Пять пророчеств Нострадамуса - 5

"Пять пророчеств Нострадамуса - 4"  http://proza.ru/2026/07/09/1801

14 АПРЕЛЯ 1908 г.

Пасхальное празднование продолжается. С самого утра у Асмусов стали  готовиться к приему гостей. Приглашенных больше двух десятков. Некоторые старые друзья должны были  подъехать из Москвы. Особое внимание, конечно, праздничному столу. Проходя через залитую бледными солнечными лучами столовую, я любовалась парадно расставленными треугольниками творожной пасхи и боярскими шапками пряно пахнущих куличей. Между ними – тяжелые фаянсовые вазы с благоухающими гиацинтами невероятных феерических расцветок и блюда с яркими по-ярморочному раскрашенными яйцами. Прочая снедь ожидала своей очереди на кухне, где ее распаковывали и сервировали официанты во фраках, специально приглашенные из «Эрнеста».

Около полудня, когда петербургские гости уже собрались в гостиной, послышался звонок. Мы с Фимой как раз оказались рядом с прихожей и могли наблюдать, как лакей встречает двух новых гостей. Первым был Лев Гурский. Почему-то я не ожидала увидеть его в компании друзей Асмусов. Не скрою, что эта неожиданность оказалась для меня приятной. Руку, которую я протянула для рукопожатия, он поцеловал.
- Вы быстро осваиваетесь в свете! – заметил Гурский. – Куда бы я не пришел, вы везде играете роль хозяйки.

Конечно, это была шутка. Но я почувствовала себя неловко, словно действительно на что-то пыталась претендовать. К счастью, настоящая хозяйка, Эльза Францевна, уже спешила навстречу гостям.

Отвлеченная Гурским, я поначалу не обратила внимания на его спутника. Он разговаривал в это время с Фимой. Оказалось, они близкие соседи – живут в одном доме на Арбате. Этот давний знакомый Генриха Антоновича – профессор древнеримской истории  в Московском университете Богдан Архипович Кривенков. Электрическая лампочка в прихожей достаточно тусклая. И я не сразу, а как-то постепенно различила его лицо. Сначала – резко опущенные темно-рыжие усы, затем – чисто выбритые, худые, бледные щеки. И лишь потом – большие серые глаза под тяжелыми веками и взгляд – благожелательный и застенчивый. Что-то отвечая на вопросы Фимы, он снял шляпу. Открылся высокий широкий лоб.

За праздничным столом я сидела между Татой и Фимой. Место Кривенкова оказалось напротив, и я смогла лучше его разглядеть. На вид профессору лет 45. Если вдуматься, не так уж и много, однако во всем его облике чувствуется усталость, как будто его гнетет бремя прожитых лет и не свершенных дел. Во все время праздничного обеда он смотрел прямо перед собой, почти не участвуя в общем разговоре и вообще производил впечатление человека замкнутого и малообщительного Фима тихонько сообщила мне, что первая жена Кривенкова пять лет назад неожиданно умерла от острой сердечной недостаточности. От этого брака остались  дочь (которая учится сейчас в старших классах гимназии) и сын  (он немногим старше Сени, ее собственного сына). Прожив около года вдовцом, профессор женился во второй раз на девушке из духовного сословия и чуть ли не вдвое моложе его самого. Она родила ему вторую дочь. Но, насколько Фима может судить, подлинной близости между супругами так и не возникло. История обычная, но меня она почему-то тронула.

По завершении обеда многие мужчины и некоторое число дам (Фима в их числе) перешли в небольшую комнату рядом с гостиной, которую Эльза Францевна объявила курительной. Нора и Тата исполняли какие-то поручения матери. Я осталась одна. В ожидании подруг взяла с полки и стала разглядывать семейный фотоальбом Асмусов. В это время ко мне подошел Гурский.

- После хлопотливого четверга на Страстной, - заметил он, -  интересно наблюдать, как вы коротаете время, не зная, чем себя занять.

