Пока я жив. Глава 19. Анатолий

Утро одиннадцатого ноября началось как обычно.

Ровно в девять я вошёл в зал совещаний. Офицеры уже сидели. Я был собран, жёсток, требователен. Разбирали текущие вопросы: готовность к учениям, состояние техники, воинская дисциплина. Я говорил резко, без сантиментов. По залу то и дело прокатывался холод. Впрочем, я уже привык: так было нужно.

Разбор полётов шёл полным ходом, когда дверь приоткрылась. Вошёл дежурный офицер. В руке у него была бумага — телефонограмма. Он подошёл быстро, но без суеты, протянул мне листок.

Я взял. Пробежал глазами.

И в ту же секунду всё внутри оборвалось.

Голос мой, когда я поднял глаза, был тихим. Совсем не тем, каким я только что разносил подчинённых.

— Товарищи офицеры, — произнёс я, и в зале наступила звенящая тишина. — Вчера в 8.30 утра скончался Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Ильич Брежнев.

Повисла пауза. Тяжёлая, глухая. Люди смотрели на меня, не двигаясь.

— Товарищи офицеры, давайте почтим его память минутой молчания.

Офицеры встали. Молча, как один.

Я сглотнул.

— Совещание прервано. Всем оставаться на своих местах. Начальника штаба, начальника политотдела и секретаря парторганизации прошу зайти ко мне в кабинет.

Я развернулся и вышел. В коридоре было тихо. Только звук моих сапог по линолеуму. В висках стучало.

В кабинете я не сел. Подошёл к окну, уставился в серое ноябрьское небо. За спиной, один за другим, вошли те, кого я вызвал. Я слышал их шаги, их дыхание. Но не оборачивался.

— Товарищ генерал-майор, — негромко позвал начальник штаба.

Я повернулся. Посмотрел на них. Начальник штаба — полковник Ракитин. Начальник политотдела — полковник Бочкарёв. Секретарь парторганизации — подполковник Соловьёв.

— Прошу садиться, — сказал я надтреснутым, тихим голосом, каким, наверное, никогда с ними не говорил.

Они сели. Я смотрел на них, а внутри было пусто.

— Вот так, товарищи офицеры, — произнёс я медленно, глядя куда-то мимо них. — Умер Генеральный секретарь.

Я замолчал. Они молчали тоже. Я обратился к начальнику штаба.

— Александр Сергеевич, нужно немедленно привести части в повышенную боевую готовность, — продолжил я всё тем же тихим, безжизненным голосом. — Усилить караулы и суточные наряды, особенно наряды на КПП. Запретить увольнения. Уточнить в отделе кадров кто из офицеров и прапорщиков сейчас в очередном отпуске и где. Если офицер проводит отпуск в Москве – немедленно отозвать. Потом подумаем насчёт компенсации. Офицеров до командиров батальона включительно перевести на казарменное положение, отлучки из расположения частей запретить. Для остальных рабочий день с 7.00 до 23.00. Женщин, работающих в штабе  и военнослужащих это не касается, у них рабочий день по распорядку.  Отменить все субботние и воскресные мероприятия за исключением ПХД. До особого распоряжения. Приказ в течение часа должен быть у меня на подписи.

Ракитин кивнул.

— Будет исполнено, Анатолий Константинович.

— Виктор Семёнович, — я перевёл взгляд на начальника политотдела. — Провести инструктаж с офицерами. Без паники, без домыслов. Держать людей в курсе, но строго в рамках официальной информации. Завтра во всех подразделениях провести траурные митинги. На Боевые знамена частей и флаги привязать траурные ленты. На складе они должны быть.

— Так точно.

— Дмитрий Михайлович, — я повернулся к секретарю парторганизации. — Коммунисты дивизии должны быть в первых рядах. Партсобрания провести по подразделениям. Объяснить людям: страна переживает тяжёлый момент. Армия, как всегда, — опора. Комсомольскую организацию тоже озадачить.

— Понял, Анатолий Константинович.

Я кивнул. Медленно опустился в кресло. Снял фуражку. Положил её перед собой. Провёл ладонью по лицу.

— Всё, товарищи. Идите. Работайте.

Они поднялись, вышли. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.

Я остался один.

За окном висело тяжёлое, свинцовое небо. Где-то далеко, над Москвой, уже, наверное, собирались члены Политбюро. Начиналась новая эпоха. А я сидел в своём кабинете и чувствовал, как вместе с этой новостью уходит целая жизнь. Та самая, в которой мы служили, верили, тянули лямку.

И оттого на душе было не просто тревожно. Было сиротливо. Как будто из-под ног выбили привычную опору.

Я ещё долго сидел, глядя на телефон. Потом поднялся, надел шинель, фуражку и вышел. Служба продолжалась. И надо было держать строй. Особенно сегодня.