фонарей были хорошо видны снасти и такелаж судна, а также пару раз мелькнувшие человеческие фигуры.
   
   Лину затрясло от злости, когда она решила, что видит Раффу. У неё мелькнула мысль попытаться взойти на корабль и забрать колдуна-сомника силой, а любого, кто встанет на её пути, уничтожить — благо её верный «кхор» надежно лежит между её лопатками. Но всё же она не решилась на это. Она не настолько была уверена в себе. Во-первых, неизвестно до конца, на что способен старый маг: вполне может статься, он владеет силой и умением, чтобы справиться с ней. Во-вторых, на судне могут оказаться опытные воины — как те, что истребили отряд Мелунвина, — и, кроме того, у них могут быть луки и арбалеты. И хотя Лина не сомневалась, что с кхором в руке она сумеет совладать с любым гомером, а то и двумя-тремя сразу, она, тем не менее, трезво оценивала свои силы и понимала, что против нескольких мечников, мастерски владеющих клинками, ей будет трудно выстоять. А если, к тому же, в неё начнут пускать стрелы и арбалетные болты, она уже вряд ли сумеет не то что одолеть своих противников, но и просто уйти от них живой. И потому она снова обратила свой взор на ребенка. Если он выживет, «ток-вода» вернется и корабль застынет как вкопанный.   
   
   Она отпустила Саотре, позволив его телу свободно качаться на волнах, а сама нырнула в толщу воды.
   
   Опустившись на глубину двух саженей, она издала пронзительный клич, используя «ультар» — древний способ общения, точно такой же, каким пользовались киты, косатки и дельфины. Это были звуки, издаваемые не горлом, но особым органом в верхней части головы. Речь «ультара» гомеры не могли не то чтобы понимать — они даже были не в состоянии услышать её: звуки «ультара» были недоступны для их ушей. Что, конечно, лишний раз говорило об их убожестве и примитивности.
Лина призывала нерга Баолга. Она не смела рассчитывать на помощь своих собратьев — ибо, будучи «рони», то есть изгоем, предавшим свой народ (при этом мало кем принималось во внимание, какие именно обстоятельства вынудили её покинуть родную стихию и родных ей людей), она понимала, что многие из соплеменников скорее выкажут ей своё презрение и ненависть, чем согласятся помочь.

   Но Баолг был старым другом её отца — больше чем другом: он, по сути, вырастил её отца, когда тот потерял своих родителей. И она очень надеялась, что в память об этом он откликнется на её зов. Собственно, он уже не раз выручал её, но Лина не была уверена, что он пойдет ей навстречу и в этой ситуации — ибо Баолг, как и всякий нерг, не любил вмешиваться в дела гомеров. Он жил неподалёку — здесь же, в Лазурной бухте, в одной уютной глубоководной пещере в скальном массиве на западной стороне бухты. Впрочем, для нергов, великих кудесников моря, расстояния мало что значили. Лина до сих пор точно не была уверена, как именно они перемещаются. Она, конечно, видела, что он плавает точно так же, как любой дельв, толкая своё могучее тело вперед сильными ударами сплетённых воедино ног, но, кроме того, нерги каким-то образом умели перемещаться на большие расстояния чуть ли не мгновенно — при помощи какой-то магии с водными потоками и глубоководными течениями. Но как именно, Лина не понимала, и из-за этого ей было стыдно: ей представлялось, что по сравнению с любым нергом она так же убога и примитивна, как и любой гомер по сравнению с ней. Но под словом «магия» она понимала не то, что невежественные жители земной тверди: под ним она подразумевала некий физический, вполне реальный принцип, который она пока, в силу недостатка интеллекта, просто не в силах постичь, но ни в коем случае не приплетала сюда богов, демонов и прочие мистические и сверхъестественные силы.   
   
 — Да хранит тебя Океан, юная дева, — услышала она знакомый «ультар» за своей спиной и резко обернулась.
Баолг уже был здесь. Огромный и могучий, он висел в толще воды примерно на одном уровне с Линой. Она радостно устремилась к нему.

 — Приветствую тебя, милый Баолг, — пропела она, не разжимая губ, с помощью «ультара» и подплыла к нему чуть ли не вплотную.
   
   Она прикоснулась ладонью к его широкой груди в знак приветствия, и он накрыл её ладонь своею в ответном жесте. А потом усмехнулся.
 — Негоже тебе звать меня «милым», — усмехнулся он, и вся масса его длинных зеленых волос весело колыхнулась. — Ведь ты же мне как внучка.
 
   Но девушка не поддержала его веселый настрой: она отчётливо понимала, насколько сейчас дорога каждая секунда, и потому сразу перешла к делу.
 — Твоей внучке очень нужна твоя помощь, Баолг. Прошу, верни жизнь этому детёнышу, запусти его сердце.
 
   Нерг скользнул взглядом по болтающемуся у поверхности телу ребенка и сразу нахмурился — его зеленые волосы плотно прилегли к его массивной голове.
 — Клянусь Великим крокодилом, ты что ли чешуи сарпы объелась, дельва-тин?! — возмущенно воскликнул Баолг. Его «ультар», казалось, пронзал голову девушки навылет. — Ты же знаешь, как мы сторонимся гомеров. Мы не желаем вмешиваться в их дела!
 
   Лина слегка насупилась. «Дельва-тин» приблизительно означало «дельва-девочка», но имело слегка негативную коннотацию, подразумевая, что девочка несмышлёная, глупая и наивная. Так обращалось старшее поколение морского народа к юным отпрыскам женского пола, совершающим несуразные, нелепые, а подчас и опасные деяния в силу недостатка ума и опыта. Для мальчиков это звучало как «дельва-тан».
   
   Но Лина не позволила своей мимолётной обиде на «тин» хоть как-то проявиться. Напротив, она поднырнула к ногам нерга, принимая уничижительную позу просителя.
 — Умоляю, мудрый Баолг, помоги мне, — заверещала она. — Жизнь этого детёныша очень важна для меня. Я готова переплыть Океан, чтобы он жил. От его жизни зависит наказание для многих злодеев на том корабле. Мне нужно, чтобы он жил. Молю тебя, данарр, молю тебя как отца моего отца, как моего деда, — помоги мне. Молю тебя Пылающей Водой Западного Моря и Милосердной Правой Дланью Дагона.
 
   Баолг смягчился, глядя на свернувшуюся у его ног дельву. Обращение «данарр» было очень почётным и почти священным — так обращались, желая выказать безмерное уважение и даже поклонение. Он, конечно, понимал, что Лина, как всякая женщина, готова пойти на всё, желая добиться своего, и тем не менее был тронут. Так же, как она, он ясно осознавал, что времени на препирательства нет. Он должен либо категорично отказать, либо исполнить её просьбу. Ещё минута — и маленького гомера уже не вернёшь.
   
   Не сказав больше ни слова, он ринулся к Саотре. Подплыл к нему и положил свои широченные ладони на грудь и спину мальчика. Легко поднял его из воды и сосредоточился. Через секунду тело Саотре вздрогнуло, потом ещё и ещё. А затем, приблизившаяся к поверхности Лина услышала биение маленького сердца. Мальчик распахнул глаза, надсадно закряхтел, засипел, пытаясь сделать вдох. Баолг повернул его параллельно поверхности моря и чуть сжал казавшееся ему таким хрупким и тщедушным тельце. Ребёнок забулькал, захрипел, выталкивая из себя солёную воду. Когда он немного пришёл в себя и сумел сделать вдох, он посмотрел в огромное серокожее лицо в обрамлении шевелящейся зеленой массы. Глаза ребёнка стали безумными, он попытался закричать. Но Баолг с усмешкой развернул его на 180 градусов, спиной к морю, и взгляд Саотре устремился в ночное небо. Крик так и не вышел из его груди.
   
   Лина тоже вынырнула из воды и победно поглядела в сторону «Маринэ», на реях которой уже суетились матросы, поднимая паруса. Девушка злорадно подумала о том, что сейчас им так же проворно придётся снова убирать их, если они не хотят, чтобы ветер выкорчевал мачты из степсов, ибо «ток-вода» вот-вот остановит корабль.
   
   Но бригантина, разворачиваясь носом на юг, продолжала своё движение. Паруса расправлялись, наполняясь ветром, с палубы доносились свистки боцманской дудки, зычные крики старпома и топот ног. Лина, подгребая руками, дабы держаться на поверхности, онемело наблюдала за кораблем.



   84
   
   Эльнас и Рон стояли на квартердеке «Маринэ», опершись на поручни фальшборта, и глядели на огни Тилла за кормой.
 — Ах ты ж тёшный-поперёшный малосольный огурец, — неожиданно воскликнул старый маг, выпрямившись и каким-то напряжённым взглядом уставившись в сторону берега.
 
 — Трахантур пэдибус! Что ещё?! — испуганно всполошился Рон, ожидая новую неприятность.
 
   Эльнас повернул голову и растерянно поглядел на своего слугу.
 — Зря пацана зарезали. Сучонок этот кадольский, хвала Ра-Адону, только что подох.
 — Вамира?!
 — Ну да.
 
   Они несколько секунд с радостным изумлением глядели друг на друга. Но Рон опомнился:
 — Откуда вам это знать?
 
   Старик стянул правый рукав до локтя, показывая молодому человеку четыре параллельных шрама, идущих от самого запястья вдоль всего предплечья.
 — Ты всегда чувствуешь, бьётся или нет сердце той мрази, что проделала с тобой такое. И сердце мерзавца Вамиры только что остановилось. Точно тебе говорю. А значит, и его сделка с морским народом истекла, связь распалась, ток-вода исчезла. Мы могли бы свободно уплыть. Поэтому и выходит, что понапрасну мы мальчишку сгубили.
 
 — Не мы, а вы, — поспешил уточнить Рон. И, чуть подумав, проворчал себе под нос: — А я ещё этому гаденышу свой знак Кабура отдал. Между прочим, два серебряных денария за него заплатил.
 
   Рон, решивший что теперь у него есть доказательство что талисман ничуть не работает, сетовал на себя что поверил бродячему чернокнижнику, который обманул его на два денария.
   
   Увидев, что старик как будто и вправду подавлен и огорчён, Рон удивился.
 — Да ладно, майрефу, не расстраивайтесь. Одним шкетом больше, одним меньше — кому какое дело. Не могли же вы знать, что этот треклятый магистр так удачно скопытится. Но всё-таки интересно, отчего это он так неожиданно помер?
 
 — Думаю, что кто-то отдал жизнь ради этого, — тихо произнес Эльнас и, отвернувшись, снова стал смотреть в сторону Тилла, на купол Гелиокона, который даже в темноте ночи блистал над городом в отсветах молодой Луны, далёких звезд и многочисленных огней, зажжённых вокруг храма.