- Наверно, так и положено проводить вакации, - сказала я. – По правде говоря, без привычных обязанностей я порою теряюсь. Чувствую себя прогульщицей, улизнувшей с урока, но понимающей, что ее за это не похвалят.  У вас бывало такое чувство?
- Нет, - ответил Гурский. – С тех пор, как достиг совершеннолетия и вступил в права владения наследством, доставшимся от тётушки, я всегда делал только то, что хотел. В юности меня влекли механика и электротехника. Поэтому я не считаю напрасными годы, проведенные в Императорском техническом училище. Хотя карьера инженера на каком-нибудь из наших больших заводов меня никогда не соблазняла.
Заполучив диплом, я избрал поприще свободного художника и около года усиленно упражнялся в живописи. Но любой сюжет казался мне мелким, истертым, вторичным. Какой смысл оттачивать технику? Ведь писать лучше, чем Рафаэль все равно не получится. Подлинное искусство не в умении изображать то, что видят все, а в способности показать то, чего не различают другие.  Надобно совершенствовать не руку, а зрение. И главное тут – смена впечатлений. Придя к такому заключению, я бросил все и уехал странствовать по свету.

- Звучит волнующе! – призналась я. – Скорее всего, у меня никогда не будет такой возможности. Заглядывая вперед, вижу только бесконечную чреду однообразных дней, заполненных трудом ради куска хлеба. Возможно, мне придется похоронить себя в убогом заштатном городишке, обучая французскому какую-нибудь купеческую дочь. Если, конечно, ее отец сочтет меня достойной звания гувернантки.

- Вряд ли вы сами верите в то, что говорите, - возразил Гурский. – Но даже в том случае, если ваша жизнь сложится таким образом, поверьте, вы ничего не потеряете. Чреда однообразных дней подстерегает всех, кто ищет внешних впечатлений, какой бы путь они ни избрали. Подлинно разнообразный мир – это только мир внутренний.
- Мне кажется, вы противоречите сами себе, - рассмеялась я.

- Разумеется, противоречу! – серьезно проговорил Гурский. – Ведь, что такое развивать свою личность? Это значит, постоянно вступать в противоречие с собою прежним. Хотите узнать, что мне открылось за годы странствий? Чем  дальше вы от благ цивилизации, тем скучнее ваша жизнь. И нигде не бывает столько однообразных дней, как во время путешествия по дикой стране. Вы можете проехать сотню миль, постоянно наблюдая одну и ту же набившую оскомину полупустыню. А когда доберетесь до какого-нибудь экзотического  города, главной радостью для вас будут чистые постели с белыми простынями, завтрак за столом, покрытым скатертью, книги и возможность сладкого отдыха. Все, кто интересуются моими путешествиями по Абиссинии, задают обычно одни и те же вопросы: много ли там львов, очень ли опасны гиены, как поступают путешественники в случае нападения абиссинцев. И как я ни уверял, что львов надо искать неделями, что гиены трусливее зайцев, что абиссинцы страшные законники и никогда ни на кого не нападают, я видел, что мне почти не верят.

- Ну, если с Абиссинией все обстоит так грустно, - отвечала я, - то тогда я действительно счастливее вас. У меня, по крайней мере, остались детские воспоминания. У отца было небольшое имение в Калужской губернии. Всего лишь кусочек леса и берег реки, но сколько невероятных приключений я пережила там пока была ребенком.

- Что же такого необычного было в вашей жизни?
- Сразу и не расскажешь! Я плавала на плотах по пруду, ныряла с высокого берега, лазила по деревьям (я была ловкая как кошка!), сражалась с соседскими мальчишками деревянными мечами, подражая Айвенго, искала клад, подобно героям Стивенсона, находила для себя еще сотню увлекательных занятий. И вообще я была порядочным сорванцом, готовым на всевозможные проказы.

- С трудом в это верится! - признался Гурский. - А что мешает вам и сейчас наслаждаться этим местом?
- Сущий пустяк! После смерти отца  имение перешло к моему брату Александру. Теперь мне легче объехать полмира, чем побывать в комнатах отцовского дома, с которыми связаны самые яркие детские впечатления.

- Выходит, у вас плохие отношения с братом?
- Мы брат и сестра только по отцу.
- Разве этого не достаточно?
- Конечно нет! Дети никогда не  смогут ужиться друг с другом, если их матери были соперницами.
- Ах, вот как! – с удивлением проговорил Гурский.

Я попыталась поймать его ускользающий взгляд, но у меня не получилось. Возможно, надо было остановиться на этом и прервать разговор. Не знаю, что заставило меня продолжить и высказать полузнакомому человеку то, о чем я никогда не говорила даже с близкими подругами.

- Все очень просто, - сказала я. – Моя мать француженка Аврора Кане была гувернанткой моего брата. Нет нужды выяснять, почему отношения между ней и моим отцом переменились. Только на свет появилась я. Это случилось уже после смерти матери Александра. Спустя несколько лет мои родители поженились. Все необходимые формальности были соблюдены. Так что с точки зрения законов Российской   империи я legitimate*. Вот только мой брат никогда этого не признает.

