Переводы стихотворения А. де Виньи Изменница

Cтихотворение Якова Александровича Щеткина «Торжество раскаяния» появляется в 1841 г. в журнале Осипа Сенковского «Библиотека для чтения», издаваемого для массового читателя [1841. №11. Отд. I. Т. 49. С. 6–10]. Это стихотворение представляет собой перевод-перепев поэмы Альфреда де Виньи «Изменница» (другой перевод: «Неверная жена»), написанное французским поэтом в 1819 г. по сюжету из Иоанна (8: 1–11): «Иисус же пошел на гору Елеонскую. А утром опять пришел в храм, и весь народ шел к Нему. Он сел и учил их. Тут книжники и фарисеи привели к Нему женщину, взятую в прелюбодеянии, и, поставив ее посреди, сказали Ему: Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь? Говорили же это, искушая Его, чтобы найти что-нибудь к обвинению Его. Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания. Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень. И опять, наклонившись низко, писал на земле. Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. Иисус, восклонившись и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители? никто не осудил тебя? Она отвечала: никто, Господи. Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши» (Синодальный перевод, 1996 г.).

В феврале 1842 г. в том же журнале Щеткин опубликовал стихотворение «Видение», с пометой: «Отрывок из поэмы «Великий князь Владимир» [Библиотека для чтения. 1842. №2. Отд. I. С. 131–133]. Оба стихотворения он подписал своим именем «Щеткин», а это значит, что автор считал их своими. Значительно позднее, в 1860-е гг., стихотворение Виньи «Изменница» было переведено и опубликовано в периодике известными переводчиками-шестидесятниками: Дмитрием Дмитриевичем Минаевым под названием «Блудница. Поэма Альфреда де Виньи», опубликованное в журнале «Русское слово» (1864. № 6. Отд. I. С. 275). Немногим позже «Блудница» была напечатана в авторских сборниках: «Песни и поэмы» (СПб.: Департамент уделов, 1867. С. 121–128), «В сумерках: Сатиры и песни» (СПб: В.И. Аристов, 1868. C. 143–149). Виктор Петрович Буренин назвал свой перевод «Изменницы» Виньи «Грешница» и поместил его в журнале «Вестник Европы» [Буренин 1868, с. 146–153].

Яков Щеткин не указал в публикации имя переводимого автора и изменил оригинальное название. Однако сравнение «Торжества раскаяния» с французским оригиналом не оставляет сомнения, что перед нами вольный перевод «Изменницы» Виньи, иногда почти дословный, близкий к тексту, иногда сокращенный и свободный пересказ или перепев его содержания. Приведем полный текст стихотворения Щеткина «Торжество раскаяния»:

«Прийди! мой дом благоухает:
Он мирры дымом напоен;
В нем ароматы разливают
Алоэ, нард и киннамон.
В нем я, прекрасная царица,
Звезда Израиля сынов,
Зову любовью насладиться
В пуху египетских ковров,
Пока не вспыхнет утренница,
Пока ночная тишина
Лелеет в сладких грёзах сна
Сынов Иуды и Рувима....
Я жду, любовию палима,
Тебя, мой друг, в тиши ночной,
К моей груди, едва сокрытой
Индийской белой пеленой....
Мои власы бегут волной,
Цветов гирляндой перевиты
И перлов млечною струей.
Давно лампада золотая
Тебя, мой милый, призывая,
Сквозь алый занавес окна
В долину темную видна:
Она так весело сияет
И искры резвыя бросает
На яхонт моего венца,
На ожерелья дорогия,
На очи черныя, живыя,
На бархат белаго лица.
Прийди ж на сладкое свиданье,
Коснуться пламенных ланит,
Обвить мой стан в пылу желанья:
Любови влажное лобзанье
Тебе красавица сулит!».
 
Так в час безмолвия ночнаго,
Когда дремы земля полна,
Израильтянина младаго
Ждала преступная жена.
И перси страстно трепетали,
Огнем любви напоены,
И, будто млечных две волны,
Покров прозрачный колебали.
Стаив дыхание, порой
Она шаги услышать мнила,
Когда звенящею игрой
Шумел фонтан или лозой
Ночная птица шелестила,
Иль между маслин пролетал
Полночный вихрь с сионских скал.
Одето небо синей тканью,
Чуть видно звездное мерцанье,
И вот, как лебедь молодой,
Над гребнем пальмовой дубравы,
Выходит месяц величавый
В волне тумана золотой.
Она, в надежде наслажденья,
Пылает жаром нетерпенья;
Но скоро, сном осенена,
На грудь склоняется главою,
Смежились очи, и волна
Кудрей смолистых бахрамою
На них сбежала.... Но смущен
Eя соблазнов полный сон;
Eя покой минутный ложен:
Он разволнован, он встревожен,
Он бурной страстью разожжен.
В ея душе все то ж волненье
Как на яву, все та ж мечта,
И то же имя в упоеньи
Лепечут страстныя уста.
Прекрасной грешнице не страшен
Hичей укор: погас в ней стыд.
Парчей соблазн ея украшен,
В алмазах грех ея горит.
Он завладел ея душою,
Как змей голубкой молодою,
И, сладким ядом вспоена
Не знает гибели она....
О! кто тебя, жена порока,
Из темной бездны воззовет?
О! кто твою зеницу ока
Иным желанием зажжет? ....
Уж ночь бледнеет; мрак раздвинут;
Чуть виден месяц из-за гор;
Чертог туманов опрокинут,
И в горнем куполе раскинут
Зари пурпуровый ковер.
Вдруг слышен шум.... Она проснулась,
В окно, раскрытое глядит:
Народ толпится и шумит,
И дочь порока содрогнулась,
И, чувства новаго полна,
Она недвижна и бледна.
Как всходит Божие светило
На подвиг дня в безгранный мир,
Раскинув пламенныя крила,
Осыпав золотом эфир,
Так пред безчисленной толпою,
Одеян ризой снеговою,
Шел кто-то дивный. Лик его
Величья полн, взор свят и ясен,
Он весь как Божий день прекрасен
Во славе света своего.
Он шел, и с уст чудесной манной
Слетала речь в сердца людей,
И детям тьмы благоуханный
Катился разума елей.
Он шел, скорбящих утешая,
Даруя Божий свет слепцам,
С одра недужных воздвигая,
И словом мощным жизнь вдыхая
Во гробе сущим мертвецам.
Кто ж этот дивный ?.... Не его ли
Пророк на apфе громовой
Провозвещал в земной юдоли
Спасенья светлою зарей?
Не он ли корени святаго
Цветущей отраслью возник?
Не он ли в сумраке земнаго
Небесной истины родник?
Не он ли, благости Мессия,
Провещан в молньях и громах? ....
Прочь, прочь, соблазны мира злыя!
И пала грешница во прах.
И с той поры она забыла
Томленья прежних страстных грёз,
И зерна жемчуга сменила
На зерна пламенныя слёз;
На место ткани драгоценной,
Оделась ризою смиренно,
И с муром нарда дорогим
Сосуд у ног святых разбила,
Благоуханьем их омыла,
И, преклонясь пред Всеблагим,
Она с развитыми власами,
Моляся словом и очами,
Торжествовала над грехом
В своем раскаянье святом.
И ей даровано прощенье,
И вскоре, первая, она
Христа во славе воскресенья
Узрела, радости полна.
   ЩЕТКИН.