 
   85
   
   Лина с каменным лицом, потрясённая и онемевшая, провожала взглядом уплывающий корабль. Она никак не могла уразуметь, что происходит, ведь ребёнок остался жив, и значит, ритуал Раффы-сомника не удался, а следовательно, уговор между Вамирой Онши и её народом по-прежнему действует. Но «ток-вода» не возвращалась, и стройная бригантина, скользя по волнам, уходила прочь от города в открытое море.
   
   Внутри дельвы клокотала ярость, но на кого её обратить, девушка не знала. То ей хотелось броситься вдогонку за шхуной, взобраться на неё и кромсать всех подряд, кто появится у неё на пути, пока она не доберётся до проклятого колдуна. То её подмывало нырнуть в глубину, отыскать тихоходных, неповоротливых «меноров» и задать им взбучку за то, что они прекратили создавать «ток-воду». Но она понимала, что ни первое, ни второе неосуществимо, и, дрожа от гнева, оставалась на месте.
Если она и сумеет взобраться на корабль, то там её, несомненно, просто убьют. А приставать к «менорам» и вовсе не имеет смысла. Во-первых, она слишком ничтожна, чтобы причинить им серьёзный вред, — это всё равно как если бы рыба-прилипала вдруг вздумала отколошматить кита; а во-вторых, они в любой момент могут призвать своего «гетона», и тот, скорее всего, моментально уничтожит её — и за то, что она смеет тревожить его «меноров», ну и заодно за то, что она «рони» — изгой и предатель своего народа.

   И Лина, придя в отчаяние от собственного бессилия, принялась лупить кулаками по воде. Затем она выхватила из волос свой «кхор» и начала сечь воду уже им. Она рычала, шипела, её синие волосы яростно вибрировали и то плотно прилегали к голове, то скручивались и свивались в клубы и жгуты. Немного перебесившись, Лина резко развернулась и поплыла к нергу и мальчику, которые лениво покачивались на воде примерно в десяти саженях. Лина решила, что она нашла, на ком выместить злость.   
   
 — Детёныш больше не нужен. Утопи его! — чуть визгливо воскликнула она, обращаясь к нергу не с помощью «ультара», а используя голосовые связки, как и люди. Только говорила она не на рунадском, а на «линтале» — древнем языке морского народа. Таким образом Саотре тоже услышал её, хоть, конечно, и не понял. К этому моменту сын Аяры Боргес окончательно замёрз, продрог и от всего пережитого пребывал в полуобморочном оцепенении. На воде он держался только благодаря могучей длани Баолга, бережно поддерживающей его. Но злой голос дельвы испугал мальчика, и он, вздрогнув, немного пришёл в себя.
 
 — Наверно, не он был жертвой, — сердито продолжила Лина на своём родном языке. Её глаза пылали золотым пламенем. — Может, сомник убил его мать или сестру, а его просто выбросил за борт, чтобы не мешался. — Но она и сама в это не верила. — Так что он бесполезен. Забери его под воду, Баолг. — Она поглядела на невероятно бледного, дрожащего, сопливого ребенка и добавила: — Он никчёмен и мерзок!
 
   Но Баолг не спешил исполнить её просьбу. Он задумчиво глядел на девушку, и его зеленые волосы наползали ему на глаза, словно стараясь скрыть то, что горело в них, от дельвы, с нетерпением смотрящей на него.
 — Чего ты ждешь?! — подплыв ещё ближе, почти крикнула Лина. — Я зря потратила своё и твоё время на этого гомер-тана. Так пусть он теперь подышит водой — ему незачем больше жить.
 
   Так ничего и не ответив, Баолг перевернулся на спину, притянул Саотре и усадил его себе на грудь. Жестами объяснил, что тому нужно держаться за плечи, и, когда мальчик более-менее надежно устроился, поплыл на юг, погружаясь в воду ровно настолько, чтобы ребенок оставался над поверхностью.
   
   Лина, в очередной раз озадаченная и раздосадованная, некоторое время наблюдала за ними, а потом, недовольная и возмущенная, поплыла следом.



   86
   
   Саотре, Лина и Баолг находились на Южной банке — длинной песчаной косе почти в самом центре Лазурной бухты, примерно в двух милях от берега.
   
   На востоке из-за горизонта появился верхний край Солнца, и стало достаточно светло, чтобы всё видеть в деталях.
Вокруг было лишь бирюзовое море да чайки. На косе, вытянувшейся с севера на юг примерно на 200 саженей, кроме мальчика, нерга и дельвы никого не было.   

   Саотре — босой, полуголый, измождённый, опустошённый, безмерно уставший — лежал боком на песке и, мелко дрожа, наблюдал, как странные морские люди ведут беседу на неизвестном языке. Мальчику было очень плохо. Страшно бледный, с запавшими глазами, с синюшными губами, он выглядел умирающим. Он чувствовал себя совершенно обессиленным, его мутило, трясло, и иногда у него затуманивалось зрение. Низ живота гудел от тупой, надсадной боли, которая временами, особенно при неловком движении, становилась невыносимо острой. Мысли мальчика становились всё более тягучими и зыбкими. Но он, пока хватало сил, отчаянно пытался удержать себя в сознании и смотрел на дельвов.
   
   Насколько Саотре понял, эти двое морских людей спасли ему жизнь: они вытащили его к поверхности, когда он нахлебался воды и тонул, помогли ему начать дышать, а кроме того, каким-то образом заклеили страшную рану на животе. И хотя всё, что натворил нож колдуна в его теле, никак не исцелилось, сейчас, по крайней мере, больше не шла кровь. Но зато вместо этого текли слёзы и сопли. И вообще ему казалось, что в воде он чувствовал себя гораздо лучше — теперь же он едва мог шевелиться. Слабость, дурнота и боль пропитывали всё его существо, и Саотре всё труднее было оставаться на связи с реальностью.
   
   Прижавшись к песку правой щекой, он тусклым взглядом следил за дельвами и, как молитву, повторял про себя присказку Клэр. Он, конечно, уже понял, что «мужчина с зелеными волосами и губами» — это вот этот самый огромный серокожий дельв, что стоит рядом с синеволосой девушкой. Саотре, как и многие его соплеменники, называл «дельвами» всех представителей морского народа, никак не разделяя их. Но если синеволосая девушка была ему вполне привычна, более того, он даже знал, кто она такая, ибо в Тилле экстравагантная помощница Верховного хранителя Гелиокона была известна многим, то такого, как Баолг, он видел впервые.
   
   Ростом почти в пять локтей, громадный, широкоплечий, с толстыми, выпяченными зелеными губами, пышной длинной гривой такого же цвета волос, с темно-серой кожей, повсюду испещрённой цветными прожилками то ли шрамов, то ли странных узоров-татуировок, с длинными могучими руками и ногами, вдоль которых висели кожные складки и торчали костяные выросты — «косы», с лопатообразными ладонями, каждая из которых могла обхватить голову Саотре точно так же, как он сам мог обхватить своей ладонью мандарин, — этот морской человек потряс мальчика. И не будь Саотре при смерти, он взирал бы на этого невиданного дельва с волнением и восхищением, радуясь, что ему довелось увидеть столь невероятное создание. Но сейчас, едва шмыгая носом и с трудом фокусируя взгляд на морских людях, Саотре пытался лишь набраться решимости произнести вслух те слова, что передала ему Клэр. Он не старался понять, зачем ему говорить эти слова, что это за остров Лиэр и кто такой мастер Ён Лу. Он и вообще не думал об этом — он хотел только, чтобы всё это поскорее закончилось.   
   
 — Я не понимаю, почему ты не хочешь утопить эту обезьяну, — сердито произнесла Лина, стоя перед нергом и держа в правой руке «кхор». — Он же теперь просто обуза.
 
   Но хотя Лина и говорила раздражённо, она уже не испытывала той злости и ожесточения, что недавно в море, когда наблюдала удаляющийся корабль Раффы-сомника. Она до некоторой степени смирилась со своей неудачей, и её накал кровожадности поутих. И «утопить обезьяну» она требовала скорее по инерции, чем по искреннему желанию, — мальчишка уже её не интересовал.
   
 — Зачем ты говоришь такие жестокие слова, юная дева, — укоризненно произнес Баолг, — ведь этот детёныш всё-таки живое существо и не заслуживает умерщвления только за то, что доставляет нам хлопоты.
 
 — Но он, как и все гомеры, не заслуживает также ни милосердия, ни сострадания, ни великодушия. Разве ты забыл, что случилось со мной и как я попала в их мир, о Баолг? Они убили моего отца, покалечили мою мать, а меня превратили в диковину для показа на ярмарках и в зверинцах, а потом и в рабыню. — Лина подняла «кхор» и постучала им себя по груди. — И не забывай, о Баолг, что это я живу среди них и потому я отлично знаю, какие они на самом деле. Они озлобленные, жадные, чванливые, себялюбивые, подлые твари. И при этом ещё и неимоверно глупые. Они, к примеру, до сих пор упрямо отказываются принять, что являются лишь облысевшими, слегка поумневшими обезьянами, что те — их прямые предки. И вместо этого придумывают бесконечные истории о том, как их создали мудрые боги. И он, — она махнула «кхором» в сторону Саотре, — однажды вырастет в такую же озлобленную, подлую, жадную тварь, без которой мир вполне мог бы обойтись. Так почему бы тебе не помочь миру?
 
 — А как же тот человек, которому ты служишь? Разве он тоже всего лишь чванливая, подлая тварь?
 
   Глаза Лины сверкнули радужным пламенем, а синие волосы взметнулись раздражённой волной.
 — Я не служу магистру! Это другое. И он — другой. Он спас меня от работорговцев и пиратов и вырастил как собственную дочь — взамен той, которую убил человек, уплывший на том корабле. И я... — она на миг споткнулась, собравшись сказать «люблю», — почитаю его и защищаю его от врагов. И-ии... да! — сердито сказала она. — Я признаю, что среди гомеров бывают исключения, бывают те, кто украшает этот мир, как редкие жемчужины в бесконечных навалах гальки.
 
 — Но что, если и из этого детёныша получится такая жемчужина?
 
 — Нет! — уверенно сказала Лина. — Из него не выйдет ничего путного. Погляди, как он жалок, тщедушен, труслив и мерзок. Лежит, хнычет, дрожит, задыхается соплями и, конечно же, жалеет себя. Я уверена, что он, как и большинство гомеров, будет мелочной, эгоистичной, алчной, пугливой, скудоумной тварью. А если же вдруг у него будет хоть немного больше ума, чем у них в среднем, то ему придётся тяжко страдать от осознания своего ничтожества и убогости. Так что, если ты избавишь его сейчас от жизни, ты заодно избавишь его и от страданий. — Лина пристально поглядела в глаза нерга.
 
   Но тот, обхватив себя за плечи, медленно проговорил:
 — Ты ведь знаешь, что это невозможно, даже если бы я захотел. Согласно древнему Закону Берега, если кто-то из нас по каким-то причинам спасёт в море гомера, он обязан вернуть этого гомера на сушу, и не просто на сушу, а именно в то место, куда попросит спасённый.
 