- Вы правы, - подумав, согласился Гурский, - бывают обстоятельства, когда именно родство делает вражду неизбежной.

В это время гости стали возвращаться из курительной комнаты, и наша беседа прервалась.   Подали чай со сладостями. За десертом продолжился общий разговор,  в котором мне не нашлось места. Впрочем, я к этому и не стремилась, занимаясь наблюдениями.

Как я уже сказала, профессор Кривенков сидел в углу всецело погруженный в свои невеселые думы. Генрих Антонович, устроившись поблизости от него вместе с Гурским, неожиданно завел беседу о «Римской истории» Аммиана Марцеллина, перевод которой на русский язык стали  недавно печатать отдельными выпусками в Киеве.  Насколько могу судить, сделано это было специально для того, чтобы приободрить и вызвать на разговор московского гостя. И действительно, Богдан Архипович стал делать свои замечания о качестве перевода, который оказался спорен в нескольких местах по той причине, что латынь IV  века от Р. Х. имела свои особенности и отличия от классической латыни  времен «Речей» Цицерона и «Записок» Юлия Цезаря.

- Так бывает со всяким живым языком, - сказал Гурский, - каждый из них претерпевает изменения от века к веку. И французский не исключение. Можем справиться на этот счет у m-lle Серебрянской.

Мне оставалось только подтвердить верность его слов.
- В самом деле, - сказала я. -  В XVII веке утратилось очень много французских слов, употреблявшихся в языке XVI века. Например, laidure — «безобразие», mauvaistie — «злоба», suef — «нежный», cuider— «заботиться, думать», douloir — «страдать» и другие. Сами слова порою стали звучать по-другому. Так в XVI в. вышел из числа согласных звук h, который произносился в заимствованных словах. Конечный s служил показателем категории числа; с его утратой из произношения в XVI веке эта категория в большинстве случаев стала выражаться при помощи служебных слов. Равным образом  категория принадлежности перестала выражаться посредством личных местоимений, что было распространено до XVI века. В XVII веке. осуждались тяжеловесные, не свойственные французскому языку конструкции, которые употреблялись ещё в XVI в. под влиянием латинского синтаксиса. Было установлено написание savoir вместо sgavoir, dit вместо diet, fa it вместо fa ict и другое.
 
- Вы рассуждаете очень основательно, – заметил Кривенков.  - Неужели в институтском курсе входят в такие тонкости? Сомневаюсь, что воспитанницы разбирают Монтеня, Рабле или даже Ронсара.

- Ваша правда, - сказала я. - Рабле институтки не проходят, но у пепиньерок программа более обширная. Поэтому я имею некоторое представление  о том, каким был французский в XVI веке. 

Конечно же я не стала упоминать «Les vies des dames galantes» de Brantome** — книгу, которую с жадным любопытством прочитала от корки до корки в прошлом году, когда была младшей пепиньеркой. Хотя именно она (а вовсе не Монтень и не Маргарита Наваррская) позволила мне уяснить не только особенности французской речи в эпоху религиозных войн, но и многое другое из того, что не входит в институтскую программу.

Увидев, что Богдан Архипович вышел из своей меланхолической задумчивости, Гурский и господин Асмус отошли к другим гостям, оставив нас вдвоем.

- Может статься, - заметил профессор, - ваши знания пригодятся послезавтра, когда придется разбирать пророчества Нострадамуса. Большая часть жизни нашего предполагаемого vis-;-vis пришлась на первую половину XVI века, так что его язык сохранил многие из упомянутых вами архаических черт.

Разговор таким образом неожиданно принял новое направление, гораздо более интересное, чем прежнее.

- Признаюсь вам, - сказала я, - что с недавних пор очень интересуюсь этим пророком. Вот только не знаю, откуда почерпнуть необходимые сведения. Вы бы не могли что-то рекомендовать?

- Охотно! – ответил мне Кривенков. – Боюсь только, что на русском вы о Мишеле Нострадамусе ничего не найдете. Эта личность, как ни странно, совершенно выпала из внимания наших переводчиков, не говоря уже о философах. Могу рекомендовать Франсуа Буже и его фундаментальный труд «Исследования о Нострадамусе».
- Интересно, есть ли эта книга в библиотеке Асмусов?

Подозвав Тату, я задала ей этот вопрос. Но она в ответ только пожала плечами: «Надобно уточнить у papa».

