Размером с молекулу 11-3

Первородный океан гораздо лучше планеты животных,
однако и в нём водятся хищники.

Просветлённый кот из тебя, как из меня — балерина.



Глава 1

— Где мы? — спросил он рыжего кота, пытаясь протереть глаза от тумана.

— Не знаю, — ответил кот. — Кажется, в глубинах первородного океана, судя по тому, что ты потерял остатки воображения и не можешь представить, где мы.

Он тотчас же представил, что они с котом плывут по голубому первородному океану, ещё почти пустой планетке, на каких-то огромных рыбах… и умудряются дышать. И по привычке чуть не задохнулся от такой неожиданной мысли.

— Ты не раз слышал, что весь мир — это сплошное воображение. Потеря себя за источником означает воплощение в выдуманную говорятором реальность, иногда на бесконечное количество жизней.

— И попадание снова в кроличью нору… Ведь без неё никакая жизнь вообще невозможна, только медузой духа в белом небе неопределённости.

— Ничего, в любой кроличьей норе обезьянки успеют сделать своё дело, чтобы ты не дожил до пенсии, — сказал рыжий кот и, крикнув «Йо-о-о!», рванул на своём ките вперёд.

Среди необъятной глубины было видно, как кот красиво плывёт всё дальше и дальше от него. Он пихнул кита ногами, крикнул своё «Йо-о!» и помчался вслед.

Они неслись над водой, как два безумца, укравших китов у океана. Ветер свистел в ушах, туман рвался на куски, и на миг ему показалось, что он снова живой — не полуживой, не выжатый, а просто живой, как в детстве, когда ещё не знал, что значит «надо».

Кот оглянулся, сверкнул глазами, и в этом взгляде было что-то от старого пирата и от рыжего ангела одновременно. Океан под ними дышал, как огромное животное, и в его глубине уже просыпались первые хищники — те, кто ещё не знал, что они хищники.

— И что мы тут такое делаем?

— Конечно, просто наслаждаемся этим внеземным морским курортом, — ответил ему рыжий кот. — Ты опять ищешь смысл в том, чего нет. Иначе почему, думаешь, всё население Клопунпая так любит окунать свои скафандры в тёплую морскую воду? — И он весело запел на манер старой матросской песни:

Спустилась ночь над Чёрным океаном,
И за китом бежит за валом вал.
С бывалым рыжим котиком в дозоре
Матрос на вахте молодой стоял.

— Скажи мне правду, ведь ты был на Капе,
На корабле, что воевал с собой?
— Был, сынок.
— Скажи же, ради бога,
Как говорятор стал твоей судьбой?

А было так: тогда на нашем судне
Служил помощник — говорятор-изувер.
Он мучил нас в дожди и в полнолунья,
Не суперум, а просто лютый зверь.

Мы все построились и тихо стали,
Сказали, что народ устал кричать.
В безмолвии, как камень на причале,
Один матрос лишь вышел отвечать.

Но в тишине, натянутой как провод,
Вдруг выстрел одинокий прозвучал.
И с пулей в сердце, как последний довод,
Он, заливаясь кровью, упал.

Убийцу вмиг матросы раскачали,
И смерть нашёл в пучине подлый враг.
И на могучем корабле подняли
Не красный флаг, а тишину, как знак.

Покойника одели в саван белый,
На берег чудака перенесли.
И шёл народ проститься с этим телом,
И каждый видел свет в его груди.

А он лежал, шинелькою покрытый,
Светилась надпись на груди его:
«Не верь уму, что шепчет "ты убитый".
Один на всех, и я за одного».

Песня ещё долго продолжалась, и он слушал уже не слова, а сам ритм, движение океана, потом внимание перенеслось на теплоту воды, на лёгкий вкус морской соли во рту — и он отключился. Впрочем, это было весьма обычно, учитывая его воспоминания о хронической усталости во многих жизнях, когда он спал в потоке ума и уставшего тела.