Поэт передает содержание «Изменницы» Виньи сплошным текстом, не разделяя его на части. Он ведет повествование, сокращая сцены, убирая диалоги, голоса участников,  и лишь отдельные строки, особенно в начале, живо напоминают оригинальное стихотворение. Однако, хотя структурно и семантически перевод-пересказ Щеткина расходится с оригинальными стихами, по общей тональности и дидактическому смыслу он с ними совпадает. Нет никакого сомнения, что сюжет взят у Виньи. В «Торжество раскаяния» вплетены другие образы и мотивы, которые мы рассматриваем как реминсценции и аллюзии на другие стихотворения французского романтика. Поэт вводит мотивы из других стихотворений и поэм Виньи, например, из «Купания Сусанны» (мотив «Сынов Иуды и Рувима»), из «Купания знатной римлянки» (мотив фонтана), из «Элоа» мотив невинности, ведущей к гибели («Он завладел ея душою,/ Как змей голубкой молодою, / И, сладким ядом вспоена / Не знает гибели она...»). После сцены соблазнения следует сокращенный пересказ содержания «Изменницы». Щеткин опускает описания рассвета, горы Нево, купеческого каравана, эпизод праздника в Иудее и сцену с фарисеями, завершая стихотворение сценой раскаяния прелюбодейки и «торжеством над грехом».

Стихотворение Щеткина «Торжество раскаяния» более нигде не перепечатывалось и не упоминалось до 2018 г., когда на первые строки из него, как на перевод из Виньи, указал в своей статье Федор Двинятин, назвав источник цитирования: Щеткин Я.А. Торжество раскаяния // Библиотека для чтения. Т.49. 1841. С.6. Далее Федор Двинятин так комментировал приведенный пассаж: «Последняя строка – как будто явно из Пушкина: Нард, алой и киннамон Благовонием богаты… (сноска 29 –  Т.Ж.) – но при этом на самом деле Щеткин переводит Альфреда де Виньи: Mon lit est parfume d'aloеs et de myrrhe; L'odorant cinnamome et le nard de Palmyre… («La Femme adultеre» – Т. Ж.) – чей текст, и вообще, и в этом месте, восходит к Притчам Соломоновым (Притч. 7: 17; «плохие» благовония жены-блудницы, фр. перевод parfumе de myrrhe, d'aloes, et de cinnamome), а у Пушкина – к «хорошим» благовониям невесты из Песни Песней: «нард и шафран, аир и корица со всякими благовонными деревами, мирра и алой со всякими лучшими ароматами» (Песн. 4:14). Впоследствии уже упоминавшийся Берг дословно повторяет строку Щеткина (а не Пушкина: помимо всего прочего, Щеткин «ямбизировал» хореическую строку Пушкина), уже вне переложения какого-либо конкретного библейского фрагмента (но в общем контексте благочестивой легенды)». В сноске Двинятин указывает источник, в котором  Николай Берг «повторяет строку Щеткина»: Берг Н. Легенда верхних лужичан // Русская беседа. 1857. № IV. Кн. 8. С. 84 (Двинятин, с. 80–92).

Во времена Буренина и Минаева теория перевода значительно отставала от переводческой практики (как известно, переводоведение как наука сложилось только в 50-е гг. ХХ в. [Эткинд 2013, Эткинд 1973]), но в печати уже велись жаркие споры о сути и качестве перевода, его отношении к подлиннику. «Король русской рифмы», критик и переводчик Д.Д. Минаев полагал, что за «буквальною верностью в переводе» гоняются только те, кто не имеет «художественного чутья и понимания», а переводчик, он же художник, «обязан передать только дух чужого поэта, вовсе не придерживаясь подстрочной точности буквоедов». «Внешняя близость к подлиннику, – писал Минаев в статье о Курочкине как переводчике Беранже, – только делает всякий перевод безличным. Всякого иностранного поэта можно перевести почти подстрочно и даже очень звучными стихами, но если при этом не уловлен тип оригинала, то перевод решительно не достигает своей цели». Как считает современная наука о переводе, восприятие переводчиком исходного поэтического текста обусловлено взаимодействием его собственной картины мира и индивидуальной вербальной реальности с поэтосферой переводимого текста и представленной в нем лингвокультурной действительностью. Следует согласиться с мнением, что восприятие текста переводчиком «должно быть не столько адекватным действительному (конкретному) положению дел в реальном мире, сколько той интерпретации объективной реальности, что дается автором в исходном тексте» [Янссен-Фесенко, с.72–78].

Следует отметить, что переводческая деятельность Минаева не рассматривалась досконально, а лишь мимоходом, вскользь, отмечались единичные удачи (И.Г. Ямпольский). Несколько минаевских переводов вошли в двухтомник переводов Большой серии «Библиотеки поэта», подготовленный в 1968 г. Е.Г. Эткиндом, а также в сборники «Золотое перо» (с нем., 1974), «Французские стихи в переводе русских поэтов XIX - XX веков» (1969; 2-е изд. - 1973), «Поэзия Югославии в переводах русских поэтов» (1976) и др. При этом в анализе минаевских переводов, особенно с немецкого, общими местами были упреки, во-первых, в «плохом знании иностранных языков», что само по себе не могло обеспечить качества переводов, содержащих вольности, домыслы и даже «искажения» оригиналов; во-вторых, в поспешности и небрежности, ибо Минаев занимался поденщиной, переводил много и преимущественно для заработка, не вычитывая и не редактируя свои тексты, относился к ним как к источнику дохода, с трудом справляясь с материальными недостатками; в-третьих, минаевские переводы стали восприниматься как совершенно устаревшие и непригодные для современных сборников и хрестоматий, неприемлемые для массовых изданий; они могут переиздаваться исключительно в научных целях, при анализе определенной эпохи в истории перевода.