   Лина насмешливо фыркнула.
 — О, Соль и Ветер, да ты что, Баолг, это ведь всё бабушкины сказки! Закон Берега, Ключ Бездны, Сердце Океана, Прибрежные войны, Багровокожие, люди Луны, атланты, морские псы — эти истории дельвы рассказывают своим непоседливым детям, чтобы просто отвлечь их от озорства и шалостей. Ты ещё Чёрный Корабль и Ледяной Трезубец вспомни!
 
   Лина улыбалась и снисходительно глядела на нерга.
 — Клянусь Каменной Черепахой, как же ты ещё глупа, юная дева, — добродушно проговорил Баолг.
 
   Лина перестала улыбаться и насупилась. Она повернулась к мальчику и пошла к нему, всё так же держа «кхор» в правой руке. Баолг, чуть обеспокоенный, поспешил за ней.
 — Ну хорошо, — сухо произнесла Лина, — тогда оставь его здесь, на банке, рано или поздно его кто-нибудь подберёт. Потому что этот сопливый белёк вряд ли тебе скажет, куда его доставить на берег. Он же сейчас того и гляди умрёт со страху.
 
   Саотре действительно испугался, когда два морских человека направились к нему. Но он был слишком слаб и обессилен, чтобы испугаться всерьёз. Страх лишь скользнул по его душе и бесследно растворился в стылом облаке боли и дурноты.
   
   Лина и Баолг остановились в двух шагах от мальчика, пристально разглядывая его. Саотре, прорываясь из оцепенения слабости, с трудом смотрел на них блестящими лихорадочными глазами и мысленно повторял слова Клэр.
   
 — Выглядит как дохлая рыба, — с отвращением проговорила Лина.
 
   Баолг пожал плечами.
 — Ему разрезали живот, он потерял много крови, его пытались утопить — с чего бы ему хорошо выглядеть?
 
   Они по-прежнему разговаривали на «линтале», и Саотре не понимал ни слова.
   Девушка пару раз, не сильно, толкнула тело мальчика ногой.
 — Я думаю, он скоро умрёт, — равнодушно произнесла дельва. — Гомеры и сами по себе слабые твари, а уж их детёныши и подавно. Не стоит тебе с ним возиться, ни до какого берега он не дотянет. — Она указала остриём ножа на ребёнка. — Ты погляди, какой он белый, как раковина гребешка изнутри. Ему недолго осталось.
 
   Саотре, перепуганный приближением дельвов, их жестами и направленным на него «кхором», собрался с силами и кое-как проговорил:
 — Тимион инзали туре лиэр оншефу ёнлу.
 
   Лина и Баолг остолбенели. Саотре, дрожа и шмыгая носом, обеспокоенно смотрел на них и, решив, что, возможно, они его недопоняли, повторил:
 — Тимион инзали туре лиэр оншефу ёнлу.
 
   Девушка опомнилась первой. Молниеносным движением вернув «кхор» своим синим волосам, которые стремительно вцепились в него, окутали и снова прижали к спине, она резко присела, схватила ребёнка за плечи, приподняла его в сидячее положение и, перейдя на рунадский язык, выпалила:
 — Ах ты, паршивец мелкий! Ты откуда это взял, поганец? Кто тебя подучил, а? Отвечай! — Она принялась трясти его.
Саотре стало совсем дурно, резкая боль из живота пылающими волнами пошла по телу, из глаз безостановочно потекли слёзы.

 — Прекрати, — попросил Баолг.
 
   Но дельва не услышала его. Она продолжила трясти ребёнка — да так, что слёзы и сопли мальчика летели во все стороны. Лина, которая вроде бы уже успокоилась и смирилась с тем, что Раффа ускользнул от неё, снова почувствовала ненависть к ребёнку из-за того, что его спасение по какой-то причине так и не помогло вернуть «ток-воду».
   
 — Недоносок сопливый, малёк бесхребетный! — уже почти кричала она. — Говори, откуда ты узнал эти слова! Что ещё за мастер Ён-Лу? Кто тебя подговорил сказать это?! — И, уже не в силах сдерживать себя, она открытой ладонью хлёстко ударила мальчика по левой щеке.
 
   Баолг сделал шаг к девушке и положил свою широкую ладонь ей на голову. Электрические разряды с лёгким треском вонзились в синие волосы. Лина содрогнулась всем телом, мгновенно отпустила Саотре, отскочила в сторону и затравленно глянула на нерга. Тот сурово произнес:
 — Прекрати это. Он же едва жив.
 
   Лина дрожала от пережитой боли и вспыхнувшего гнева. Баолг посмел нанести свой удар в самую чувствительную часть её тела: острый болевой шок перекорёжил её и на какой-то миг затмил сознание. Тяжело дыша, она приходила в себя, обиженно и возмущённо взирая на нерга.
 — Прошу, не сердись, юная дельва, — примирительно проговорил Баолг. — Ты не слушала меня и, кажется, была готова убить детёныша. А он теперь мой. Я должен был тебя остановить.
 
   Лина поднялась во весь рост, её огромные радужные глаза пылали негодованием. Но она не решалась выплеснуть его на возвышающегося над ней мужчину, ибо прекрасно понимала, что кругом неправа. Она сама обеспокоила его, вызвала из моря, упросила спасти детёныша — и теперь старомодный Баолг, конечно, считает, что по древнему, ветхому, никому не нужному обычаю он в ответе за этого маленького гомера. И, естественно, он не позволит причинить ему вред, пока не исполнит того, что требует дурацкий закон, — тем более раз детёныш сам потребовал его исполнения, да ещё и на языке морского народа. Она самолично создала всю эту ситуацию, так вправе ли теперь сердиться на нерга? Но несмотря на все эти разумные доводы, острая досада продолжала терзать её сердце.
   
 — Ты унизил меня, — проговорила она с обидой в голосе. — Ты прикоснулся к моим «виссам», ударил по ним. Ты же знаешь, что это жутко больно и... и оскорбительно. — Она с вызовом поглядела на него, хотя и прекрасно понимала, что в прямом столкновении с таким старым и опытным нергом у неё нет никаких шансов. Впрочем, она и в безумном бреду не смогла бы вообразить, что будет сходиться в поединке с Баолгом. Мало того что он был отцом её отца, он был также одним из очень немногих представителей морского народа, кто по-прежнему относился к ней хорошо, несмотря на то что она «рони». Она крайне дорожила этим его отношением и по-настоящему любила его. И если и глядела на него сейчас с вызовом, то только для того, чтобы хоть как-то успокоить уязвлённое самолюбие.
 
   Баолг прижал ладони к груди, положив правую на левую. Это был жест глубокого примирения.
 — Ну что ты такое говоришь, моя милая дельва-тин, — проникновенно произнес он. — Это было бы оскорблением, прикоснись к твоим «виссам» кто-то чужой. А я же твой дед. И ты прекрасно знаешь, что дельвы частенько так наказывают своих детей. Несмышлёных и не в меру озорных.
 
   Они долго смотрели друг на друга. Радужная пелена ушла из глаз Лины, девушка успокоилась. Она вздохнула.
 — Прости, Баолг, что доставила тебе столько хлопот, — смиренно проговорила она. — Ты знаешь, где этот остров Лиэр?
 — На востоке, в Жёлтых водах.
 — Ух! Это очень далеко, возле побережья Каншина.
 — Каншина?
 — Так называется земля гомеров возле Жёлтых вод. — Девушка помолчала и, не в силах удержаться, воскликнула: — Великий Крокодил, неужели ты и вправду понесёшь детёныша на этот остров?!
 
   Нерг пожал плечами:
 — Ты же слышала: маленький гомер потребовал именно этого.
 — Но это... глупо! А если бы он сказал, что хочет попасть на Огненную землю, или к Атлантовым столпам, или на Змеиный берег, или в Ледяную южную страну, или, в конце концов, на Золотой остров, или в Звёздную заводь? Ты что, поплыл бы с ним и туда? Он же всего лишь детёныш, он не понимает, что говорит.
 
   Однако эта эмоциональная тирада не произвела на нерга большого впечатления. Задумчиво поглядев на девушку, он сказал:
 — Скажи мне, о многознающая дельва, по-твоему, как так вышло, что этот детёныш умеет говорить на нашем языке? Кто обучил его?
 
   Лина всплеснула руками.
 — О, Дагон Просветитель, да разве ты не видишь, что он ни слова не понимает? Он не знает линталя. Кто-то подучил его сказать эти слова, и он повторил их как попугай. И, клянусь чешуёй Змея Оги, я очень бы хотела знать, что всё это значит. Зачем это кому-то понадобилось!
 
   Нерг благодушно усмехнулся и продекламировал:
 — Сколь их, расшибших лбы о плиты многознания, глупцы, не смогшие понять: нам не дано знать всё, и в том спасенье наше. — И уже чуть серьёзнее добавил: — Неисповедимы дороги моря.
 
   Он опустился на корточки рядом с ребёнком, вгляделся в его бледное лицо и доброжелательно проговорил:
 — Я оторву тебе руки и ноги, детёныш. Я выломаю твои зубы, отгрызу тебе нос и уши. А потом скормлю тебя по частям Великому Крокодилу.
 
   Мальчик, лёжа на правом боку, устало и отрешённо глядел на громадного нерга и никак не реагировал на его слова. Лина опустилась рядом.
 — Да не понимает он нашего языка, поверь, — сказала она.
 — Что у него на руке? — Спросил Баолг, указывая на левое запястье с привязанным к нему медальном Кабура.
 — Не знаю. — Лина потрогала пальцами маленький металлический диск. — Какая-то монетка. Наверно талисман на счастье. Вот только счастье ему не грозит, это уж точно.
 
   Она протянула руку, взяла ребёнка за шею, склонилась ещё ниже и принюхалась. После чего внимательно осмотрела рану на животе, замазанную серой мерцающей слизью.
 — Он совсем слабый и холодный, — сообщила она. — Сердце едва бьётся. Его смерть рядом. Тебе придётся исцелить его, если ты хочешь, чтобы он пережил путешествие до острова.
 
   Баолг посмотрел на неё, и Лине показалось, что он смотрит с осуждением.
 — Я... — она сглотнула и опустила глаза, — я понимаю, что виновата. Это я упросила тебя спасти этого детёныша, и, получается, это я обрекла тебя заботиться о нём. И если ты желаешь, я могу сама отвезти его на этот Лиэр. Только я, конечно, не могу, как ты, перевезти его на себе. Я вернусь в город и возьму корабль.
 
   Она подняла взгляд на нерга и увидела, что он улыбается.
 — Ты великодушна и добра, юная дева. Но этот детёныш — мой. И я всё сделаю сам. Ступай в свой мир, Лина.
 