Глава 2

— Что-то услышал он сквозь пелену голос кота. — Что ты там опять бормочешь и никак не можешь остановиться… Воистину говорят: «Несёшь тяжкую ношу страданий, пребывая во тьме». Вспомнил, наверное, что шлем ужаса надевают на Клопунпае на каждого, прямо как шлем виртуальной реальности плейстейшен.

Он грустно рассмеялся, потому что, наверное, этот шлем до сих пор никуда не девался, но кот из вежливости просто не напоминал ему об этом.

Они стояли в большом светлом зале, наполненном голубым сиянием моря. Откуда-то свыше, издалека, пробивались неяркие солнечные лучи.

— Здесь рождаются все, кто переходит в следующий мир. В этом тихом голубом сиянии скрывается гораздо больше, чем ты можешь себе представить. — Кот подошёл к пульту, расположенному в центре зала, и нажал несколько кнопок. — Всё это всего лишь продолжение старого механизма… ведущего, правда, снова в дурдом с элементами гулага.

— Но почему так? Разве нельзя как-то по-другому?

— Ну а как же большое приключение — от туманной медузы через все эти бесконечные параллельные миры? Разве это не весело, когда весь мир для тебя тесен? Наверное, подальше от нашей с тобой любимой планетки может быть и по-другому, но только не здесь и не в предваряющих её мирах.

— То есть отсюда тоже можно уйти в небо или продолжить свой путь дальше?

— Пути бесконечны… на всё воля возможного. Но люди везде одинаковы по своей природе заблуждений, у всех одно и то же эго. Десять заповедей до сих пор не могут они соблюсти, о какой любви может идти речь? — сказал рыжий кот и восхищённо посмотрел туда, откуда шли тёплые, почти живые лучи солнца. — Всё, кроме Любви, — суеверие…

— Где мы вообще? — спросил он рыжего кота.

— Это пробивается изначальное солнце, — ответил кот. — Ты, наверное, забыл, что это такое… и давно уже его не видел. Это тебе не сидеть в комфортной кабине нашего космического корабля и попивать со мной кофе в лучах моей славы перед вселенной. — И кот весело подмигнул ему. — То, что я исправлю в тебе, не будет вечно твоим, тебе нужно постоянно помнить об этом. Не каждый цветок, выросший с заботой садовника, способен продолжать свою жизнь самостоятельно.

Он состроил недовольное лицо и посмотрел на кота, хотя и знал, что тот вечно шутит.

— Шаг вправо — расстрел, шаг влево — тоже расстрел…

— Широкий путь — к гибели, и по нему идут толпы. Узкий путь — к жизни, и его находят единицы.

— Каждый раз ты намекаешь мне, сколько энергии потратил на меня, а сам по ночам, пока я сплю, вылезаешь из корабля в скафандре, чтобы зарядиться ею под светом звёзд…

Кот в ответ состроил удивлённое и недовольное лицо и сказал:

— Хорошо, что звёзды никогда не гаснут, чего нельзя сказать обо мне и тем более о тебе. Ведь когда-то нам снова придётся вернуться в вечность, хочется того или нет.

— На что это будет похоже? На окончательную смерть?

— На растворение в абсолюте. Точно так же, как ты сейчас растворён или погружён в свой говорятор, а потом избавишься от него и погрузишься в общий ритм, а потом… но это тебе знать не положено.

— Просветление — это увидеть, а трансформация — это стать? — ляпнул он наобум, ожидая получить от рыжего кота презрительное выражение лица, но в ответ последовала тишина.