Немногие работы посвящены отдельным переводам Минаева: это работы Д.Н. Жаткина о его переводах «Годивы» Теннисона и «Трагической истории доктора Фауста» Кристофера Марло; Я.И. Гордона и переводах Минаева из Гейне в книге «Гейне в России (1830-1860)» (Душанбе, 1973, с. 308-333); Ю.Д. Левина, который упоминает о нем в книге «Русские переводчики XIX в. и развитие художественного перевода» (Л., 1985). Минаев занимался также мистификацией. Д.Н. Жаткин говорил, что были случаи, когда к переводам Д.Д. Минаева не удавалось найти оригиналы, возможно, иногда он выдавал за переводы оригинальные произведения, желая преодолеть цензуру и провести их в печать.

Приведем полностью переводное стихотворение Д.Д. Минаева, которое предваряют посвящение «В. С. Курочкину» и эпиграф – строки из Иова на французском языке:

«L’adultere attend le soir, et se dit; Aucun oeil ne me verra; et il se сache le visage, car la lumiere est pour lui comme la mort. Job, ch. XXIV, v. 15—17».(Синодальный перевод: «16: В темноте подкапываются под домы, которые днем они заметили для себя; не знают света. 17: Ибо для них утро – смертная тень, так как они знакомы с ужасами смертной тени»).

Минаев разделил текст на шесть частей:

I

"Алоемь, миррою мой одръ благоухаетъ,
Душистый киннамонъ зд'есь воздухъ опъяняетъ,
Изъ ароматныхъ травъ коверъ у ногъ лежитъ,
Въ каменьяхъ, въ золоте чело мое горитъ...
Мой милый! Приходи для жаркаго привета!
Прийди и я твоя до самаго разсвета...
Супругъ мой далеко,— я жду тебя одна..."
Такъ ночью темною безумная жена
Въ тени немыхъ ветвей, съ открытой, плоской крыши
Звала любовника. Подъ кедромъ, въ узкой ниши
Открылась тихо дверь... опущенъ вновь запоръ...
Чу! шепотъ слыщится: "Вотъ непорочный взоръ,
Которымъ я смущенъ, коленопреклоненный!...
Чело твое — цветокъ долины благовонной,*
Дыханьемъ вешнихъ розъ манятъ твои уста,
Твой голосъ — музыка, любовь твоя чиста!
О, сбрось же ты съ себя блестящее уборы,
Сбрось ожерелья прочь,— ихъ ярче блещутъ взоры!
— "О, нетъ, мой милый, нетъ! Позволь мне поскорей
Рукою отряхнуть росу съ твоихъ кудрей:
Ведь для меня лицо твое оледенело...,
— "Но сердце — все въ огне! любовь меня согрела,
И я у ногъ твоихъ, смотрю въ твои глаза!..
Что мне опасности и холодъ, и гроза,
Когда я слышу здесь пленительный твой лепетъ
И  поднимаетъ грудь любви священный трепетъ."
— "Да, но постой, постой... чей это голосъ тамъ?
Я слышу звонкий шагъ по каменнымъ плитамъ..."
— "Не бойся, милая, полуночнаго звона:
Къ молитве сталъ звонить сынъ старца Аарона.
Что жъ ты бледнеешь такъ? Пусть поцалуй любви
Смиритъ волнение и жаръ въ твоей крови.
Отказомъ робости меня, мой другъ, не мучай:
Пусть первый стыдъ любви потухнетъ въ ласке жгучей..."
И смолкло все кругомъ въ глухой, полночный часъ,
И въ лампахъ бронзовыхъ огонь везде погасъ.

II

Когда лучами дня позолотились нивы
И на святой горе зеленыя оливы,
Когда верблюды шли, и пыльный караванъ
Несъ изъ чужихъ пустынь дары въ еврейский станъ,
И пастырь въ сединахъ, рукой раздвииувъ складки,
Смотрелъ изъ-за дверей простой своей палатки,
Какъ въ небЪ таяли ночная мгла н тЪнь,
И звалъ свою семью молитвой встретить день, —
Въ тотъ ранний часъ бежалъ любовникъ пресыщенный
Отъ бедной женщины, обманутой, смущенной.
Она сидитъ одна; на бледное чело
Уже раскаянье зловещее легло.
Ей жаль, что эта ночь промчалась слишкомъ скоро,
Ночь — соучастница безславнаго позора;
Она хотела бы, чтобъ длилась эта ночь
И не могла заря тьму долго превозмочь;
Но тьму развеяла румяная денница.,
И съ ужасомъ глядитъ вокругъ себя блудница.
Съ руками сжатыми, недвижна и бледна
 Отъ двери потайной не сводить глазъ она.
Казалось, смерть сама лицо ея сковала
И только лишь, порой, рыданье выдавало,
Что эта женщина не спитъ могильнымъ сномъ.
Такую грешницу ужъ виделъ разъ Содомъ,
Въ те дни, когда Творецъ разгневанный, карая,
Сжегъ огненнымъ дождемъ два неиавистныхъ края:
Защитою небесъ она пренебрегла,
Осилить тайнаго желанья не могла,
Чтобъ не взглянуть назадъ, откуда шла дорога,
И тайну разгадать карающаго Бoгa.
Но вдругъ она стоитъ... ей съ места не сойдти
И солянымъ столбомъ осталась на пути,
Лишь шелъ впередъ старикъ, нетронутый судьбою,
Но ужъ шаговъ жены не слышалъ за собою.

III

И такова была еврейка въ этотъ мигъ.
Но съ ней ребенокъ есть. За чемъ онъ къ ней приникъ?
Малютка ждетъ въ слезахъ и робостью волнуемъ,
Что мать къ нему придетъ, какъ прежде, съ поцалуемъ.
И къ ней подкрался онъ въ ребяческой тоске
И личико прижалъ къ сырой ея щеке.
Какъ сладко бы теперь раз целовать те губки!
Но сынъ напомнилъ ей о муже, о проступке...
Предъ теми сводами, предъ этимъ ложемъ сна,
Где тайна брачная была осквернена,
За чувство матери, несчастная, краснеетъ
И до невинныхъ усгъ коснуться не посмеетъ.
Хотела бъ говорить, излить любовь въ словахъ,
Но звуки замерли на трепетныхъ губахъ,
Лишь вздохъ болезненный вдругъ вырвался изъ груди:
Такъ предъ кончиною вздыхаютъ только люди.
Въ душе ея теперь—лишь сграхъ немой и стыдъ:
Малютку оттолкнувъ, къ дверямъ она бежитъ,
Но, изнуренная, безсильная, упала...
Такъ статуя, порой, спадаетъ съ пьедестала.