- Не беспокойте его понапрасну, - покачал головой Кривенков. – Я знаю, что Буже у него нет. Но не расстраивайтесь. Расскажу вам, что знаю. Так будет даже быстрее.
Мы, разумеется, не возражали. Поманили Фиму и уселись вокруг   Богдана Архиповича. Несколько мгновений он сосредоточенно молчал, полуприкрыв глаза и собираясь с мыслями. Потом откашлялся и заговорил, ясно и отчетливо выговаривая слова, как будто читал лекцию перед студентами Вот, что он нам
Мишель Нострадамус Салонский (он жил и погребен в городке Salon de Сгаuх) вовсе не был предсказателем или гадальщиком по профессии. Он родился  в декабре 1503 года в Сен-Реми, в Провансе в очень интеллигентной семье; его дед по отцу был видным математиком, дед по матери — придворным медиком, отец — нотариусом (звание в ту эпоху более значительное, чем теперь). Нострадамус учился в Авиньоне, потом слушал лекции в университете в Монпелье, занимался специально медициной и получил степень доктора. С предсказаниями он стал выступать в 40-х годах, и свое основное сочинение решился издать только в 1555 году. После того, как некоторые из пророчеств сбылись, Нострадамус приобрел широкую известность во всей Европе; к нему стали обращаться за советами и частные лица, и государи; короли Генрих II и Карл IX ласкали его, и последний дал ему звание лейб-медика. Нострадамус, однако, отказался от жизни при дворе, в Париже, предпочитая свой провансальский городок Салон, где и скончался в июле 1566 года. Главное сочинение Нострадамуса озаглавлено: «Les Propheties de М. Mi-сhel Nostradamus» (т. е. «Пророчества»), но за ним утвердилось название «Центурии», «Сотни» (les Centuries), потому что оно разделено на 10 частей, из которых каждая состоит из ста четверостиший (катренов). Библиографы насчитывают около 100 изданий «Центурий», дошедших до нашего времени. Велико также число комментариев к ним: они начали появляться тотчас после издания самого сочинения и постоянно пополняются новыми.

Необходимость в комментариях объясняется трудностью «Центурий» для понимания. Написаны они рифмованными стихами, по-французски, конечно, на языке своего времени, для нас чувствительно устаревшем, но вдобавок с крайним пренебрежением к правилам грамматики. «Центурии» переполнены латинизмами, словами греческого происхождения и старинными французскими словами, ныне забытыми или употребляющимися в ином, чем тогда, значении. Кроме того, Нострадамус произвольно изменял слова, расставлял х сообразно со своими особыми целями, нисколько не считаясь с требованиями синтаксиса, а главное — постоянно делал смелые эллипсы, опуская не только союзы и предлоги, но зачастую и глаголы и предоставляя читателю угадывать взаимоотношение между поставленным рядом существительными.

Кроме того, Нострадамус охотно пользовался анаграммами, т. е. словами, составленными из тех же букв, как те, которые действительно имеются в виду. Наконец, расположены четверостишия не в хронологическом порядке, а можно сказать, без всякого порядка, словно кто-то нарочно перетасовал их или словно ветер спутал порядок отдельных листков, как случилось, по рассказу Вергилия, с пророчествами Сибиллы Кумской. К этому надо добавить, что предсказания Нострадамуса выражены не в форме отвлеченных суждений, а образно, что еще затрудняет их понимание.

Но если освоиться с языком Нострадамуса и его приемами изложения, окажется, что катрены «Центурий» содержат немало указаний совершенно определенных. В них не только описываются события, которые должны произойти, но иногда указываются даты (не только год, но даже месяц), называются местности и города, приводятся даже имена исторических деятелей, которые должны были родиться спустя столетия после опубликования «Центурий». Полнее всего изображена история Франции, родной Нострадамусу страны; на втором месте стоят Англия и Италия; события в других европейских странах упоминаются лишь мимоходом, большей частью в связи с историей Франции.

Сообщив эти общие сведения, Кривенков перешел к примерам, подтверждающим прозорливость, жившего в XVI столетии пророка. Рассказывая, он заметно воодушевился, так что даже следа не осталось от прежнего уныния: глаза загорелись, лицо словно помолодело. Испытав на себе обаяние его речи, я вполне поверила Фиме, которая сказала мне позже, что лекции Богдана Архиповича пользуются в университете большой популярностью и неизменно собирают столько слушателей, что в аудитории яблоку негде упасть.