   Он редко называл её по имени и делал это обычно тогда, когда хотел выразить свою любовь к ней. Девушка почувствовала себя растроганной, она несмело прикоснулась к его плечу:
 — Прости, Баолг, что я заставила тебя...
 
   Но он поднял руку, останавливая её.
 — Не нужно. Ты не могла меня заставить. Я сам это решил. Но прежде чем уйдёшь, прошу тебя, узнай у детёныша, как его зовут.
 
   Лина повернулась к мальчику.
 — Эй, малой, — позвала она его на языке Рунады и дождалась, пока его взгляд зафиксируется на ней. — Как твоё имя?
Ребёнок молчал, словно не понимая её. Но Лина правильно расценила его молчание. Склонившись ещё ниже, окутывая мальчика в ту самую женскую ауру, которая так сводила с ума капитана Далуфа, она ласково произнесла:
 — Не бойся, малыш. Тебе нечего больше бояться. Теперь с тобой всё будет хорошо. Это Баолг, он великий волшебник моего народа, и он позаботится о тебе. Но ему нужно знать твоё имя. Как тебя зовут, малыш?
 — Саотре, — прошептал мальчик.
 
   Лина вгляделась в его зелёные глаза. Теперь ей уже и самой стало любопытно.
 — А дальше? Как имя твоего рода?
 — Боргес.
 
   Имя показалось девушке смутно знакомым. Любопытство стало острее.
 — Что случилось на том корабле, Саотре Боргес? — всё так же ласково проворковала она, заглядывая мальчику в глаза.
 
   Саотре послушно ответил:
 — Старый колдун привязал меня к мачте, он обещал вызвать Латона и показать его мне. А потом ударил меня ножом и выбросил в море.
 
   Мальчик проговорил всё это спокойно и безэмоционально, словно речь шла не о нём.
 — А твоя мама, твоя сестрёнка — что с ними случилось?
 — Не знаю. Мы спали втроём в каюте, потом противный слуга мага разбудил меня и сказал, что мама ждёт меня на палубе. Но когда мы пришли туда, её там не было. Я не знаю, что с ними. — Голос Саотре наконец дрогнул, когда он подумал о матери.
 
   Но Лина быстро взяла ладонями его лицо, нежно поцеловала его в уголок губ и тихо произнесла:
 — Не тревожься, маленький Саотре, с ними всё будет хорошо, как и с тобой. А когда ты вырастешь, ты обязательно отомстишь и колдуну, и его противному слуге. Обязательно. Я это точно знаю.
 
   Она отпустила мальчика и повернулась к Баолгу.
 — Его зовут Саотре из рода Боргес.


   
   87
   
   Гилоу Асвиард, опасно раскачиваясь в седле, с трудом вглядывался в надвигающийся, подёрнутый дымкой тумана, лес. Приближался рассвет. Пропахший пожарами и кровью город остался позади. Гилоу и Ольмерик покинули место сражения на Сторожевой улице, позаимствовав двух гвардейских лошадей. Но Ольмерик, получивший удар копья в спину, продержался недолго. Через несколько минут скачки по ночным улицам, он повалился вперёд на шею лошади и едва не выпал из седла — Гилоу вовремя успел его перехватить.
   
   Всё было плохо. Ольмерик умирал. Страшная, разверстая рана в спине исторгала из себя массу крови. Гилоу уложил товарища поперёк седла и привязал его ремень к подпруге. После чего подтянул коня Ольмерика к своему, и дальше они ехали бок о бок, так что Гилоу мог придерживать тело норвинга. Ольмерик уже ничего не соображал и находился в беспамятстве. Он тяжело, надсадно дышал, иногда хрипел и стонал. Но эти звуки, свидетельствовавшие о том, что Ольмерик ещё жив, дарили Гилоу хоть какую-то толику надежды.
   
   Сам князь чувствовал себя самым дрянным образом. Он потерял много крови и крайне ослабел. Глубокую рану на шее он придавил платком и перевязал отрезом от плаща, но кровь всё равно текла, заливая грудь и левый бок. Кровь сочилась из нескольких широких порезов рук и бёдер. Его сильно мутило, болезненно гудели челюсти с выбитыми зубами, нестерпимо ныло разбитое колено. Кроме того, он получил удар меча в правую глазницу: сейчас там образовалось пульсирующее тягучей болью полузасохшее месиво из крови, лоскутов кожи и разбитой кости. Понять, цел ли сам правый глаз, Гилоу был не в состоянии, но на мир он сейчас смотрел только левым.   
   
   Но сильнее, чем все эти телесные страдания, его терзали стыд и чувство вины. Почему он не остался в лагере? Зачем он пошёл в город? Что и кому он хотел доказать? Что он не такой, как все остальные? Что ему не всё равно? Теперь ему казалось, что это было чистой воды позёрство, самолюбование, чёртов эгоизм. Он обещал ни во что не вмешиваться генералу Хакто и Ривату — и что в итоге? А в итоге — загубленная жизнь молодого Ольмерика. Гилоу заставлял себя надеяться, что тот выживет, но в душе в это не верил. Норвинга пробили копьём почти насквозь, разворотив спину как спелый арбуз. Он обрёк молодого, полного сил и планов на жизнь человека на преждевременную гибель. Ради своей глупой прихоти, нелепого каприза, своенравного упрямства он привёл храброго норвинга к смерти. Все вокруг в один голос убеждали его, что эта затея — это сумасбродство, бессмысленный риск, опасная блажь. Генерал Хакто, полковник Альгонде и, конечно же, верный Риват. Но он никого не послушал и поступил по-своему. Он посчитал это правильным. Ему казалось, что очень важно увидеть своими глазами всё, что творилось в городе. Что ж, он увидел. И Ольмерик тоже. Вот только зачем это было нужно?
   
   Где-то на заднем фоне сознания проскальзывали неприятные мысли, что и сам он тоже, возможно, не выживет. Ему припомнилось, как у себя в шатре, готовясь к походу в Тилл, он сомневался, стоит ли надевать кольчугу, но в конце концов всё же надел, хоть и самую короткую. Возможно, что это спасло ему жизнь. Ещё несколько резаных ран — и он лишился бы сил раньше, чем покинул Сторожевую улицу. А вот на Ольмерике никакой кольчуги не было: норвинги не слишком-то укрывали своё тело защитными одеяниями, видя в этом не проявление благоразумия, а глубоко презираемую ими трусость, некоторые из них так и вообще шли в бой в одних штанах. Хотя сегодня кольчуга не спасла бы его. Его убили подлым ударом копья в спину. Ольмерик хрипел где-то рядом, и Гилоу поправлял себя: нет, ещё не убили, он ещё живёт, живёт и страдает.   
   
   Его мысли перескакивали на молодую маннайку и двух её ребятишек. Скорее всего, они погибли. Он видел, как часть храмовых гвардейцев ускакали на лошадях за ними, и вряд ли этот нелепый Раффа и его болтливый слуга что-то могли противопоставить им. А может, колдун и его клеврет и вовсе бросили женщину и детей. Значит, всё было зря. И смерть Ольмерика. И моя.
   
   Всё было зря. Всё было глупо. Его снова захлёстывал стыд. Ему являлись образы его белокурой бойкой дочери и его нежной прекрасной супруги. Он шептал их имена: Мелида, Ванесса; Мелида, Ванесса; Мелида, Ванесса. Он хотел жить. Ради этой девочки и этой женщины. Он должен вернуться к ним. И где-то в самой глубине души, трусливо и угодливо, он как будто пытался договориться с кем-то, с какими-то богами, чтобы они позволили ему выжить на этот раз, и тогда он навсегда покончит со всеми этими походами, сражениями, войнами. Он вернётся домой и больше не покинет его никогда. Пусть только ему позволят выжить. А потом ему снова становилось стыдно и омерзительно. Он сам всё это затеял. Сам.
   
   Князь проваливался во мрак. Он уже как будто не чувствовал рук и ног. Зачинался рассвет, и на загородной дороге уже было достаточно светло, но его оставшийся глаз то и дело застилала цветная полутьма. Жутко мутило, гудела голова. Он раскачивался в седле, но, всё же напрягая остатки сил, опять протягивал руку к поясу Ольмерика и придерживал тело товарища, чтобы оно не сползло вниз.
   
   Через минуту он понял, что Ольмерик окончательно затих, его тело обмякло и застыло. Всё кончено.
   
   Гилоу, раздираемый отвращением к самому себе, тихо застонал. Мир вокруг закачался и стал расплываться. Гилоу почувствовал жжение слёз. Кто-то окликнул его, и он с трудом повернул голову. Рядом, держа узду его лошади, стоял Риват Нуарес и ещё какие-то люди. Риват что-то говорил и с тревогой глядел на него. Но Гилоу, чувствуя, как исчезают последние силы, уже ничего не различал. Он покачнулся вперёд и повалился вниз. Чьи-то сильные руки подхватили его.

   
   88
   
   Патер Катаон Ямнус стоял на Купольной галерее и, положив руки на перила, разглядывал раскинувшийся внизу Тилл. Купольная галерея была высшей точкой Гелиокона, куда можно было взойти без каких-либо дополнительных приспособлений. Галерея шла по окружности ротонды, на которой покоился главный купол храма — купол Золотого дома, — и с этой вышины открывались головокружительные, захватывающие виды на весь город, его предместья, Лазурную бухту и дальше на безбрежное море.
   
   Катаон любил бывать здесь в одиночестве. Здесь как нигде остро чувствовалось, что «всё есть суета и томление духа», особенно в тёмное время суток. Он любил глядеть на звёзды и иногда даже позволял себе думать о том, а что если прав Эдриг Равонский — полубезумный бродяга-учёный, написавший знаменитый богохульный еретический труд «Правдивое повествование о множественности миров», — и эти холодные мерцающие звёзды точно такие же пылающие солнца, как и наше? Это была, конечно, глубоко крамольная мысль, ведь не могло же быть во Вселенной столь бесчисленное количество богов, подобных Ра-Адону. Но в глубокой тайне, с замирающим от грандиозности и ужасающего святотатства этой идеи сердцем, он всё же размышлял об этом минуту-другую, пытаясь представить, на что похож подобный мир.   
   
   Сейчас восток уже заалел, и небо с той стороны просветлело, но на западе ещё горели звёзды и мрак ночи ещё накрывал истерзанный город. Катаон, с удовольствием вдыхая холодный, свежий, незамутнённый никакими испарениями низин ветер, смотрел на пламя городских пожаров. Да уж, на славу нынче погуляли правоверные сыны Господа Ра, — подумалось ему. Почему-то он не ощутил особой радости при этой мысли. Большая часть пожаров происходила на юго-западе города, как тому и следовало быть, ведь именно там в основном и жили маннаи.
   