IV

Изъ Тира въ тотъ же день черезъ зеленый валъ
Тамъ путешественникъ богатый проезжалъ.
Довольство путника усталаго не скрыто:
И кони кровные, и въ пышныхъ тогахъ свита,
Склонивши голову шли тихо лошаки,
На спинахъ ихъ лежатъ огромные тюки
Товаровъ и богатствъ, восточныхъ тканей груды;
Лениво двигались усталые верблюды
Подъ крики вожаковъ, и молча шли вокругъ
Подъ ношей пурпура двенадцать черныхъ слугъ.
И странникъ говоритъ: теперь, моя СеФора,
Ты думаешь о томъ: "Мой мужъ вернется-ль скоро?
Ты плачешь съ шепотомъ: "Онъ отъ меня далекъ!
Уже краснеетъ степь, уже зарделъ востокъ,
Но все еще нейдетъ, желанный мой, изъ Тира..."
Но будешь ты со мной, вздыхать забудешь cиpо,
И я тогда скажу: "Дары мои бери!
Вотъ пурпуръ для тебя, шелки и янтари,
Вотъ ткани нежныя, ковры и опахало,
А вотъ и зеркала,— ты ихъ давно желала."
Такъ путникъ говорилъ и, обогнавъ толпу,
Глазами сталъ искать знакомую тропу.

V

Въ дни праздниковъ большихъ, шумя вдоль по дороге,
Еврейская толпа стремится къ синагоге.
Тамъ дети, старики бредутъ рука съ рукой;
Полны раскаянья, убитые тоской,
Не въ силахъ затаить ни слезъ, ни муки тайной,
Проходятъ женщины походкою печальной.
И плачущий слепецъ, съ дырявою сумой,
И прокаженный рабъ, разслабленный, больной, —
У ногъ Спасителя все ищутъ исцеленья
И громко шлютъ ему свои благословенья.
Онъ, иеимущихъ царь, всемъ руку простиралъ
И всюду чудеса въ народе расточалъ
И съ чистыхъ устъ его пророчества слетали.
Онъ съ человечествомъ делилъ его печали,
Онъ братьями считалъ убогихъ бедняковъ.
Семья простыхъ людей — его учениковъ,
Которыхъ увлекла чарующая сила,
Вследъ за Учителемъ почтительно ходила:
Въ божествеиныхъ лучахъ всегда сверкало имъ
Чело Спасителя сияньемъ не земнымъ.

VI

Кругомъ толкаема толпою раздраженной,
Съ косой, распущенной по шее обнаженной,
Явилась женщина, цепями обвита,
И брошена къ ногамъ безмолвнаго Христа.
При общемъ ужасе и ропоте народномъ,
Сбирались книжники, и въ гневе благородномъ
Сказалъ одинъ изъ нихъ: "Учитель! вотъ жена,
Вотъ эта женщина была обольщена!
За этотъ гнусный грехъ суди ты дочь позора,
Какъ повелелъ законъ!" И въ страхе приговора
Она глядитъ вокругъ, и словно ищетъ взглядъ
Вблизи знакомыхъ лицъ, но съ бешенствомъ кричатъ
Въ толпе озлобленной: "Впередъ, впередъ за нами!
Блуднице казнь и смерть! Побить ее камнями!"
Немеетъ женщина, роняя капли слезъ,
Но вдругъ передъ толпой уста раскрылъ Христосъ:
"О, пусть же тотъ изъ васъ, кто праведенъ для казни
Подниметъ первый здесь свой камень безъ боязни!"
Сказалъ — и со стыдомъ отхлынули жиды,
И разбрелись безъ словъ смущенные ряды,
А онъ сиделъ одинъ съ божественной тоскою
И на песке чертилъ опущенной рукою
Слова, которыхъ смыслъ, загадкой стали намъ,
Понятенъ только былъ ему, да небесамъ.
Когда онъ поднялъ вверхъ пророческое око.
Толпа еврейская была уже далеко.

Сохранив структуру, чередование рифм и ритм александрийского стиха, Д.Д. Минаев следует за текстом Виньи. Его перевод по смыслу максимально приближен к оригиналу. Ульяновский краевед и литературовед Жорес Александрович Трофимов,  подробно исследовав биографию и окружение Дмитрия Дмитриевича Минаева, утверждал в документальном очерке «Д. Д. Минаев и Симбирск» (издан в 1989 г.), что именно французский язык (в отличие от немецкого и английского) Минаев знал превосходно:   «свободно читал и изъяснялся на нём, что во многом определило его глубокий интерес к классической и современной французской поэзии и позволило впоследствии делать блистательные поэтические переводы» (Трофимов 1989). Список французских авторов, которых он переводил, самый обширный: О. Барбье, Ш. Бодлер, А. Виньи,* В. Гюго, П. Дюпон, Л. Колэ, А. Мюссе и Ж. Б. Мольер. Несколько трудоемкими были эти переводы, говорят такие факты. Драма В. Гюго «Рюи Блас», появившаяся в февральской книжке «Дела» за 1868 год, заняла 208 страниц, а его же драма «Эрнани» в мартовской книжке того же журнала заняла 100 страниц. Но это может быть результатом цензурных правок и урезаний, других особенностей дореволюционных изданий. Данный пример часто приводится в исследованиях по истории журналистики и книжного дела, чтобы проиллюстрировать шрифтовые и форматные особенности. Разный кегль шрифта, межстрочный интервал или добавление критических предисловий могут повляють на объем страниц, отчего одна драма заняла в два раза больше страниц, чем сопоставимая по объему другая. В журнале «Дело» (издаваемом Г. З. Елисеевым и Н. В. Благосветловым), где часто печатался Д.Д. Минаев, тексты зарубежных авторов часто подвергались урезанию или, наоборот, искусственному растягиванию за счет комментариев, чтобы обойти цензурные лимиты для бесцензурных объемов (Бенин М.А. Журнал "Дело" (1866-1888): Указатель содержания. Вып. 1. СПб., 1993).