Но вернемся к примерам. Первый и самый знаменитый -  35-й катрен 1-й центурии:
Юный лев одолеет старого
На поле воинском единственным двоеборством:
В клетке золотой глаза ему выколет,
Две раны — одна, потом смерть, жестокая смерть.

О чем здесь речь? В июле 1559 года около Парижа на пустоши, где ныне бульвар Сен-Жермен, произошел поединок-турнир, в котором, вопреки обычаю, боролось только двое: король Генрих II (40 лет — «старый лев») и молодой Монгомери, Монгомери почему-то не опустил колья, и оно, пробив золотое забрало королевского шлема, сломалось; осколок копья ударил под левый глаз и скользнув засел в нем. Через несколько дней король умер мучительной смертью.

Пример второй. В 55-м катрене 3-й центурии значится следующее пророчество:
В год, когда одно око будет царствовать во Франции,
Двор будет в очень неприятном смятении:
Великий из Блуа убьет своего друга;
Королевство поставлено в беду и смятенье двойное.

Единственный пока год, когда во Франции был королем одноглазый, — 1559, в котором Генрих II жил несколько дней после турнира с Монгомери. Генриху наследовал шестнадцатилетний, болезненный Франциск II, умерший в 1560 г. При нем начался мятеж гугенотов. На престол вступил десятилетний Карл IХ. Ему наследовал Генрих III. В 1578 году он заманил в свой замок в Блуа и приказал убить Генриха Гиза, следствием чего были революции в Париже и ожесточенная борьба раздиравших Францию двух партий: роялистов и лигистов.

Пример третий – 18-й катрен 9-й центурии:
Лилия дофин понесет в Нанси
Вплоть до Фландрии курфюрста имперского.
Новая тюрьма великому Монморанси.
Вне назначенных мест предан Клерпейну.

О чем здесь речь? С половины ХVI века первый государь и первый из Бурбонов носивший имя дофина был Людовик ХIII. В 1633 г. 24 сентября его войска вошли в Нанси, а за ними 25-го и он сам, начав войну с империей за поддержку Лотарингией французских мятежников. В 1635 г., защищая попавшего в плен курфюрста Трирского, Людовик двинулся во Фландрию и осадил Лувен. В 1632 г. он заключил за измену в только что отстроенную в Тулузе новую тюрьму Генриха II Монморанси. Семья заключенного могла добиться только одной милости: «Великий Монморанси» был казнен не на площади, как все преступники, а во дворе ратуши перед статуей Генриха IV, и не рукою палача, а рукою солдата. Имя этого солдата, исполнившего «славное наказание» (clere peyne) было Клерпейн, что удостоверено современными источниками!

Пример четвертый – 20-й и 34-й катрены 9-й центурии, которые касаются судьбы несчастного Людовика XVI. Сначала 20-й:
Ночью пройдут через дверь королевы
Два супруга, ложная дорога, королева, белый камень,
Оставленный король в сером в Варенн:
Избранный Кап. причина бури, огня, секиры.

Смысл пророчества ясен из сопоставления ночного выхода через дверь королевы, Варенна и «избранного Кап.», т. е., конечно, Капета. — Речь идет о бегстве из Парижа в 1791 г. во время революции Людовика ХVI и его жены Марии Антуанетты. Мы можем с полным основанием утверждать — Нострадамус более, чем за 130 лет видел, как Людовик ХVI одетый в серый камзол вместе с королевою, одетою в белое платье и поседевшею в день вынужденного возвращения, ночью вышли через дверь королевы и направились в Варенн. Он знал, что дорога через Варенн — «ложная», т. е. не приведет к добру и без пользы избрана вместо предполагаемой прежде дороги на Верден, чем, может быть, объясняется и неудача бегства. И мы не станем спорить с пророком, что «избрание» Капета, т. е. присяга его конституции, или, если угодно, он сам — причина мятежа, пожаров, убийств и казней, секиры, отсекшей его голову — гильотины.

И 34-й катрен:
Супруг, один, огорченный, будет одет митрой
По возвращении: столкновение произойдет на Тюиль,
Вызванное пятьюстами: один предатель будет титулованный
Нарбон и Сос (между предками его хранители масла).