   Катаон прижал ладони к бритой голове и принялся сильно массировать её. Он очень устал. Голова была тяжёлой, гудящей. А сейчас ему ещё придётся идти в Дом Голубого Солнца и проверять, насколько успешно идёт уборка храма. От одной мысли об этом его замутило. А потом — на доклад к Вамире. Подумав о магистре, он вспомнил и о маннае, который захватил молоденького эрея и пробирался к покоям Верховного хранителя.
   
   Катаон слабо хмыкнул, насмехаясь над самим собой за то, что на какую-то секунду посмел поверить, что жалкий маннай и вправду сможет каким-то невероятным образом одолеть магистра. На него опять навалились невесёлые думы о суровом владыке Байнагоре, о том, как Вамира живописует ему всё, что произошло в Доме Эоса, и о грядущем наказании. Но теперь он размышлял об этом уже более отрешённо: Купольная галерея произвела на него своё обычное успокоительное действие, и он уже не так сильно переживал о своём малоприятном будущем. Вроде бы даже ненависть к Вамире поутихла. В конце концов, — признался себе Катаон, — на месте магистра он поступил бы точно так же: свалил бы всю вину за неудачу с последним «очищением» на своего подчинённого. Это естественно. Катаон вздохнул. Тут он услышал шаги на лестнице и неприязненно повернулся к дверному проёму. Ну кому там не терпится, и пяти минут не дадут побыть в покое, — раздражённо подумал он. Из проёма появился молодой клирс с пылающим факелом. Оглядевшись и увидев патера, клирс торопливо приблизился к нему.
   
 — Ваше Преподобие, господин секретарь, сэвир Бриберн, очень просит вас как можно быстрее прийти к покоям Его Преосвященства.
 
   Просьба показалась Катаону странной. Но даже в этот момент он ещё не смел верить, что Вамиры Онши больше нет.
   
   Бриберн встретил их в коридоре, и, как показалось патеру, выглядел секретарь растерянным, что вообще ему было не свойственно. Его обычно румяное лицо заметно побледнело, а маленькие водянистые глаза бегали по сторонам, словно Бриберну было за что-то стыдно. Сердце Катаона взволнованно забилось. Он понял, что случилось что-то из ряда вон. За спиной секретаря находились два могучих палантира с мечами на плечах и судья Гамир, столь позорно, по мнению Катаона, бежавший из Дома Эоса. Судья был ему неприятен, и он упрямо не замечал его.
   
 — Что случилось? — холодно спросил Катаон, равнодушно глядя на пухлого секретаря.
 
   Катаон, как Первый хранитель храма — второй, после магистра, человек в Гелиоконе, — был выше по положению всех присутствующих. Но сейчас это он явился на их зов, чего, конечно, ни в коем случае не стал бы делать при менее чрезвычайных обстоятельствах. А потому теперь, дабы напомнить о своём высоком положении, изо из всех сил старался вести себя сообразно своему рангу.
   
   Но по лицу секретаря было ясно, что он всё прекрасно понимает, и на патера он глядел чуть ли не угодливо. Бриберн приблизился и почти интимно прошептал едва не в самое ухо Катаона:
   
 — Ваше Преподобие, прошу вас пройти со мной в кабинет магистра. Также прошу вас позвать с нами отца Гамира. Остальным же велите ожидать здесь. — секретарь очень многозначительно посмотрел в глаза патера.
 
   Конечно, Катаон мог бы возмутиться, что какой-то секретарь указывает ему, что делать, но его уже начало трясти от возбуждения и нетерпения. Он понимал, что лишь невероятные обстоятельства заставляют Бриберна действовать таким образом. И хотя Катаон усилием воли заставлял себя не верить, что случилось то, о чём он и не смел мечтать, сердце его уже заходилось от радости. Он коротко кивнул Бриберну и, чуть повернувшись, бросил:
 — Отец Гамир, прошу вас следовать за нами. Остальным ждать здесь и никого не впускать.
 
   Затем сделал повелительный жест Бриберну идти внутрь.   
   
   В приёмной зале все трое застыли у тела Тильгвауса. Секретарь и Первый хранитель, казалось, не слишком удивились присутствию здесь молодого эрея с разбитой головой. Но судья Гамир возмущённо воскликнул:
 — Что это значит?! — он поглядел сначала на одного своего спутника, затем на другого. Но те молчали, задумчиво уставившись на труп.
 
 — Я не понимаю, кто это! — раздражённо сказал Гамир. — И что здесь произошло? Это сделал магистр?
 
   Такой ход мыслей несколько озадачил Бриберна и Катаона, и они с удивлением посмотрели на судью.
 — Что? — спросил тот в ответ на их взгляды.
 — Мы не знаем, что здесь произошло, Ваше Преподобие, — вежливо проговорил Бриберн, обращаясь к судье, который так же, как и Катаон, состоял в сане патера. — Я пришёл сюда около получаса назад и обнаружил тело. Как видите, это молодой эрей, и, если я не ошибаюсь, я частенько видел его в скриптории, но вот имени не знаю.
 — Но кто это сделал? — возбуждённо спросил Гамир.
 
   Бриберн, не зная, что ответить, просто указал на дверь в личные покои Вамиры Онши:
 — Пройдёмте туда.
   В кабинете обоих патеров ожидало глубочайшее потрясение. На этот раз судья Гамир уже не восклицал, а просто-таки завопил:
 — Что это значит?!!
 
   Он бросился к телу магистра, склонился над ним, а затем в ужасе отпрянул назад.
   
   Катаон окаменел. Он во все глаза глядел на лежавшего с мечом в груди Верховного хранителя и отказывался верить собственным глазам. Он был настолько ошеломлён, что даже не испытывал ни облегчения, ни радости от того, что теперь магистру не удастся возложить на него вину за всё случившееся в Доме Эоса.
 — Да как это может быть? — горячился судья Гамир. — Кто это сделал? Ради всего святого, что здесь произошло?
 
   Он уставился на секретаря, взглядом требуя от него немедленных объяснений.
   Бриберн пожал плечами:
 — Я знаю не больше вашего, святой отец. Могу только предположить, что некто — возможно, специально тренированный убийца-ситай, — проник в храм, захватил молодого эрея, чтобы тот указал путь к покоям Его Преосвященства, и, когда добрался сюда, расправился сначала с эреем, а затем с Верховным хранителем.
 
   Гамир раздражённо глядел на секретаря.
 — Убийца-ситай? Ты издеваешься, Бриберн? Его Преосвященство мог бы спалить целую армию ситаев, пусть даже они бы летали вокруг него как воробьи. Но даже если и так, я всё равно не понимаю, как ваш ситай сумел поразить магистра мечом. Клянусь Огненным копьём Ра, этот ситай должен был обладать силой Океана, чтобы вогнать клинок в грудь Его Преосвященства, или, может, ты хочешь сказать, что это был сам Манн?!
 
 — Мне неизвестно, кто это был, Ваше Преподобие, — всё так же сдержанно и вежливо ответил секретарь. — Но сомневаюсь, чтобы это был бог Манн, особенно если учесть, что он даже не существует. По крайней мере, так полагается верить каждому благочестивому адонаю.
 
   Гамиру послышалась в этом ответе какая-то насмешка, и он уже хотел сурово отчитать зарвавшегося секретаря, но в этот момент его внимание что-то привлекло. Через секунду он закричал:
 — Сапоги! За портьерой сапоги! Убийца всё ещё здесь!!
 
   В кабинете случился небольшой переполох. Долговязый судья, точно так же, как и недавно в Доме Эоса, подхватил свою длинную тогу, дабы не путалась в ногах, и с небывалой для его лет проворностью устремился прочь. Катаон, сердце которого моментально подпрыгнуло куда-то в горло, последовал за ним. Но в приёмной Гамир, летевший не разбирая дороги, споткнулся о тело эрея и с грохотом рухнул на мраморный пол, издав протяжный надрывный стон. Катаон, отрезвлённый этим жалким зрелищем, замер в дверях и оглянулся. Он увидел, что секретарь не двинулся с места. Собравшись с духом, Бриберн подошёл к портьере и отдёрнул её. В сапогах никого не было. Катаону стало невыносимо стыдно.
   
   Секретарь спокойно направился к дверям, где замер униженный Катаон.
 — Давайте выйдем в залу, Ваше Преподобие, — предложил Бриберн, жестом приглашая патера проследовать первым.
 
   В приёмной секретарь помог судье подняться с пола. Тот, встав на ноги и оправляя свои одежды, стараясь ни на кого не смотреть, пробурчал:
 — Клянусь Небом, мне показалось, что сапоги двигаются.
 
   Бриберн сделал вид, что ничего не произошло. Он повернулся к Катаону Ямнусу и официально произнёс:
 — Согласно храмовым уложениям Святой Кадолы во время отсутствия Верховного хранителя храма исполнение его обязанностей возлагается на Первого хранителя. И значит, Ваше Преподобие, до тех пор, пока собрание примасов не назначит нового Верховного хранителя Гелиокона, вам должно занять место Его Преосвященства. — Склонившись, Бриберн почтительно сказал: — Мой господин.
 
   Гамир некоторое время медлил. По его лицу ясно читалось, что он не в восторге от такого перехода власти. Но в конце концов и он склонил голову в сторону Катаона и выдавил из себя:
 — Мой господин.
 
   «Какая ночь! О, Великий Ра, что за ночь!» — думал новоявленный Верховный хранитель, глядя на склонившихся пред ним мужчин. Но разве смел он мечтать о таком? Хоть когда-нибудь? Конечно же нет. Вамира Онши прочно и надолго обосновался на должности главы Гелиокона, и невозможно было представить, чтобы что-то заставило его уйти. Только переход в квинтеры, но до этого, при обычном течении дел, ему оставалось ещё лет 15. Ожидать неожиданного перехода магистра в мир иной тоже не приходилось. Вамира был человеком крепкого здоровья, а уж его насильственную смерть и вовсе невозможно было вообразить. Он был защищён со всех сторон. И значит, всё, что оставалось Катаону, — это быть его вечным первым помощником.
   
   Не худшая, конечно, доля, и Катаону никогда и не приходило в голову жаловаться на свою судьбу. Верно и преданно — во всяком случае, ему самому так казалось — он служил магистру, терпеливо ожидая перехода на следующую ступень: в прелаты. Но теперь всё переменилось. Всё. Час назад он размышлял о том, какое наказание его ждёт, а сейчас уже прикидывал, как скоро он получит свой новый сан. Возможно, уже в течение следующего месяца. Ведь это теперь он поедет в Меру, столицу Рунады, дабы предстать перед строгим взором владыки Байнагора и отчитаться за «Змеиную ночь». И это он доставит в столицу все те сокровища, что удалось реквизировать у проклятых маннаев, присовокупив к ним, как того и хотел Вамира, часть храмовой казны, дабы произвести на короля и квинтеров самое благоприятное впечатление. И это он расскажет им, что великий древний Тилл, главный порт империи, наконец освобождён от гнусной, отвратительной религии драконьего или змеиного бога. И что главный почитатель этого бога — еретик и злодей архонт Джаймира, лишённый почти всех своих сподвижников, — теперь ослаблен настолько, что не продержится у власти и месяца.
   