Как бы то ни было, далеко не все Минаев переводил безукоризненно, что-то было сделано наспех, что-то выглядело сырым и недоработанным, что-то писалось ради забавы. Минаев был не из тех авторов, которые подолгу шлифуют слог. У него есть проблемы с размером, но это его манера, его подход к переводу. Но рифма у него - это рифма мастера. Заметно, что он не мучается, ища рифмы. «Виртуозный версификатор, М[инаев] всю жизнь занимался поэтич. переводами, хотя, как было известно в его окружении, плохо знал языки: "как же он переводит в таком случае - это его тайна!" (письмо М. И. Семевского. 1866. - "Былое", 1925, № 6, с. 41; о работе М. с прозаич. подстрочниками поэтич. текстов писао Либрович С. Ф. (На книжном посту. П.- М., 1916, с. 214-16, 223, 226). Другой автор напоминает: «Будучи противником дословного перевода, он часто слишком вольно обращался с подлинником, иногда изменял оригинал до неузнаваемости [см.: Левин Ю. Д., Рус. переводчики XIX в. и развитие худож. перевода. Л., 1985, с. 179. 207; Гордон Я. И., Гейне в России (1830-1860). Душанбе, 1973, с. 308-33], что вызывало недовольство и насмешки рецензентов» (Майорова 1999). Однако исследователь-краевед Трифимов установил, что фундамент великолепного владения французским языком был заложен ещё в Симбирске, благодаря матери поэта, Елизавете Ивановне, а также за счёт интенсивных гуманитарных занятий во время обучения в Дворянском полку, где Минаев выделялся среди сверстников своей начитанностью и языковым чутьём.
 
Виктор Петрович Буренин назвал свой перевод «Грешница. Поэма Альфреда де Виньи», также в качестве эпиграфа предпослав ему строки из Иова на французском языке: «L'adultеre attend le soir, et se dit: Aucun oeil ne me verra; et il se cache le visage, car la lumiеre est pour lui comme la mort. Job, ch. XXIV, v. 16-17».

Буренин поделил текст стихотворения на пять частей, тогда как у Виньи стихотворение делится на четыре части.
   
 I    

"Благоуханьемъ дивнымъ мирры
"Мой одръ роскошный надушонъ,
"Съ ковровъ струится нардъ Пальмиры
"И ароматный киннамонъ;
"Я золотою діадимой
"Чело в;нчала; въ тишин;
"Приди, мой юноша любимый,
"Въ ложницу пышную ко мн;.
"Сегодня мужъ ушелъ далеко:
"На лож; н;ги у меня
"Почій, пока лазурь востока
"Не заал;етъ блескомъ дня!"
Такъ съ плоской кровли, въ ароматной
Т;ни склонившихся деревъ,
Раздался зовъ ея чуть внятный,
Но былъ услышанъ этотъ зовъ:
Въ тьм; ночи юноша счастливый
Прокрался къ ней черезъ порогъ,
И кедръ рукою торопливой
Она замкнула на замокъ;
И тамъ, гд; въ потаенной с;ни
Блест;лъ р;зьбою кипарисъ,
Онъ н;жно обнялъ ей кол;ни
И ихъ лобзанія слились...
   
"Любви сіяньемъ озарили
"Лучи твоихъ очей мой взглядъ,
"Твое чело б;л;е лилій,
"Уста слова любви струятъ,
"Какъ будто розы ароматы!
"О сбрось съ себя одеждъ нарядъ –
"И безъ уборовъ хороша ты!
- Помедли, милый: капли росъ
Рукою н;жною отру я
Съ твоихъ увлаженныхъ волосъ;
Дыханьемъ жаркимъ поц;луя
Согр;ю юное чело,
Что подъ ночною мглой застыло...
- "О лучше-бъ ты охолодила
"То пламя, что во мн; зажгло
"Мятежныхъ ласкъ твоихъ желанье!
"Любви созр;ли грозды; я
"Касаюсь къ нимъ, и трепетанье
"Ихъ чувствуетъ рука моя –
"Дай мн; вкусить отъ наслажденья,
"Не отдаляй желанный мигъ!
- Постой Откуда этотъ крикъ
И звукъ шаговъ?...– "То звонъ моленья
"Полночнаго - О не бл;дн;й,
"Напраснымъ страхомъ грудь волнуя,
"И страстнымъ жаромъ поц;луя
"Смири огонь любви моей,
"И пусть замретъ отказа ропотъ
"Въ твоихъ устахъ!"
И въ смутный шопотъ
Слились слова любви.... Огни
Въ лампадахъ бронзовыхъ блеснули
Въ посл;дній разъ, и потонули
Лучи ихъ бл;дные въ т;ни.
   
II

Въ тотъ часъ, какъ розовымъ отливомъ
Восходъ вершины горъ облекъ,
И къ зелен;ющимъ оливамъ
Коснулся утра в;терокъ,
Въ тотъ тихій часъ, когда верблюды
Усталой поступью, въ пыли
Склонясь подъ вьюками, несли
Пустыни дань сынамъ Іуды,
Въ тотъ часъ, какъ б;лый свой шатеръ
Пастухъ открылъ, и бросилъ взоръ
На небо, и, зв;зды разсв;та
Лучъ бл;дный встр;тивъ, гимн; прив;та
Къ св;тилу В;чному простеръ, –
Въ тотъ часъ любовникъ пресыщенный
Ее покинулъ, и бл;дна
На лож;, н;гой изступленной
Измятомъ, поднялась она.
Ей страшенъ блескъ луча дневного;
Она желаетъ, чтобъ сошла
Надъ нею тьма ночная снова
И скрыла стыдъ ея чела
Отъ блеска солнца золотого!
Какъ трупъ она недвижна, взглядъ
Приникъ въ тоск; къ дверямъ ложницы,
И только слезы на р;сниц;
О мук; сердца говорятъ...
Такой казалася въ день оный
Содома гр;шная жена,
Когда съ небесъ воспламененный
Лилъ дождь, и бурная волна
Сносила б;шенымъ потокомъ
Твердыни храмовъ и дворцовъ
Проклятыхъ Богомъ городовъ.
Хот;лось-ли ей грустнымъ окомъ
Въ посл;дній разъ послать прив;тъ
М;стамъ, знакомымъ съ д;тскихъ л;тъ,
Иль воли Бога неизв;стной
Постигнуть тайну жаждалъ взглядъ –
Но обернулася назадъ
Она, презр;въ зав;тъ небесный;
И неподвижно замерла
Ея нога въ посп;шномъ б;г;,
И заб;л;лись, будто въ сн;г;,
И ликъ и локоны чела.
И Лотъ дрожащею стопою
Идя къ Сегору, полный мукъ,
Не слышалъ больше за собою
Ея шаговъ замолкшій звукъ....
* * *
Роняя слезы изъ очей,
Она сидитъ на смятомъ лож;;
И вотъ, пришелъ ребенокъ къ ней;
Рыданьемъ матери своей
Смущенный, онъ заплакалъ тоже,
Кудрявой головой приникъ
Къ ея кол;нямъ, и тоскуя,
Боится онъ для поц;луя
Приблизить въ ней свой милый ликъ.
Какъ сладки были ей донын;
Младенца ласки и любовь!
Она узнать ихъ хочетъ вновь,
Но взоръ остановивъ на сын;,
О муж; вспоминаетъ вдругъ,
И на лиц; ея испугъ
Ложится бл;дностью... Ужели
Она осм;лится ласкать
Его дитя на той постели,
Въ поко; томъ, гд; отзвучать
Лобзанья ночи не усп;ли?...
Увы, невиннаго чела
Младенца гр;шными устами
Она коснуться не могла;
Хот;ла н;жными словами'
Его ут;шить: замеръ звукъ
Въ ея груди; она вздохнула,
Какъ будто въ мигъ предсмертныхъ мукъ,
И вдругъ ребенка оттолкнула;
Стыдомъ и ужасомъ полна,
Въ порыв; дикомъ съ ложа встала,
Пошла къ дверямъ и тамъ упала,
Какъ бездыханный трупъ бл;дна!
   