Тюиль при Нострадамусе называлось место, купленное в 1564 г. Екатериной Медичи, которая в 1566 г. заложила на нем замок. Разумеется, в то время, нельзя было еще предвидеть, что здесь подымется Тюильри, что Тюильри сменит Лувр и явится резиденцией Людовика ХVI. Для нас упоминание о Тюильри в связи в «пятьюстами» разъясняет дело. Речь идет о нападении на королевский дворец в ночь с 9 на 10 августа 1792 г. В полном соответствии с исторической истиной Нострадамус предсказывает, что по возвращении Людовика XVI из Варенна он, «один» и «огорченный», будет «митрирован». Действительно, ровно через год после бегства (20.VI.1791) 20 июня 1792 г. толпа вторглась в Тюильри, причем королева с детьми и король оказались в разных комнатах. Король, оставшись один с толпою и, вне всякого сомнения, «огорченный» происходившим, принужден был надеть себе на голову красную якобинскую шапочку, т. е. фригийскую, как у жрецов Митры. Менее, чем через два месяца, в ночь с 9 на 10 августа пятьсот мятежников напали на Тюильри.
Кто же погубил, «предал» короля? — Ясновидец, как и мы, начинает гадать и, в поисках изменников, находит двоих: Нарбона и Соса. Луи, граф де Нарбон, (как полагают, побочный сын Аделаиды, дочери Людовика ХV) с декабря 1791 г. по 10 марта 1792 г. был военным министром Людовика ХVI. Политика его в условиях начавшейся революции (стремление лавировать между различными партиями) казалась королевскому двору подозрительной, так что граф в конце концов получил отставку, причем в довольно резкой форме. Нарбон бежал в Англию и позже был послом Наполеона в Вене. Почему он «предатель», нам неизвестно; но роялист, подобный Нострадамусу, вполне мог его считать за такового. Теперь о втором имени. Как можно убедиться из современных газет (например, «Монитёра»), «Заисе» (начертание «Зашсе» произношения не меняет) была фамилия мелкого торговца в Варенне, в доме которого был задержан и узнан Людовик ХVI. В благодарность за помеху бегству королевской семьи национальное собрание декретировало ему 20 тысяч ливров дотации. Были ли среди его предков «хранители» (торговцы?) масла, нам неизвестно. Но во всем остальном видим в описанных событиях достаточно точное исполнение пророчества.

Идем дальше! Пример пятый. В предисловии к первому изданию своих катренов Нострадамус, между прочим, заявил: «... и будет начало, разумея о том, что продлится, и начнется в этом году большее преследование христианской церкви, чем бывшее в Африке, и продлится оно, пока в году 1792 не станут считать обновление века».

Всякий человек, знакомый с историей, сразу поймет в наше время, о чем здесь идет речь «Преследование церкви» во Франции началось конфискацией 1789 года и достигло апогея в 1793 году, хотя наиболее жестокие события и падают на 1792 год. Декретом конвента от 5 октября 1793 года был введен новый, отмененный потом Наполеоном революционный календарь.

Пример шестой. 60-й катрен 1-й центурии, 13-й катрен 7-й центурии и 88-й катрен 1-й центурии относятся, как полагают, к Наполеону:
Император родится около Италии,
Который будет продан империи за дорогую цену:
Про людей, с которыми он свяжется,
Станут говорить, что среди них найдешь
Меньше принцев, чем мясников.

От города приморского и платящего дань
Бритая голова захватит сатрапию;
Прогонит мерзость, которая потом будет против (него),
Четырнадцать лет будет тираном.

Божья беда постигнет великого государя,
Немного раньше он возьмет себе супругу:
Его мощь и влияние сразу уменьшатся,
Разумность умрет для бритой головы.

Ведь Наполеон, как известно, родился на Корсике вблизи Италии. Карьера его началась с осады приморского Тулона, одно время платившего дань англичанам. Сделавшись императором, он первым из французских государей остриг свои длинные волосы. В его четырнадцатилетнем правлении перелом пришелся на время около 1812 года, вскоре после развода с первой женой Жозефиной и брака с Марией Луизой… Думаю, на этом можно остановиться. Вы убедились, что Нострадамус действительно умел предсказывать.

- Но как вы объясняете его дар? – спросила Фима. – Как можно узнать то, что еще не случилось?
- Законный вопрос! – ответил Кривенков. – Только ставить его надобно иначе. Я бы сформулировал его так: что такое наше будущее и чем оно отличается от прошлого?
Мне показалось, что он просто играет словами и я сказала:

- Разве от этого что-то поменялось? Прошлое – это то, что было. Будущее – то, что будет. Тому, что было, есть свидетели, а тому, что будет свидетелей нет. По-моему, тут все очевидно!