   Это будут хорошие новости для короля и примасов, просто отличные. Нет сомнения, что Катаона вознаградят за них. Да, конечно, в приватной беседе с Байнагором придётся упомянуть о девятом «очищении», которое закончилось столь ужасающей резнёй. Владыка всё равно узнает об этом, и скрывать это бессмысленно. Но так же, как Вамира намеревался переложить вину на своего первого помощника, Катаон переложит её на храмовых гвардейцев, которые по своему ротозейству и беспечному отношению к службе допустили в Дом Эоса несколько вооружённых ситаев.
   
   Но всё это мелочи. Важнее то, что Байнагор пожелает узнать всё об убийстве Вамиры Онши. Вот тут ответов у Катаона будет совсем немного. Он, естественно, выскажет предположение о коварном, летающем, натренированном убийце-ситае, но владыку это не удовлетворит. Ведь всё равно неясно, как этот таинственный убийца преодолел магию «драконьей рубашки». Катаон мысленно пожал плечами: но что тут поделаешь, ответов нет ни у кого. Патер усмехнулся про себя — ни у кого, кроме, возможно, одного малоизвестного торговца из гильдии «Собачьей звезды». Катаон поздравил себя с тем, что у него такая хорошая память. «Что ж, придётся приложить все усилия, чтобы встретиться с тобой ещё раз, Кимм Диккой», — довольный собой, подумал патер.


   
   89
   
   Капрал Ковако, полуголый, в одних штанах, сидел в обширном тёмном подвале дома семьи Лонвиг на Кленовой улице, намертво привязанный к массивному дубовому креслу. Мужчина был крайне обессилен. Лицо, разбитое тяжёлой рукоятью линуэвского меча, непрестанно ныло. Большая, глубокая рана на левом плече мучительно болела и пылала. Саму левую руку он уже не чувствовал. Впрочем, его настолько туго прикрутили к креслу, передавливая верёвкой кровоток, что он и остальные свои конечности едва ощущал.
   
   От большой потери крови его кружило, мутило, знобило, сознание то и дело норовило ухнуть в бездну беспамятства, и, несмотря на всё своё могучее железное тело, капралу представлялось, что он уже чуть ли не при смерти. Но это не важно, не важно, — убеждал он себя, — сколь долго бы он ни протянул, его всё равно убьют. Мужчины семьи Лонвиг не пощадят его. Это ясно. Но ему казалось, что страха он не испытывает. А скорее — что-то похожее на удивление или даже, может быть, раскаяние.
   
   С трудом подняв голову, он всё глядел и глядел вверх. Солнце наконец начало подниматься над несчастным городом, и через несколько узких окошек-щелей под самым потолком утренний свет проливался в угрюмую глухую пустоту подвала. Ковако смотрел на этот свет, и странное, острое, томительное чувство обуревало его.
   
   Господи, как же оно всё так вышло? Ну разве этого он хотел? Разве об этом мечтал в своей тёплой вонючей конюшне? Ведь хотелось стать настоящим человеком — достойным, сильным, благородным. А не вот этим озлобленным, жадным, глумливым подонком. Хотелось иметь настоящих верных друзей, которых разбуди среди ночи и скажи, что с тобой беда, — и они тут же помчатся тебе на помощь хоть через половину мира. А не собутыльников, соучастников, корешков-приятелей, для которых, что ты есть, что тебя нет — всё едино.
   
   Хотелось любить девушку, самую прекрасную во всей Алинтее, и чтобы она любила тебя. Хотелось спокойно и уверенно смотреть в её прекрасные глаза и знать, что она — твоя женщина, и чтобы она так же спокойно и уверенно глядела на тебя, радостно осознавая, что ты — её мужчина.
   
   Ещё, конечно, хотелось стать богатым — пусть и не настолько, чтобы покупать себе дворцы, корабли и армии рабов, но, по крайней мере, чтобы быть в состоянии прийти на рынок и брать себе всё, что приглянулось, не задумываясь о цене. И это желание в какой-то мере осуществилось, но вот только почему-то счастья это не принесло. Да что уж там, ничто из того, что он делал в своей жизни после того, как перестал быть ребёнком, не делало его счастливым. А если и были какие-то светлые моменты в ней, то все они, кажется, так или иначе были связаны с той семьёй, которую он уничтожил этой ночью.
   
   Ковако поёжился. Зачем же он так изгадил, исковеркал, искалечил собственную жизнь, зачем отверг и погубил всё то, что было в ней действительно хорошего? Ковако захотелось застонать или зареветь, чтобы хотя бы звуком отогнать эти мучительные мысли. О, конечно, он знал причину. Зависть. Вся его жизнь была отравлена ею. С самого детства — ну или, может быть, отрочества — он завидовал чуть ли не всем, кто вокруг. Ему казалось, что у них есть всё, а у него — ничего, и это «всё» они получили не за какие-то там тяжкие труды, усилия и старания, а просто так, в дар при рождении, — они родились с этим всем. И он завидовал им. Завидовал люто и непрерывно. Их физической привлекательности, их телесной грациозности, их раскованности, уверенности в себе, их умению непринуждённо общаться, их красивой одежде, их вкусной пище, их большим уютным домам, их остроумию, их грамотности, их способности всё схватывать на лету, их небрежному отношению к деньгам, их весёлым праздникам и застольям, их искренней радости — в общем, всей, никогда не достижимой для него, прекрасной лёгкости их бытия.
   
   И, конечно, особенно тяжко и надрывно он завидовал этим Лонвигам, ибо видел всю их замечательную жизнь вблизи, вплотную. Но теперь, надругавшись над ними, жестоко покалечив эту семью, разве стало ему легче? Ковако скривился от неожиданного приступа головной боли, а от гримасничанья тягучей болью отозвалось истерзанное лицо. Его глаза увлажнились от слёз. Но всё же, наверное, не от боли. Он отчётливо понял, как глупа, неимоверно глупа была вся его зависть. Он мечтал жить жизнью счастливчика Арниса Лонвига, но это было бы возможно только, если родиться Арнисом Лонвигом, а тогда он бы не был Ковако, он не был бы собой. Что ж, ему и не хотелось быть собой — неуклюжим, грузным, потным, засаленным, бедным. Ведь как бы ему было бы хорошо, будь он таким же красивым и богатым, как Арнис, какая счастливая была бы у него жизнь! Но ведь это был бы не он, а кто-то другой, какой-то второй Арнис, а его, Ковако, просто бы не существовало. А он, Ковако, именно такой, каким его создали боги, и нет никакого смысла ненавидеть себя за то, что ты такой, какой есть.
   
   Ещё меньше смысла ненавидеть Арниса, уж его-то вины во всём этом точно нет. Если даже он и считает, что боги во многом его обделили, то в этом нет ни капли вины других людей. Но Арнис не лучше его — это он так решил, считая его чуть ли не полубогом, а себя — жалким уродом. А они просто разные, совершенно разные. Арнис родился орлом, парящим над синими вершинами гор, а он — грузным, могучим медведем, обитающим в глухих чащобах. Так какой смысл медведю завидовать орлу, и уж совсем неразумно медведю желать быть как орёл.
   
   Но Ковако показалось, что во всех этих размышлениях есть какой-то глубинный изъян. Он чувствовал, что есть, но не мог уловить, ухватить его. Всё-таки глупо отрицать, что Арнису повезло больше в этой жизни, он удачливее от самого рождения, ибо одарён гораздо щедрее, чем он. Да, это глупо отрицать. Но вот только в тысячу крат глупее завидовать ему и тратить на это свою жизнь. Да, ему никогда не стать счастливым орлом, гордо парящим в недоступной высоте. Но он мог бы стать счастливым медведем, и это медвежье счастье мало чем отличалось бы от орлиного. Он совершил ужасную ошибку, тратя себя на зависть и ненависть к другим.
   
   Ковако понял, что он сожалеет вовсе не о том, что причинил страдание всем этим людям, ни о смерти Бениса Лонвига и его слуг, ни об избиении Матиллы Лонвиг, ни о надругательстве над их дочерьми. Он жалеет о том, что вообще тратил на них свою жизнь, о том, что, вознеся их до небес, изводил себя ненавистью и злобой. Всю свою жизнь строил вокруг этой ненависти. Какой же он глупец, жалкий, убогий глупец!
   
   Разве он первый мужчина на этой земле, которого отвергла красивая девица? Ему стало стыдно при воспоминании о том, как он неистово страдал и мучился, чуть ли не глотал слёзы вперемешку с соплями от безответной любви, от того, что гордая Савата Лонвиг не ответила на его чувство. Это было унизительно. Но унизила его не эта девушка, а он сам. Он сам размазал себя, раздавил, превратил в сентиментального, слюнявого, хлюпающего идиота, изводящего себя муками безответной любви. А потом, вместо того чтобы успокоиться и жить дальше, этот слюнявый идиот начал изводить себя ненавистью — чёрной, глухой, разрывающей душу ненавистью. Как же глупо!
   
   Он пришёл в этот дом, чтобы отомстить всем этим людям, а мстить им было не за что: они ни в чём не виноваты перед ним, они не сделали ему ничего плохого, они не стоили его мести.
   
   Ковако с тоской глядел на утренний свет, с горечью понимая, что он сам всё испортил и погубил. А потом ему вдруг представилось, что это не просто утренний свет, а сам Великий Ра стоит там, за стеной дома. Солнечный бог явился, чтобы покарать его. За то, что он смел быть недовольным тем, каким его сотворил бог. Ковако испугался. Он понял, что действительно всю жизнь сердил своего бога.
   
   Разве ему было мало дано? Он родился не рабом, не нищим, а свободным человеком. А его железное здоровье, его могучее тело — разве это не дар свыше? А он, неблагодарная тварь, всю жизнь жаловался и завидовал другим. А ведь кто-то рождался слепым или глухим, рождался калекой, рождался уродом, рождался таким слабым, что не мог дышать. Ковако задрожал: ему представилось, будто он плюнул богу в лицо. Как долго всеблагой Господь Ра терпел его недовольство и раздражение, если только сегодня наконец решил расправиться с ним.
   
   Ковако отчётливо понял, что он не просто умрёт, но и попадёт в Иргал — к бесам и демонам, которые уж конечно воздадут ему по заслугам за всю его чёрную неблагодарность. И, глядя на свет, льющийся из узких щелей, огромный широкоплечий мужчина заплакал. Он скорбел о всей своей жизни, так бездумно растраченной на бессмысленную зависть и ненависть, и сокрушался о том, что расстроил и прогневил Великого Ра. Но в глубине души, в каком-то самом дальнем и крохотном её закуточке, он всё же робко ещё лелеял надежду, что мудрый, великодушный бог простит его, жалкого нелепого дурака, и, может, его послесмертие всё-таки будет не так ужасно, как ему представляется.
   