III

Въ тотъ день, съ ограды городской,
Былъ вид;нъ караванъ богатый,
Державшій къ Тиру по;здъ свой:
Подъ тяжкимъ вьюкомъ полосатый
Онагръ склонялся; весь въ пыли
Б;жалъ верблюдъ, испуганъ крикомъ
Погонщика, и, смуглы ликомъ,
Рабы, чело склонивъ, несли
Багрецъ и шелкъ; и съ ними рядомъ
Скакалъ на взмыленномъ кон;
Ихъ господинъ. Веселымъ взглядомъ
Завид;въ городъ въ сторон;,
Онъ говорилъ: "Теперь Зефора
Ждетъ мужа, взглядъ уставивъ въ даль,
И на лиц; ея печаль,
И въ сердц; дума: – "Н;тъ, не скоро
"Вернется онъ; давно туманъ
"Разв;янъ солнцемъ надъ пустыней,
"Но изъ-за дали темносиней
"Не вы;зжаетъ караванъ..."
И выб;житъ она далеко
Ко мн; на встр;чу, и тогда
Я ей скажу: "Склони сюда
"Блестящее весельемъ око –
"Вотъ тканей шелкъ, цв;тной коверъ,
"Вотъ сталь, которой отблескъ чистый
"И ликъ твой отразитъ и взоръ,
"Вотъ жемчугъ и янтарь златистый..."
Такъ говорилъ онъ, и съ высотъ
Сіона узкою тропою
Съ;зжалъ, коня ускоривъ ходъ...
   
IV

Евреи шумною толпою
Въ день праздника б;гутъ во храмъ:
Молва прошла – предстанетъ тамъ
Пророкъ, великій чудесами;
Ц;литъ онъ силой словъ святыхъ
Разслабленныхъ, н;мыхъ, сл;пыхъ,
Ув;чныхъ, мучимыхъ б;сами;
Къ нему идутъ со вс;хъ сторонъ
И старцы скорбные и жены;
И сонмомъ нищихъ окруженный,
Ко вс;мъ являетъ милость онъ.
По городамъ, по дальнимъ селамъ,
Съ толпой своихъ учениковъ
Проходитъ онъ, царь б;дняковъ,
Съ челомъ, од;тымъ ореоломъ
Небесной славы, и зоветъ
Къ себ; святой любви глаголомъ
Рабовъ и страждущій народъ –
   
V

За кудри юнаго чела
Толпа во храмъ приволокла
Жену преступную. Съ слезами
Въ очахъ опущенныхъ, бл;дна,
Передъ Христомъ стоитъ она,
Отягощенная ц;пями.
Вокругъ сонмъ книжниковъ с;дыхъ;
Въ устахъ ихъ осужденья слово,
Укоръ въ жестокомъ взор; ихъ,
И говорятъ они сурово:
"Равви! вотъ женщина: она
"Виновна и уличена
"Въ гр;х; преступномъ съ любод;емъ;
"За гр;хъ тотъ смерть присуждена
"Въ закон;, данномъ Моисеемъ."
И, возбужденная судомъ
Безжалостнымъ, толпа каменья
Хватаетъ и кричитъ: "убьемъ,
"Убьемъ ее за преступленье!"
Внимая грозный смерти крикъ,
Съ отчаяньемъ въ безумномъ взгляд;,
Напрасно обращаетъ ликъ
Жена съ мольбою о пощад;,
Напрасно льетъ потоки слезъ –
   
И на нее воззр;лъ Христосъ
И, кротостью небесной полонъ,
Къ толп; простеръ святой глаголъ онъ:
"Пусть тотъ, кто чуждъ гр;ха межъ васъ
"Подниметъ первый длань для казни
"И броситъ камень безъ боязни."
Сказалъ - и, грустью омрачась,
Задумчиво къ земл; склонился
И сталъ на ней чертить перстомъ
Слова безв;стныя... Смутился
Сонмъ книжниковъ и со стыдомъ
Изъ храма тихо удалился....
                В. Буренинъ.

В первой части переводного стихотворения идет повествование о тайном свидании Зефоры (Сефоры); во второй – о раскаянии грешницы; в третьей – о возвращении домой купеческого каравана, хозяином которого является супруг Зефоры; в четвертой – о чудесах исцеления Христом больных и страхдущих, в заключительной пятой части – о фарисеях, требующих смертного наказания прелюбодейки и о ее прощении после заступничества Иисуса Христа.

Вывод. Таким образом с полным основанием можно считать поэта 1840-х гг. Якова Щеткина первым переводчиком этого стихотворения Виньи. Иногда поэт, особенно в начале стихотворения, очень близок к тексту «Изменницы», переводит почти построчно и отдельные строки живо напоминают оригинальное стихотворение, другие значительно семантически отличаются от него. Перевод Буренина значительно приблизился к тексту Виньи и обозначен как его перевод, однако несоблюдение формы и формальных признаков французского александрийского стиха, которым написана «Изменница», ритмики и размера, принятых в русской системе стихосложения и обычно требуемых при его переводе, дают нам право считать стихотворение Буренина вольным переводом.