- Другими словами, вы настаиваете, что наше будущее – в будущем и прямо сейчас оно реально не существует? - заметил Кривенков. – А ведь жизнь Нострадамуса и других ясновидящих убеждает нас как раз в обратном! Следует признать, что некоторые люди видят будущее так же отчетливо, как мы созерцаем настоящее. Они слышат, обоняют, испытывают страх, сожаление, надежду, радость. И это заставляет нас шире взглянуть на проблему. Некоторые известные философы (в их числе Кант) согласны, что прошлое, настоящее и будущее на самом деле ничем принципиальным не различаются и представляют собой единый временной поток. Следовательно, будущее не менее реально, чем настоящее.

- Если мудрые люди вроде Канта утверждают подобные вещи, не буду спорить, - сказала я. – Знаю только, что сама лишена дара ясновидения. Да и подавляющее большинство людей скажут вам то же самое. Чем Нострадамус отличался от нас? Или у него была иная природа?
- Полагаю, что людская природа у всех одна, - ответил Богдан Архипович. – Только познается она не всеми.  Душа каждого обладает свойством, которое я бы определил как всевременность. На самом деле нет ни прошлого, ни будущего, есть только настоящее. Обычного человека можно сравнить с путником, бредущим по узкому извилистому ущелью. Он может охватить взглядом лишь небольшой участок пути. Увиденное им прежде скрывается за поворотом и как бы остается в прошлом. А то, что предстоит увидеть является в его понимании будущим. Теперь представьте человека, вознесенного на горную вершину. В одно мгновение перед ним открывается весь мир. Так и ясновидящему открыты все времена и все эпохи. Былое и грядущее одинаково доступны его всевидящему взору. 

- Наверно, вы правы, - сказала Тата. – Сомнительно только, что ясновидение равнозначно всеведению! Из  самих Нострадамовых пророчеств видно, что ему было открыто далеко не все. Быть может, горная вершина, о которой вы говорите, по большей части окутана облаками. Лишь порою и ненадолго образуются в облачной пелене разрывы. Тогда и открываются смутные образы будущего. Но только без всякого порядка и стройности.

- Пусть будет так, - не стал спорить Кривенков. – В конце концов, это не принципиально. Быть может, так даже проще уразуметь природу явления. Если встать на вашу точку зрения, весьма поучительны и показательны будут состояния, приближающие нас к всеединому сознанию — мистический экстаз или ощущения эпилептика в минуту припадка, ярко охарактеризованное Достоевским: «Необычайный внутренний свет» «озаряет» душу, «в пять секунд» ощущается или «проживается» жизнь, «постигается» «вечная гармония» и «мгновенно угасает сознание», «наступает полный мрак».

- «Полный мрак» –  та же смерть, - сказала Фима. – Трудно даже вообразить, о каких таинственных материях поведает душа, призываемая из потустороннего мира!
В словах ее я услышала иронию. Однако Кривенков не подал вида, что ее почувствовал.

- Такие же мысли, - признался он, - приходили мне в голову, когда в первый раз оказался на спиритическом сеансе. - Я ждал чего-то поразительного и в высшей степени неординарного – каких-то откровений и прорывов в неведомое. Реальность оказалась немного иной.

- Неужели вы были разочарованы? – спросила я.
- Нисколько, - покачал головой профессор. – Но ожиданий с тех пор поубавилось. Видите ли, общение с духами и душами умерших – рутинное занятие. Свободная беседа (такая, как между мной и вами сейчас) невозможна. Приходится обмениваться стуками, а это сильно смиряет наши порывы. Другое дело, письма, полученные из потустороннего мира. Тут и впрямь есть надежда обогатить свой сверхчувственный опыт. К сожалению, духи и умершие терпеть не могут длинных повествований и вообще всякой канцелярщины. Ответы их, как правило, лаконичны.

- Даже ясновидящих?
- Затрудняюсь ответить, - признался он. -   Когда придет время – узнаем.
Тату позвал отец. Фима тоже отошла к каким-то своим петербургским знакомым. Я не последовала за ними, а осталась с профессором. От спиритизма наш с ним разговор как-то сам собою перешел на более личные материи. Богдан Архипович признался мне, что в юности придерживался скорее материалистических воззрений. Но все изменилось после женитьбы. Его первая жена, урожденная Грицкевич, хотя и принадлежала к тому же обществу, что и он (ее отец был профессором Петербургского университета), имела совсем другой круг знакомых. Это видно и по ее младшему брату, Станиславу Кондратовичу Грицкевичу, нашему известному философу и журналисту.
Я отвечала, что, хотя не имею чести быть лично знакомой с Грицкевичем, прекрасно понимаю, о ком идет речь, так как регулярно просматриваю в институтской библиотеке издаваемый им религиозно-философский журнал. Мне показалось, это признание удивило Кривенкова и, быть может, заставили его внимательно ко мне приглядеться.