   Ковако услышал, как наверху открыли дверь, и все его мысли замерли.
   
   Он понимал, что его не убили сразу только для того, чтобы умертвить позже, как-нибудь изощрённо и мучительно. Возможно, Савата будет дожидаться своего брата и дядю. А возможно — и нет. Он услышал на лестнице лёгкие шаги, несомненно шаги девушки. Савата, — решил он. — Что она намерена делать? Ему с трудом верилось, что она станет издеваться над ним, тем паче, пытать его и глумиться. И он не мог представить, что, даже после всего, что он сделал, она сумеет собственноручно убить его. Она, эта милая, нежная девушка с серыми глазами и вишнёвыми губами.
   
   Он почувствовал острое отвращение к самому себе при воспоминании, как он держал эту девушку за шею, срывал с неё одежду и совал руку в её промежность. И прежде чем он увидел пришедшего, он успел подумать: что бы дальше ни случилось, я заслужил это.
   
   Но это была Арива. Взъерошенная, мертвенно-бледная, с огромными безумными глазами, в тёмном длинном платье и чёрном плаще. В левой руке она держала лампу, в правой — длинный, судя по всему, кухонный, треугольный нож. Ковако несколько секунд смотрел в её глаза и затем, всё поняв и приняв, снова поглядел на солнечный свет.
   
   Девушка принялась бить ножом в его голую грудь. Удары выходили неумелыми, неуклюжими. Лезвие наскакивало на кость ребра, гнулось, скользило, вспарывало кожу, но никак не проникало вовнутрь, к сердцу и лёгким. Девушка злилась, распалялась, неистовствовала. Лампа дрожала в её руке, пламя металось, отсветы прыгали по стенам. Арива начала бить выше — куда-то в шею, в лицо. Ковако, вздрагивая от боли и чувствуя, что тьма уже накрывает его, изо всех сил глядел на свет. И надеялся, что бог всё же простит его. Не за убитых и истерзанных людей, но за неблагодарность — ведь это был более тяжкий грех, несравненно более. Так казалось капралу.


   
   90
   
   Катаон Ямнус и капитан Далуф стояли на ступенях, ведущих к восточному входу в Гелиокон. Солнце уже поднялось над горизонтом, и свежее прекрасное утро накатывало на древний город, смывая с него все ошмётки долгой тяжёлой ночи. Здесь, вблизи храма, не осталось никаких признаков катастрофы, постигшей Тилл этой ночью. Исчезли возбуждённые мужчины с жёлтыми платками на головах и с палками и ножами в руках; исчезли массивные, непривычные повозки с металлическими клетками; исчезли многочисленные святые братья с мечами и арбалетами; исчезли группы младших жрецов с пылающими факелом, с высокими хоругвями и штандартами; и, конечно же, исчезли маннаи — и живые, и мёртвые. Вокруг всё стало обыденным и будничным.
   
   Но только не для этих двоих.
   
   Катаон, несмотря на то, что не спал уже почти вторые сутки, был преисполнен деятельной энергии и воодушевления. Правда, на капитана он смотрел почти с содроганием: Далуф выглядел ужасно. Его форменный красивый мундир был порядком изодран, кое-где висел просто лоскутами, при этом весь перепачканный засохшей кровью, какой-то слизью и грязью. Капитан получил в сражении со спилантрами несколько небольших, но несомненно болезненных рваных ран, чьи неровные края расходились, обнажая кровавое нутро. Волосы капитана свалялись и превратились в отвратительную паклю, а его лицо было обезображено сильно опухшими разбитыми губами, глубоко рассечённым носом и громадной фиолетово-жёлтой гематомой, закрывшей чуть ли не половину лица и превратившей левый глаз в узкую щелочку. Вдобавок ко всему этому капитана лихорадило, он исходил потом, правый глаз ужасно покраснел, а та часть лица, что не была занята синяком, покрылась большими румяными пятнами.
   
 — Вы скверно выглядите, капитан, — не сдержавшись, проговорил Катаон.
 
   Далуф, не слишком приветливо глянув на патера, хмуро ответил:
 — Зато вы, Ваше Преподобие, просто сияете. Эта проклятая ночь явно пошла вам на пользу.
 
   Эти слова сильно задели Катаона. Ему было неприятно, что капитан, который ещё ничего не знал о смерти Вамиры Онши, сразу разглядел обуревавшее его радостное предвкушение открывшихся перед ним перспектив. Патеру не понравилось, что он настолько не способен скрывать свои чувства. Но он не посмел хоть как-то выразить своё недовольство, прекрасно понимая, что капитану в таком состоянии, как он сейчас, глубоко на всё плевать. И вздумай Катаон учить его уму-разуму, тот наверняка просто пошлёт его к чёрту и уйдёт. И ничего ему не сделаешь, ибо сейчас Далуф был единственным вменяемым и надёжным военачальником их храмовой армии. К тому же он был настоящим боевым офицером, опытным и грамотным, а потому — чрезвычайно полезным. Прямо сейчас его было некем заменить, и обострять с ним отношения — неразумно.
   
 — Ты богохульствуешь, капитан, — мягко сказал Катаон. — Сия ночь была святым временем для каждого адоная. Ибо в эту ночь гибли лишь противники нашей веры.
 
 — Если бы только они, — пробурчал Далуф. — А сколько в Доме Эоса святых братьев полегло. Ещё и в погоне за этим ублюдочным Раффой чуть не два десятка солдат зарубили.
 
   Хотя Далуф по большей части искренне презирал храмовое воинство за лень, трусость, недисциплинированность и, собственно, за неумение быть бойцами, всё же так или иначе они были его подчинёнными, и, как всякий хороший командир, он не мог не сожалеть о гибели своих людей.
   
 — Два десятка? — удивился Катаон. — Спутники Раффы оказались столь великими воинами?
 
   По мрачному взору капитана патер понял, что это плохой вопрос, и поспешил задать следующий — опять же мягко, без каких-либо претензий в голосе:
 — Так значит, колдуну удалось сбежать?
 
 — Удалось, будь он трижды неладен! Уплыл, собачий сын, на корабле. Лина, правда, наобещала, что какая-то там магия морского народа задержит шхуну, да ничего не вышло. Старый пень чего-то там наведьмачил, воззвал к Дагону, что ли, и вся эта дельвовская магия крякнула. Лина ушла в море, вроде как хотела вернуть всё обратно, а нам велела плыть на юг, за кораблём. Мы на двух баркасах направились к выходу из бухты, но всё без толку: Раффа и его прихвостни успели выйти в открытое море, и нам их было уже не догнать. Не получилось, видно, ничего у Лины. Да и сама она куда-то пропала. — Капитан немного помолчал и безрадостно добавил: — Верховный хранитель будет в ярости.
 
 — Не буду, — улыбнулся Катаон.
 
   Сильное замешательство на лице капитана доставило патеру большое удовольствие.
   
 — Как это понимать? — медленно проговорил Далуф.
 
 — Магистр найден мёртвым в своих покоях, — сообщил Катаон, пытаясь произносить слова скорбно, но выходило это у него скверно. — Из его груди торчит меч. Никто ничего не знает.
 
   Далуф помолчал, всматриваясь в новоиспечённого Верховного хранителя, как тому показалось, странным, словно бы оценивающим, взглядом.
   
 — Ясно, — сказал капитан, и Катаону почудилось, что в этом «ясно» отчётливо слышна понимающая усмешка, мол, «так вот почему вы так сияете, Ваше Преподобие». Патеру это крайне не понравилось, и, напустив на себя хмурый вид, он произнёс:
 — Преждевременный уход Его Преосвященства — это страшная трагедия для всех нас. И хотя очевидно, что такой благочестивый и святой человек, как магистр Вамира, — истинный слуга божий, — уже на пути к счастливым полям Иалы, где в благотворном сиянии Великого Ра он будет вкушать вечную радость и блаженство, весть о его безвременной кончине, несомненно, потрясёт всех адонаев Рунады, наполнив их сердца печалью и тоской.
 
   Патер почти с вызовом поглядел на капитана. Тот равнодушно произнёс:
 — Никаких сомнений, патер, так и будет.
 
   Катаон, удовлетворившись этим согласием, согнал с себя трагичное выражение лица и сказал:
 — Но, как ты понимаешь, теперь поимка еретика Раффы не является для нас столь уж важной заботой. Всё-таки для Его Преосвященства это было глубоко личным делом, и нельзя сказать, что в этом вопросе он в первую очередь руководствовался интересами Святой Кадолы... ну ты понимаешь.
 
   Капитан кивнул, и неожиданно его лицо скривила болезненная гримаса: у него сильно заломило голову где-то над переносицей.
 — Тебе плохо? — спросил Катаон.
 — Кажется, у меня начинается горячка, — с трудом проговорил Далуф. — Мне придётся полежать в постели пару дней.
 
   Он действительно чувствовал себя весьма скверно. Его знобило, мутило, бросало то в жар, то в холод, саднило горло, язык распух и едва ворочался, и всё чаще его донимала острая головная боль. В памяти упрямо всплывали жестокие слова Лины, но он пытался отмахнуться от них. И он почти непрестанно думал о своей жене. Ему страстно хотелось оказаться рядом с ней, упасть возле неё на кровать, положить голову ей на колени и чтобы она гладила его своими маленькими прохладными ладонями и шептала нежные слова. Он не мог представить себе ничего лучшего на свете, чем лежать, уткнувшись в её живот, обняв её, прижавшись к ней и с невыразимым счастьем чувствовать её тонкие пальчики на своём лице и слушать её тихий голос. Почему-то именно сейчас его накрыло пронзительное понимание того, что любовь к этой женщине, сама эта женщина — есть самое драгоценное, что есть во всей его жизни. Он не мог понять, что с ним творится: он вроде бы никогда не был склонен к сентиментальности и прочим душевным переживаниям. И ему с тревогой подумалось, что, может, это от того, что он и вправду на пороге смерти. Но нет, это, конечно, вздор, нельзя доверять словам дельвы: она известна своим злобным, жестоким нравом и своей склонностью издеваться над людьми. Однако капитана обеспокоила другая мысль: что если его горячка заразна, тогда болезнь может перекинуться и на его красавицу-жену и, чего доброго, на их маленького сына.
   
 — Мне жаль это слышать, — сказал Катаон вполне искренне, ибо ему хотелось, чтоб в такое время, как сейчас, капитан был бы подле него. — Надеюсь скоро увидеть тебя в добром здравии. Да исцелит тебя Ра-Адон как можно скорее.
 — Спасибо, патер.
 
   Катаон подумал о Кимме Диккое: торговца нужно непременно отыскать и доставить в Гелиокон, по возможности скрытно. Но кому это доверить? Раньше бы он непременно выбрал бы Далуфа, но сейчас тот едва стоит на ногах.
   
