Бабушка

Нынче бабке Ольге Ивановне было бы сто десять лет… Ну то есть не было бы. Ибо не было. Эта модная в последнее время спекуляция на круглых датах, особенно после смерти – есть суета и грех. Этими бесконечными «юбилеями» теперь затыкают бездонную нравственную и идейную пустоту, которая поселилась повсюду.
Ольга Ивановна прожила тяжелую жизнь, полную трагедий, смертей, вечной нужды, гонений, несправедливостей всякого рода и умерла в возрасте восьмидесяти пяти лет.
Мне всегда было ясно, что, пожалуй, именно она оказала наибольшее и самое яркое влияние на мое мировосприятие, на осознание своего места в окружающем космосе. Когда подводила меня к иконе (как ни шикали на нее за это ее собственные дети, с полным собранием Ленина на аккуратненьких стеллажах). Когда мы с ней вместе хохотали у окна, глядя, как два школьника бросали под грейдер, расчищавший каток во дворе, свои портфели и ждали, что от них останется. Когда на смех тыкала мне в самую морду огромной морковкой и говорила «смотри, каки кориння!..», когда класса до шестого клала мне в рот самые вкусные кусочки и припрятывала для меня мягкие стороны корок от кулебяк. Когда в Великий Пост ездила на всенощные в Соломбалу и возвращалась только на первом трамвае. Или до слез умирала над «Спокойной ночи, малыши»: «Смотри, смотри, смотри: поросюха разговаривает!» – до сих пор не знаю, меня это она специально смешила так, или это особенности парадоксального и забористого малороссийского юмора…
Но главным, сформировавшим-таки и определившим уже годы спустя меня как личность было, видимо, это знаменитое, всегда с расстановкой, даже чуть нараспев «если бы не комнезамы – ездил бы ты сейчас в тарантасе». Она, как будто глядя куда-то далеко вперед, очень старалась положить среди всех внуков именно мне в голову максимум от своих воспоминаний о светлом и счастливом дореволюционном детстве, о тяжелой постнэповской юности и сплошном кошмаре, который наступил окончательно в 30-м, когда их выслали после третьей раскулачки.
Когда она вспоминала своего отца, то часто возносила палец к небу и со значением произносила «дворянин!» (да еще, как я выяснил много лет спустя, – что ни на есть черносотенец). На севере от безнадежности и страха вышла замуж за комсомольца-избача, который не давал ей прохода, чтоб и ее на лесоповале рано или поздно тоже не убили прикладом за невыход на работу, как ее младшую сестру. Но потом… – потом до самой смерти деда она не выходила из дома, когда тот был на охоте или где-нибудь еще. Хорошо помню, что в такие дни меня посылали сходить ей за покупками. И всегда меня это русское в ней «я другому отдана и буду век ему верна» поражало до холодных мурашек. Этому нельзя научить – это глубинное и естественное русское целомудрие, увы, почти уже былинное. И была она, кстати, абсолютно неграмотная: чернь, записавшиеся в большевики соседи, которые еще вчера приходили к ее отцу наниматься пасти гусей, выгнали ее из школы еще в первом классе, сняв на прощание с нее хромовые красные сапожки, купленные накануне на ярмарке в Жмеринке. Последнее, что помню – как она горько и искренне плакала на его похоронах. Непостижимо…

Я помню ее уже очень старой. Несмотря на русское и благородное происхождение до конца дней она сохраняла и диалектизмы, и заметный украинский акцент, что всех нас забавляло. Слезно любила свою родину, постоянно поминала Украину, просила меня включать какую-то единственную пластинку с украинскими песнями, но никогда в ее сознании Украина и Россия не существовали как-то отдельно. Говорила, что выслали их не «в Россию», а «на север». А распад Союза проводила только горестным плевком в сторону телевизора: «дохозяевались, комнезамы…»
Север так и не полюбила, хотя прожила там большую часть жизни, от восемнадцати лет до самой смерти. Характеризовала его, как и многое вокруг, емко и часто одной фразой: «и одни ёлки, одни ёлки…», постоянно рассказывала про большую усадьбу отца, где выросла в большой и дружной семье, про мамины вишневые настойки в прохладе погреба, про соловьев по утру над сенокосом, про то, как аккуратно ест лошадь, про большую сторожевую собаку, которую звали Добрий, как она всегда произносила на украинский манер…
Не любила, например, и Первомай. С утра возня с тестом на тесной крошечной кухне с дровяной железной печью внутри хрущевки, потом, хлопнув шкалик дома, заявится сначала старший сын, сидеть в углу, нетерпеливо вертеть в шоферских скрюченных пальцах рюмку зеленого стекла, громко смеяться и жрать мои пироги, за пирогами охотятся и старухи-соседки, набивая полные передники, зять вечно опаздывает, младший сын – мой отец – нудит что-то свое про подснежники и закаты, внуков некуда девать и нечем занять, никогда не любимые снохи с активной, но бесполезной заботой, и из всех углов – громкие песни и звуки «демонстраций», напоминающие молодые лагерные годы. «Артист Сазонов, вдохновлённый успехами нашей промышленности в этом сезоне, увеличил количество катушек в своём блистательном номере на две катушки, что на две катушки больше, чем в предыдушем сезоне!..», «в клубе имени товарища Троцкого, в большом зале бывшего Гарнизонного Собрания, где раньше ютилась свора генералов, товарищ Кронкарди подражал визгу цыпленка и даже пресловутой свиньи»…
«Они же темные, ТЁМНЫЕ!..» – говорила она мне с ужасом и брезгливым презрением в голосе, имея в виду коммунистов вообще, и всех, кого ассоциировала с ними.

Опершись на ее подоконник, с воткнутыми в раму открытками, стопкой газет и двумя футлярами для очков, я под треск дров, маятник в комнате деда и беззвучно сыплющий за окном снег впадал в сытое после горячего супа и сонное перед второй сменой в школе состояние, которое в детстве еще не напоминает тебе ни о чем инфернальном, но зато потом устойчиво ассоциируется с водкой. Видимо, поэтому годы спустя так уютно было советь в архангельских молчаливых и сумрачных барах с более или менее случайными приятелями, когда в общем можно было и не говорить ни о чем…
С тех пор и борются во мне любовь и ненависть и к югу, и к северу. И ни там, ни там мне окончательно не покойно. В сырых джунглях начинаю скучать по беломошному сосновому бору с груздями, озерами да брусникой, а глядя на ноябрьские фотографии Архангельска, по-детски радуюсь виду из окна на море…
Помню еще, что на этом же подоконнике я в тетрадке по ее просьбе написал неровным своим почерком второклассника «Бурковский»: ей очень хотелось посмотреть, как это выглядит на письме.
Кроме осознанной и стойкой гордости быть русским и быть хотя бы правнуком дворянина внушила мне бабушка также осознание величия и огромности мысли, что прямая моя родня, которую я очень хорошо помню, застала Великого Государя. Одна из семейных легенд гласит, что будто бы ей рассказывали, что незадолго до ее рождения где-то в северных морях утонул какой-то большой пароход… Как недавно это было, и как много прошло за эти сто десять лет!.. И, да, благодаря Ольге Ивановне я уверен, что у Бунина нет ничего выдуманного, никаких фигур речи или преувеличений. Всё было в точности так, как он описывал.

2022-26 г.