- В наше время, - посетовал он, - спиритизмом занимаются сплошь любители и дилетанты. Оттого много глупостей и досужих суждений. Между тем, немаловажное значение имеет место, где происходят явления и круг людей, вовлеченных в общение. В этом плане мне как раз очень повезло. Кружок спиритов, в который меня ввели жена и шурин, состоял из людей опытных и искушенных. Главенствующую роль в нем играл известный архитектор и мистик Альфред Карлович Мазер. Мы собирались в его квартире на Садовой.  Обстановка и сама атмосфера этих собраний были в высшей степени незаурядными. Ничего подобного мне больше никогда и нигде не доводилось переживать.

Я хотела, чтобы он рассказал об этом подробнее, но Богдан Архипович отказался.
- Словами всего не передашь, - сказал он, - да и незачем. Ведь собрания возобновляются, и вы тоже приглашены, а значит увидите все своими глазами. Я сам жду послезавтрашнего дня с тревогой и нетерпением. Со дня кончины Альфреда Карловича минуло уже более полугода. Все это время квартира стояла закрытая и опечатанная. Спиритические сеансы прекратились. Но теперь наследник вступил в свои права, и все будет как прежде.

- А кто же наследник? – спросила я.
- Разве вам не сказали? – удивился профессор. – Глезер Дмитрий Сергеевич. Племянник Мазера. Именно к нему по завещанию перешло все его состояние и недвижимость. Квартира на Садовой, разумеется, тоже.

Я была поражена. Странно, что Фима ни словом об этом не обмолвилась. Или сама не знала?

После разговора с Кривенковым я отправилась ее разыскивать. Фима сидела возле приоткрытого окна в курительной комнате. В руке у нее была папироска, вставленная в темный, черешневый мундштук. Услышав мой вопрос, она небрежно пожала плечами.
- Мне что-то говорили об этом, но я не придала большого значения. А тебя-то что так взволновало?

- Сама не знаю, - ответила я. – Может от того, что речь идет о моем любимом поэте.
Фима снисходительно усмехнулась и погладила меня по щеке.

- Странная ты, Мари, - сказала она. – Порой напускаешь на себя такую серьезность, что не подступишься – ни дать ни взять, настоящая классная дама. А в другой восторгаешься по пустякам, как юная институтка.

- А Глезером восхищаются только институтки? – спросила я несколько задетая ее высокомерием.
Фима усмехнулась и ничего не ответила. Вообще-то она хорошая подруга, в ней нет того занудства, которым грешат многие «взрослые». Но порой  и на нее находит меланхолическое настроение. Тогда она начинает судить о жизни с высоты своих тридцати лет и впадает в скучный менторский тон.

Вот и сегодня оказалось, что Фима обратила внимание на мою оживленную беседу с Гурским и сочла своим долгом сделать мне небольшое внушение:

- Лева, нынче довольно мил.  Но не полагайся сильно на это впечатление. Он может поменяться до противоположности. Просто из каприза. И повода не надо искать.
Признаюсь, это замечание стало для меня неожиданностью. Говоря откровенно самой себе (как я и стараюсь делать в этом дневнике), должна признаться, что я и в самом деле нахожусь под обаянием Гурского. И уж, конечно, не из-за его внешности. Очевидно, он старается быть мне приятным. Вот только с какою целью? Нехорошо, что это видят другие. Но главное, нехорошо то, что видно, как я поддалась этому обаянию. По большому счету мне надо быть благодарной Фиме за то, что она меня одернула. Но в тот момент я скорее почувствовала себя обиженной.

- Мне безразлично мил он или не мил, - сказала я. — Ведь это всего лишь светский разговор.
Фима ничего мне не возразила только снисходительно улыбнулась. Улыбка эта из рода тех, что бывает у матери или старшей сестры, когда она слышит неразумный лепет девочки-подростка.

Тут у меня возникло подозрение, и я спросила:
- А ты откуда знаешь, когда «Лева» мил, а когда нет?
- Потому что знакома с ним с детства, - просто ответила она. -  Ведь наши покойные отцы были родными братьями, да и сама я в девичестве была Гурской.
Вот это да! Неожиданный поворот!
________________________
* Законнорождённая (лат.)
** «Галантных дам» де Брантона

Хроники Серебряного века http://proza.ru/2026/04/11/1308