 — Но, прежде чем ты уйдёшь, капитан, не мог бы ты мне подсказать, кто из твоих капралов самый дельный, чтобы и порасторопней, и понадёжнее, и чтобы какой-никакой ум присутствовал?
 — Самый толковый из всех, пожалуй, Ковако. Да только он сгинул куда-то этой ночью.
 — Как так сгинул?
 — Ушёл, как и остальные, с отрядом на поимку маннаев и пропал вместе со всем своим святым воинством. — Далуф усмехнулся. — Змеи, должно быть, покусали.
 
   Катаону стало не по себе от этой неприятной усмешки.
   
 — Это нехорошо, — пробормотал он.
 — Чего уж хорошего. Можешь ещё попробовать Вигу, он после караула отдыхал в казарме, так что всю «Змеиную ночь» спокойно себе проспал. Повезло.
 — Это была благая ночь, — нравоучительно произнёс Катаон. — То, что происходило этой ночью, есть сокровенная радость для сердца каждого истинно верующего. Этого хотел бог. В чём же тогда повезло этому Виге, если он проспал всё это славное время?
 — Ну, наверное, хотя бы в том, что остался жив.



   91
   
   Аяра Боргес открыла глаза. Она лежала на кровати в незнакомой комнате. Но спустя несколько секунд ей почудилось, что она узнаёт это место. И столь неистовая радость охватила её, что она едва не закричала от счастья. Прикрытые бурыми шторами два мутных окна, через которые пробивался дневной свет; широкая массивная кровать с обшарпанным изголовьем; небольшой, перепачканный сажей камин; стены, обитые сейчас засаленной и затёртой, но некогда весьма добротной красно-лиловой тканью с золотыми разводами; полинялые кресла и диваны с пуховыми подушками, застывшие в неестественной симметрии. Это был гостиничный номер. Она по-прежнему в гостинице «Бархатный сон». Аяра была готова расплакаться от счастья. Значит, вся эта ужасная ночь ей только приснилась и её сын жив и здоров.
   
   И хотя какой-то частью сознания она уже понимала, что и кровать не та, и камин не такой, и комната другая, и что, уж конечно, никакой сон не может вместить в себя всё, что ей довелось пережить за последние часы, Аяра всё равно резко поднялась и начала звать сына. Открылась дверь, и в комнату вошла молоденькая девушка — судя по скромному платьицу и опрятному переднику, какая-то местная служанка или горничная. На руках девушка держала маленькую рыжую девочку. Уже отлично понимая, что ничего не было сном, Аяра всё равно чуть ли не прокричала:
 — Где Саотре? Ради бога, позовите его сюда. Прошу вас!
 — Моя госпожа, здесь никого нет, кроме вас и вашей дочери. — Девушка выставила ребёнка перед собой.
 
   Какую-то секунду Аяра глядела на Наю почти с ненавистью, потому что та своим присутствием однозначно и окончательно утверждала, что вся эта жуткая ночь не была сном и, значит, злобный, безжалостный колдун действительно зарезал Саотре и выбросил его тело в море. Аяра прижала ладонь ко рту, будто пытаясь удержать рвущийся наружу дикий, безумный крик. Но крика не было, ничего не было — она ощутила такую беспредельную пустоту вокруг и внутри себя, что отчётливо поняла, что сейчас умрёт. Она была просто не в состоянии жить в этом новом, чужом мире — мире, где не было её мальчика. С невероятно расширенными глазами Аяра повалилась на постель, корчась и изгибаясь, словно её всю терзали мучительные приступы боли. А эта страшная пустота наваливалась на неё, давила, сжимала, стесняла грудь, забивала горло, отнимала дыхание, свет, смысл... Холодные, обжигающие, осклизлые, как куски льда, мысли о том, что она больше никогда не увидит сына, не посмотрит в его зелёные глаза, не погладит по голове, не прижмёт к своей груди, не услышит его голос, стальными крюками раздирали её на части. Но наконец её измученное тело, не в состоянии больше вместить в себя ещё хоть крупицу этого горя, разрешилось громкими, хриплыми, надсадными рыданиями и стонами. Со стороны казалось, что Аяра нахлебалась воды и теперь изо всех сил пытается сделать вдох. Перепуганная девушка бросилась к кровати, усадила Наю и обняла рыдающую женщину, прижимая к своей груди.
   
 — Ну что вы, моя госпожа, не убивайтесь так, зачем, всё будет хорошо, — быстро говорила девушка, расстроенная и ошеломлённая чужим страданием.
 
   Аяра вцепилась в девушку.
 — Саотре! Саотре!! О-оо, мой мальчик! — выла Аяра, вся сотрясаясь и вздрагивая. — Ну почему?! Нет, нет! Я не хочу. Саотре!!!
 
   И потом бормотала что-то бессвязное, задыхаясь и всхлипывая. Девушка гладила Аяру по голове, шептала что-то успокаивающее, без конца повторяла, что всё будет хорошо, что всё обязательно будет хорошо. Но Аяра не унималась, она выла, хрипела и звала сына. Служанка, не зная, как остановить этот шквал горя, притянула Наю.   
 — Ваша дочь, госпожа, вот ваша дочь, ваша девочка, она ждала, когда вы проснётесь. Вы так долго спали.
 
   Аяра, шмыгая носом и вытирая слёзы, наконец немного успокоилась. Она посмотрела на рыжеволосую девочку. Ная, грустная и встревоженная из-за всех этих переживаний взрослых людей, робко потянулась к ней.
 — Не плачь, — сказала Ная и после паузы, словно что-то обдумав или вспомнив, неуверенно добавила: — Мама.
 
   Аяра отстранилась от служанки, обняла девочку и принялась ласково, успокаивающе её гладить — так, будто это Ная только что задыхалась от воя и рыданий. Кое-как уняв дрожь и отдышавшись, Аяра обратилась к служанке:
 — Где мы?
 
 — Вы в Эсине, моя госпожа, в гостинице «Синий фрегат», — быстро ответила девушка, испытывая облегчение, что молодая женщина наконец пришла в себя. — Ваш брат привёз вас сюда ещё вчера утром, вы крепко спали. Он за всё щедро заплатил и наказал нам заботиться о вас и вашей дочери.
 
 — Мой брат? — пробормотала Аяра, донельзя изумленная тем фактом, что она неведомо как очутилась на другом краю Рунады, возле самой её западной границы с Галсонией. Это никак не укладывалось в голове: ей казалось, что всего несколько часов назад она была на палубе корабля, дрейфующего в Лазурной бухте возле Тилла.
 
 — Да, такой приятный, воспитанный молодой мужчина, он так трогательно заботился о вас и вашей дочке, госпожа. С ним было ещё двое матросов, вроде бы бретонцев. Ваш брат сказал, что у вас сонная болезнь, но через день вы проснётесь и всё будет хорошо. Что вы будете ждать в Эсине вашего супруга, а ему нужно срочно отплывать. На прощание поцеловал вас и племянницу, за всё заплатил и ушёл. Очень любезный и милый человек. А мэтр Дион, хозяин гостиницы, приставил меня к вам в услужение, чтобы ухаживать за вами и приглядывать за вашей дочкой. Меня зовут Майла, моя госпожа.
 
   Аяра смотрела на девушку так, словно не понимала ни единого слова из того, что она говорила.
   
 — Я благодарна тебе, Майла, за твою заботу и доброту, — кое-как проговорила Аяра. — Но сейчас мне хотелось бы просто побыть с моей дочерью.
 
   Девушка тут же вскочила с кровати.
 — Конечно, моя госпожа, как пожелаете. Но, может, вам всё же принести что-нибудь выпить или поесть?
 — Нет... потом. Я просто полежу с дочкой.
 
 — Как пожелаете, моя госпожа, — повторила Майла и присела в изящном реверансе. Такое обхождение свидетельствовало о том, что девушка принимает женщину за аристократку, и у Аяры мелькнула мысль, что её «брат» всё в той же насмешливой манере, видимо, выдал свою «сестру» за знатную патрицианку — может быть, опять за дочь архонта. Воспоминание о Роне тут же привело к мыслям о сыне, и Аяра почувствовала, как в горле растёт горячий комок.
 
 — Вот здесь шнурок, — сказала Майла, — вам достаточно лишь дёрнуть, и я тут же приду, моя госпожа.
 
   Аяра, не в силах ничего уже говорить и желая только избавиться от девушки, лишь кивнула.   
   
   Когда Майла вышла, Аяра легла на левый бок и положила Наю перед собой, лицом к лицу. Мысли об убитом сыне заволакивали её сознание багровой пеленой, и женщина боялась, что вот-вот снова завоет и зарыдает. Чтобы хоть как-то удержаться от нового шквала отчаяния, она с безумной тоской всматривалась в ярко-голубые глаза девочки. Горе беспроглядной тьмой окружало Аяру, затмевая собой всё вокруг, стирая будущее, настоящее и оставляя только прошлое, где Саотре был ещё жив. И все нити, что связывали Аяру с этим миром, удерживали её в нём, рвались, отпуская её навстречу бездне — все, кроме одной. Ясные, светлые глаза ребёнка, глядевшие на неё с каким-то вопросительным выражением, с надеждой и словно бы пониманием, заслоняли Аяру от горя и бездны. Аяре припомнились слова из старой морской баллады: «О горе им, горе, горе ушедшим в седое море, ушедшим в страну заката, откуда им нет возврата».
   
 — Тебе плохо? — спросила Ная.
 
   Аяра утвердительно покачала головой. И тогда девочка придвинулась ближе, почти вплотную, и попыталась обнять женщину. Аяра не выдержала и заплакала. Но теперь это были не раздирающие тело и душу рыдания, а тихое, безмолвное прощание. Аяра нежно прижимала к себе маленькое, хрупкое тело, и слёзы безостановочно текли из её глаз. А в какой-то момент её сердце вдруг вздрогнуло от радости. Это произошло ещё прежде, чем она поняла, в чём дело. Та старая женщина в зодионе! Маленькая удивительная женщина, полная силы, любви и самообладания. Ведь она всё знала заранее, она всё ей предсказала. «Змеиная ночь» будет последним временем, проведённым ими вместе, последними часами, где мать и сын будут рядом. Но ведь после этого, увидев ужас на лице Аяры, старая женщина поспешила успокоить её: твой сын будет жить! Аяра почти задрожала от счастья, ещё крепче сжимая рыжеволосую девочку. Ну конечно, он будет жить, мудрая пэри не могла ошибиться, ведь она говорила так уверенно. И значит, Саотре выжил. Аяра и не пыталась вообразить, каким образом ему бы это удалось, она и не хотела пытаться, она шарахалась прочь от мира логики и здравого смысла — в нём не было спасения. Она предпочла просто верить.
   Отстранив от себя девочку, Аяра поцеловала её в кончик носа и спросила:
 — Ну так что, моя красавица хочет кушать?
 
   Ная застенчиво улыбнулась и кивнула.