Жить не по лжи

               


                КАРТОТЕКА


      «Почему вы это делаете?» Такой вопрос мне задавали журналисты во время интервью различным СМИ.
«Вы не историк, но почему-то интересуетесь прессой за 1937-1938 годы».            С подозрением  интересовались работники библиотек и архивов.
«Зачем вам эта чернуха и что вы с ней собираетесь делать?»  Допытывались  в КГБ.
Да и сам я в то время, иногда, спрашивал себя, «зачем более десяти лет собираю картотеку необоснованно репрессированных в СССР?»

      Думаю, всё началось в школе. Как случалось не редко, мы вывели из себя нашего учителя по гражданской обороне. Хлопнув дверью, он вышел из класса...и больше не вернулся. Вместо него вошел директор. Он закурил, чего никогда не делал даже в школьном дворе и все заметили, как дрожали руки, когда прикуривал. Чуть успокоившись, директор сказал: «Вы сейчас обидели хорошего человека и он больше никогда не вернётся в нашу школу».  Потом он рассказал нам шестнадцатилетним балбесам про Юрия Генриховича такое, что до сих пор, хоть и минуло уже более полувека, вспоминаю с чувством стыда и сожаления. В гражданскую наш школьный учитель был всего на два года старше нас, но уже командовал взводом. Тот уродливый шрам на лице, над чем мы часто посмеивались, остался после штыковой атаки на Перекопе. И первый свой орден Боевого Красного Знамени он получил за Перекоп. Второй - за Испанию, а Красную Звезду – за Финскую, там он уже командовал полком и был тяжело ранен. Его взяли прямо из госпиталя.  Четыре месяца рьяный следователь НКВД пытался выбить признание, что Юрий Генрихович  - «финский и германский шпион», но сломить дух героя Гражданской ему не удалось.  После шестнадцати лет страшных колымских лагерей он был полностью реабилитирован, ему вернули честное имя и награды.

      Помню, как пришел домой, рассказал маме про Юрия Генриховича и спросил: «Почему заслуженного человека, героя Гражданской войны заставляли признаться, что он «враг народа»? Тогда мама рассказала о судьбе своего родного брата Фимки, о котором я ничего не знал. Оказывается, у мамы был старший брат. Он работал директором школы и был «честью и совестью семьи», как любил говорить их отец. В 1937-ом «честь и совесть семьи» арестовали и, как «врага народа», отправили на Колыму. Только в 1957 году вместе со справкой о посмертной реабилитации стало известно, что Фимка умер от дистрофии в лагпункте бухты Нагаева, через год после вынесения приговора. Судьба моего школьного учителя и судьба моего родного дяди надолго отложились в памяти, но ни о какой картотеке в свои 16 лет я не помышлял.

      Где-то в средине 70-х мне совершенно случайно попался в руки том СИЭ (Советская Историческая Энциклопедия). Пролистав несколько десятков страниц, я обратил внимание, что в кратких биографических сведениях некоторых выдающихся деятелей совпадает не только год но и день смерти. К тому времени я уже знал, что факт смерти в 1937-38 г.г. кого бы то ни было, а уж выдающегося деятеля тем более, выглядел подозрительно. Сначала, просто, чтобы доказать самому себе, я стал выписывать фамилии и краткие биографии людей, кто «умерли» в один день. Когда количество  «умерших» в один день выдающихся деятелей нашей страны  перевалило за два десятка, у меня разыгрался спортивный азарт и я решил выписывать всех подряд, чей день смерти был не указан, а был известен лишь год.  Выписки персональных данных я делал на перфокартах, как в библиотечных каталогах.  Проработав все 16 томов СИЭ, у меня собралась довольно приличная картотека. Теперь я точно знал о существовании «расстрельных» дат.  В персоналиях тех, чья жизнь закончилась в эти даты, я уверенно писал  «расстрелян». Там, где был известен только год  смерти в конце 30-х, я делал пометку «проверить». Кстати, было немало и тех, где составители СИЭ писали «год смерти неизвестен». Но я отлично понимал, что такого не может быть, ведь речь шла не о рядовых гражданах, а о самых выдающихся людях страны.

      Вслед за СИЭ я тщательно проработал все изданные в СССР энциклопедии, биографические словари и справочники. Моя картотека всего за год увеличилась более, чем на пять тысяч персоналий. Кроме КЛЭ (Краткая Литературная Энциклопедия), годы издания которой пришлись на 1962-1971 г.г., нигде больше не указывалась причина смерти. Так что, карточек с отметкой «проверить» в моей картотеке стало в разы больше. Казалось бы на этом можно было поставить точку, но мой знак зодиака «дева» подталкивал к дальнейшим поискам. Хорошо это или плохо, но одна из характерных черт «дев» - докапываться во всём до сути.

      Обработав кучу справочной литературы, я начал заказывать старые подшивки партийных газет. К моему удивлению в спецхране областной библиотеки  хранилась пресса за 1937-38 г.г. Удивило и другое: прежде, чем выдать разрешение, заведующая читального зала поинтересовалась целью моих поисков и спросила, имею ли я отношение к исторической науке. По правде говоря, я не придал этому особого значения. Позже понял, что это было не праздное любопытство. При всём моём глубочайшем уважении к профессии библиотекаря, за гроши выполнявших нужную и важную работу, среди них были осведомители. Думаю, некоторые работники спецхранов проходили собеседования с представителями КГБ.

      Старые газеты мне были нужны, чтобы подтвердить догадки о трагической судьбе людей из моей картотеки. В те годы партийная пресса сообщала обо всех случаях «разоблачения  врагов народа» Передовицы газет за 37-38 г.г.  пестрели гневными заголовками, вроде: «Враги народа получили по заслугам», «Вредителям вынесен справедливый приговор», «Трудящиеся с гневом осудили...».
Теперь я мог смело исправить в некоторых карточках «проверить» на «расстрелян». Там же из старых газет я выписывал имена «доблестных» чекистов, представленных к высоким правительственным наградам  за «изобличение  врагов народа». Эти списки публиковались регулярно в центральной партийной прессе. Однако очень скоро мне перестали выдавать старые подшивки, ссылаясь на то, что их нет в наличии.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