Глава 3

Они всё ещё стояли в центре зала, а кот всё ещё колдовал с кнопками за пультом. Он даже толком не понял, был этот разговор или нет, или ему просто что-то приснилось…

— Ты не представляешь, как мне бывает трудно с тобой. — Кот отвлёкся от нажимания кнопок и стал водить по стоящему рядом дисплею сенсорной ручкой. — Ты не можешь даже понять простого: спишь ты или бодрствуешь. Я заметил, что тебе всё кажется наоборот: когда ты спишь, твой говорятор фантазирует, что ты проснулся. А когда ты проснулся, говорятор убеждает тебя, что ты спишь. Просто аномалия какая-то по моим меркам.

— Ты хоть помнишь, что вселенная всегда на твоей стороне, но только не говорятор? — спросил его рыжий кот. — Единственное, что против тебя, это твой говорятор и его фантазии…

— Но ведь никакой вселенной во мне нет, только вот это, — он посмотрел на тень своего говорятора, вечно преследовавшего его, даже тут.

— Если рай не в тебе самом, то ты никогда не войдёшь в него. Что ты снова заладил про говорятор? Если будешь слишком много жаловаться на говорятор, то полетим снова к Мадам, может, хоть она тебя чему-то научит. А пока можешь жалеть клопунпайцев или нет, но всё равно сейчас им гораздо хуже, чем тебе. Да и тут я не раз видел в разных местах сонмы душ с их бесконечными жалобами. Представляешь себе стонущие народы, когда ты попадаешь на другие планеты, а там всё как в театре, и все играют на сцене одно и то же… вой стоит до небес, но те молчат.

— Почему?

— Потому что они не слышат. Не в том дело, что небеса не отвечают, а в том, что люди воют на частоте, которую небеса не различают. Ты же помнишь, что писал один швед, которому было дано видеть: небеса устроены по любви, а не по жалобе. Вой — это не молитва. Это шум, который сам себя заглушает. Небеса не жестоки. Они просто не слышат того, кто не хочет быть услышан по-настоящему.

Кот оторвался от дисплея и посмотрел на него.

— Небеса не закрыты ни для кого. Это человек закрывает их для себя. Там не молчат. Там ждут, когда ты перестанешь выть или хотя бы просто замолчишь. Тишина — это язык, на котором небеса отвечают. Поэтому перестань интересоваться прыщом на своём носу и помоги лучше мне, может быть, тебе немного полегчает, а то опять ты увлёкся бесполезными вопросами и ответами.

Он подошёл ближе к коту, и, когда встал с ним совсем рядом, оказалось, что они плывут на старинном парусном судне. Кот стоял у штурвала с выражением лица бывалого капитана и смотрел вперёд. Безмятежный синий горизонт тянулся во все стороны, прямой, как натянутая тетива.

Кругом медленно шли волны. Они не били в борт, а мягко поднимали судно и опускали, будто океан дышал под килем. Свет солнца казался золотистым, рассеянным в полуденной дымке, а палуба была пропитана тёплым золотым цветом.

Паруса, тугие от ровного ветра, не хлопали, а тихо гудели. В этом гудении было что-то от кошачьего мурчания. Снасти поскрипывали, и в их ритме слышался один и тот же негромкий мотив приключений, обещавших продолжаться вечно.

— Я тот, кто был всегда готов, когда вы ещё не были готовы, — сказал рыжий кот. — Я тот, кто пришёл, увидел, но не смог победить, потому что все спали. Я тот, кто вёл корабль сквозь вечность, но из матросов был только мой старый друг и его душа.

Слова кота улетели вперёд, за корму корабля, и открыли на небе радугу. Она поднялась из воды беззвучно и встала над горизонтом. Семь полос, но таких прозрачных, что казалось, сквозь них можно разглядеть другую сторону неба.

Кот всё стоял у штурвала, не оборачиваясь, и был доволен, как бывает доволен тот, кто долго вёл корабль и наконец увидел, что путь — вот он, прямо здесь, между морем и светом.

— Вот так, — сказал кот. — Это и есть настоящий океан. Не тот, который ты выдумал, чтобы бояться, а тот, что всегда был. Ещё до говорятора. Ещё до камней.