Примечания:

* Д.Д. Минаев перевел из Виньи несколько поэм и стихотворений. Вот их список:

1. Лунатик / А. де Виньи (С. 28–30); Марион Делорм / Гюго; Чайльд-Гарольд (фрагменты), Манфред, Беппо. Венецианская повесть / Байрон //Тангейзер. Гейне и др., пер. Д.Д. Минаева // Думы и песни Д.Д. Минаева и юмористическия стихотворения Обличительнаго поэта (Темнаго человека) [Текст]. СПб: Типография В. Головина, 1864;
2. Бал /Виньи (С. 385–400); . Песни и поэмы / [Соч.] Д.Д. Минаева. СПб: тип. Деп. уделов, 1867, [6], 350, III с.; 21. C. 109–116;
3. Блудница. Железная маска / А. де Виньи, пер. Д.Д. Минаева // В сумерках: Сатиры и песни / [Соч.] Д.Д. Минаева. СПб: В.И. Аристов, 1868. 333 с. (C. 137–143; 144–153);
4. Потоп / А.де Виньи, пер. Д. Минаева // Отечественные записки. Т. 187. 1869.
5. Потоп / А. де Виньи, пер. Д.Д. Минаева // Минаев Д.Д. На перепутье, новые стихотворения и Либерал, комедия в пяти действиях СПб: К.Н. Плотников, 1871. [4], 524 с. 21. (С. 104–128).
6. Моисей / А. де Виньи, пер. Д. Минаева // Еврейская библиотека. Т. З, 1875, (С. 3–8);
7. Моисей / А. де Виньи, пер. Д.Д. Минаева // Минаев Д.Д. Чем хата богата: Песни и рифмы / [Соч.] Д.Д. Минаева. Санкт-Петербург: тип. Ф.С. Сущинского, 1880. 380 с. разд. паг.; 20. (С. 49–55).
8. Дочь Иеффая / А. де Виньи, пер. Д. Минаева // Еврейская библиотека. Т. 4. 1878. (С. 125–128).

Из А. де Мюссе и В. Гюго:

Мюссе А. Последняя песня ("Меня давно предчувствие томит"); пер. Д.Д.Минаева // Дело. 1871. № 10. С. 36.
Мюссе А. Сон Августа: Драматическая фантазия ; пер. Д.Д.Минаева // Дело. 1871. №12. С. 80-95.
Подборка переводов Д.Д. Минаева из Виктора Гюго (1872. №8. С. 79-93).

Дополнения

Изменница
Т.Н. Жужгиной-Аллахвердян

ИЗ БИБЛЕЙСКОЙ ДРЕВНОСТИ

ИЗМЕННИЦА
I
«Моя постель хранит тепло и сладость мирры,
Пропитан воздух нардом из Пальмиры,
Корицы запах от ковров моих стоит,
На лбу моем блестит во злате лазурит,
И в день торжественный святого приношенья
Пьяна я буду от любви и наслажденья.
Где ты, возлюбленный? Приди скорей ко мне!
Предстану я перед тобою не во сне,
Супруга дома нет – он далеко отсюда,
Вот счастье нам с тобой опять явилось чудом!»
И кавалер, открыв таинственный затвор,
Сплетал из слов любви затейливый узор:
«Твой голос неги полн и словно звон хрустальный,
Глаза горят огнем, но как чисты кристально!
Лицо светлей лилей в долине томных грез,
А яркие уста, что пламень жгучих роз».
Под сенью знойных крыш, в прохладе апельсина
Она на тайный вход кивнула господину.
– «Сними скорей убор и ожерелья – прочь!
Ах, нет, не торопись! Пускай остынет ночь...»
– «На волосах роса!.. Моя рука намокла...
Заждался ты меня, чело твое продрогло!»
– «Не страшен холод мне – огонь в груди моей,
И сердце от любви стучится все сильней!
Ты снова вся дрожишь, боишься наказанья?
Я рядом, я с тобой, прекрасное созданье!
Ты думаешь, мой свет, нам могут помешать,
Плоды в саду любви неистовой сорвать?»
– «Ты слышишь звук шагов на каменной дороге?
Взывает кто-то там и кличет о подмоге?»
– «То Аарона сын звонит, к  ночной молитве звон,
Ты побледнела вдруг, из сердца рвется стон.
Прижми уста к моим, любовь их успокоит
И поцелуя жар из сердца страх изгонит».

Все смолкло, пурпур уст снимал с души запрет,
И в медных фонарях погас неровный свет.
II
Как только луч упал на золотые нивы,
И осветил Нево и заросли  оливы,
Верблюдов караван усталою ходой,
Неся тяжелый груз, направился домой.
Последняя звезда на небе угасала,
Из своего шатра, отбросив покрывало,
Пастух зовет семью встречать зари восход
И гимн Всевышнему торжественно поет;
Любовник молодой, устав от наслажденья,
Торопится домой, а жертва преступленья
Осталась вновь одна, как воск, бледна она,
В сомнениях сидит, в тоску погружена,
Забыться силится, но тщетная попытка,
С рассветом боль сильней и нестерпимей пытка.
Хотела бы она все повернуть назад,
Меж сердцем и умом искоренить разлад.
Дрожит жена, дивясь, как страшно и убого,
И пусто на душе, где места нет для Бога...
Она как труп бела – ей нет пути назад,
На потайной двери застыл тревожный взгляд.
Так Лотова жена из грешного Содома,
Беспечно преступив порог родного дома,
Соблазну поддалась, забыла про запрет
Не видеть этих мест, куда возврата нет,
Но находясь в плену бессмысленной гордыни,
Задумала она узнать секрет твердыни,
Когда народ предстал пред зрелищем Суда
И волей Божией низверглись города.
Застыли ноги вдруг – путь прегражден десницей,
И суждено ей в столб соляный превратиться;
Шагов  жены своей не слышал с этих пор
Старик-мудрец, стопы направивший в Сигор.

Так холодно чело неверной иудейки.
Но чье дитя стоит вблизи прелюбодейки?
То плачет, слыша стон, то  жестом манит сам
И просит поцелуй,  обычный по утрам;
Навстречу ей шагнув нетвердою стопою,
Застенчиво припал к ее щеке щекою.
Как детский поцелуй еще  вчера был мил!
Сегодня сына взгляд ее остановил,
Послышались ей вновь слова любви презренной,
Где все проникнуто супружеской изменой –
Кровать и стены, и священный дома свод,
Глазами сына муж как будто бы зовет.
И вздрогнула она, вся от стыда краснея
И детские уста поцеловать не смея,
Хотела дать ответ, но голос в тот же час,
Приглушенный, затих и медленно угас,
И вздох последовал за затухавшим словом,
Как тот последний стон над мертвенным покровом.
Мать, сына оттолкнув, – тот замер, изумлен, –
Наполнилась стыдом, о как не сносен сон!
Она открыла дверь и замертво упала,
Как  будто статуя свалилась с пьедестала.
III
Кто в этот день ходил  на пограничный вал,
Мог видеть: караван из Тира выступал,
И  свита, кони – все  твердило о богатстве
Его хозяина; в полосчатом убранстве,
Под тюком сгорбившись, устало мул поник,
Качаясь, брел верблюд, за ним шел проводник,
И все двенадцать слуг спускались вниз просёлком,
Склонив свое чело под пурпуром и шелком;
«Моя Сефора, –  вслух купец проговорил, –
Взглянув на горизонт, останется без сил 
И молвит вся в слезах: “Муж все еще далёко,
Уж новый день настал и солнышко высоко!
Дорога тирская по-прежнему пуста…”
Но бросится ко мне, завидев,  неспроста
Скажу я ей тогда: "Вот – радости отдайся!
Все это для тебя,  в шелк, в пурпур наряжайся.
Здесь мягкие ковры, янтарь, прозрачный газ,
Стальные зеркала, приятные для глаз"».
Сказав, он преступил границу перегона –
Извилистой стены священного Сиона.

IV

Евреи в день святой спешили в светлый храм,
Гудел поток людей – повсюду шум и гам: 
Роптал и стар, и млад, и женщины рыдали,
В молитвах и слезах несчастные алкали,
Кто язвой поражен, кто болью роковой,
Стенающий слепец, трясущийся хромой,
Больной проказою, святой земле противной,
А те, кто от беды рукой избавлен дивной,
У ног Спасителя простерлись трепеща.
В нужде рожденный царь жил с людом сообща,
Рука его добро и чудо совершала,
И голос возвещал, собрав людей немало:
Он с ними разделил все тяготы с тех пор,
Как к бедняку пришел нужде наперекор.
Его ученики, достигшие познанья,
С рожденья грубые, но сильные призваньем,
Шли молча рядом с ним, другие шли вослед,
Его серьезный лоб струил Небесный свет.

Шумит народ, толпа волнуется, клокочет. 
Вот женщину ведут, за волосы волочат,
Остановились все: она стоит в слезах,
Поднять не может рук, закованных в цепях.
Сын Человеческий молчит; но в беспорядке,
Грех осудив ее и не сдержав нападки,
Толпятся книжники; из них один вперед
Выходит: «Господин, судите грех, ведь тот,
Кто клятву преступил и с тем на месте схвачен,
Ответить должен по закону, не иначе».
Несчастная ждала, лишь провела сначала
Глазами по рядам – кого-то там искала,
Кровавая толпа взывала, подступив.
 «Изменница она! – кричали, окружив, –
«Камнями закидать! Ее любовник –  мертвый!»
Заплакала жена. –  С рукою распростертой
К ним Судия идет: «Коль так она плоха,
Пусть камень бросит тот, кто прожил без греха».
Сказал и отошел от группы иудеев,
Те смолкли, устыдясь, и, медленно редея, 
Распались их ряды, а он своим перстом
Стал знаки на песке чертить – был незнаком
Язык тот, иногда на Небесах мелькая...
Но площадь перед ним была уже пустая.

Примечания

*Т. е. вошел в черту Иерусалима. Из трёх стен, окружающих Иерусалим, стена Сион – древнейшая. По Библии, это одна из гор Иерусалима и древняя крепость Иевусеев (И. Нав 15:63), которую взял Давид и сделал главной крепостью «города Давида» (2 Цар. 5: 6–7, 9; 1 Пар. 11: 4–5).
Сигор – небольшой библейский город царя Белы (Быт. 14:2), один из пяти городов содомского пентаполя (пятиградия), сохраненный Богом для старого Лота, куда тот пришел после разрушения Содома (Быт. 19: 22–25). По преданию, любопытная жена Лота превратилась в соляный столб: «Жена же Лотова оглянулась позади его и стала соляным столпом» (Быт. 19:26).


Перевод Т. Н. Жужгиной (Аллахвердян) //



Литература и источники

1. Берг Н. Легенда верхних лужичан // Русская беседа. 1857. № IV. Кн. 8. С.84.
2. Буренин В. П. Грешница // Вестник Европы. Журнал истории, политики, литературы. Третий год издания. Т. V. СПб, 1868. С. 146–153.
3. Гинзбург Л.Я. «Библиотека для чтения» в 1830-х годах. О. И. Сенковский // Очерки по истории русской журналистики и критики. Т. I. Л.: ЛГУ, 1950. С.324–341.
4. Двинятин Ф. Н. Поэтическая традиция – Топика – Интертекстуальность // Интертекстуальный анализ: принципы и границы; под редакцией А.А.Карпова, А. Д. Степанова. СПб: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2018. С. 80–92.
5. Майорова  О. Е. Русские писатели. 1800-1917. Биографический словарь. Т. 4. М.: Большая Российская энциклопедия, 1999.
6. Минаев Д. Блудница. Поэма А. де Виньи // Русское слово. 1864. № 6. Отд. I. С.275.
7. Трофимов, Ж. А. Д. Д. Минаев и Симбирск: докум. очерк. Саратов: Приволж. кн. изд-во, 1989.
8. Щеткин Я. А. Торжество раскаяния // Библиотека для чтения, 1841. №11. Отд. I. Т. 49. С. 6–10.
9. Эткинд Е. Российская интеллигенция: два поколения // Эткинд Е. Барселонская проза. Харьков: Права людини, 2013.
10. Эткинд Е. Русские поэты-переводчики от Тредиаковского до Пушкина. Л.: Наука, Ленингр. отд., 1973.
11. Ямпольский И. Г. Сатирич. журналистика 1860-х м. Журнал рев. сатиры «Искра» (1858-1873). М., 1964.
12. Ямпольский И. Г. Середина века. Очерки о рус. поэзии 1840-1870-х гг., Л., 1974.
11. Янссен-Фесенко Т. А.  Перевод как вербальная реальность сознания // Гермес. Научно-художественный сборник; сост. А.Н. Злобин. Саранск, 2009. С. 72 – 78.
12. Vigny A. de. La Femme adultеre // Vigny A. de. Oeuvres. Paris, 1829.