Рубец на губах

Глава 1

  Рождение — это всегда грубость. Особенно для того, кто рождается. Тот, кто появляется, не слышит поздравлений, он слышит только хлопок. Мир, сжимаясь до размеров резиновой груши, вдруг выстреливает тебя в пространство, и первое, что ты чувствуешь — это холод, предательство воздуха и звук собственного голоса, которого ты не узнаешь. Плач новорожденного — это не боль, это ярость. Ярость от того, что он все помнит, но уже не может повторить.

  Его звали Витя. Он родился в тот же миг, когда у его матери лопнули часики на руке. Секундная стрелка застыла, будто от неловкости, на цифре «три», и больше никогда не сдвинулась. Мать, уставшая и счастливая, не обратила на это внимания, а Витя, размазывая по лицу первородную слизь, слышал над ухом шелест.

  Ему казалось, что он стоит на пороге огромного, шумного вокзала, а кто-то невидимый, склонившись к самому его лицу, шепчет текст. Это был не голос, это была структура. Словно кто-то вкладывал ему в череп железобетонную балку, на которой были выбиты буквы.

  «Запомни, — шептал мир, — между тобой и твоей смертью нет ничего, кроме тонкой нити. Сосредоточься на ней. Отбрось сожаление, печаль и тревогу — это мусор, который ты наберешь по дороге. У тебя нет времени. Каждое твое движение — последняя битва. Только тогда сила твоя будет настоящей. Иначе ты — глупец. Ты просто пузырь в луже».

  Витя слушал. Он не понимал слов, но понимал суть. Суть была ясной, как слеза, и тяжелой, как металл. Он знал, что это — Истина. И он хотел закричать в ответ: «Я понял! Я сделаю!», но в этот момент к его губам прикоснулось что-то теплое и бесконечно равнодушное. Это была Жизнь. Она не злилась, она просто выполняла работу. Она поставила печать. Легкое нажатие, и его крик стал просто криком, а слова растворились, осев на слизистой, как сладкий, усыпляющий сироп.

  Ощущение было странным. Язык стал ватным, а в том месте, где печать коснулась кожи, чуть выше верхней губы, образовалась едва заметная впадинка. Ямочка. Такая же, как у всех.

  Врач улыбнулся: «Красивый мальчик, с ямочкой».

  А Витя уже ничего не помнил. Он кричал, потому что было холодно. Истина ушла в песок, как вода. Мир стоял на своем, он выиграл этот раунд, потому что он должен был выиграть. Равновесие было восстановлено. Витя стал дураком, как и все. Смерть же, серая и безликая, стояла в углу родильной палаты, прислонившись к стенке, и курила в форточку. Она смотрела на происходящее равнодушно, как смотрят на дождь за окном. Она знала, что еще встретится с этим мальчиком, и тогда уж точно никто не поставит печать ему на губы.

Глава 2

  Детство Вити было обычным, то есть — скомканным. Мать любила его, отец пил, бабушка крестилась на угол. Витя рос шустрым, но в его глазах часто появлялось выражение, которое взрослые называли «задумчивым». На самом деле это была не задумчивость, это была попытка нащупать ту самую дверь, которая захлопнулась при рождении. Он часто облизывал губы, чувствуя странный металлический привкус, будто на них осталась тонкая пленка алюминия.

  Ему казалось, что он должен что-то делать. Что-то важное. Но что — он не знал.

  В школе он был середняком. Учителя говорили: «Витя способный, но ленивый». На самом деле он не был ленивым. Он просто не видел смысла в квадратно-гнездовом методе решения задач, когда за окном умирал тополь, а в животе жила пустота, требующая не хлеба, а действия.

  В шестнадцать лет он влюбился в девочку с глазами цвета утренней дороги. Ее звали Аля. Она пахла яблоками и вечностью. Однажды, глядя на ее профиль на уроке литературы, Витя вдруг почувствовал прилив невероятной, животной силы. Ему захотелось перевернуть парту, разбить окно и увести ее в поле, чтобы там, под дождем, сказать ей что-то главное. Он даже привстал, но в этот момент Аля обернулась и улыбнулась. Он сел обратно. Сила ушла. Он просто сглотнул слюну и написал в тетради ее имя.

  Жизнь снова потерпела его по голове, как нашкодившего котенка: «Сиди смирно, дурачок».

  Отец, уходя в очередной запой, бросил ему: «Жизнь — она как рельсы, Витя. По ним надо ехать, а не прыгать. Прыгнешь — шею свернешь». Витя слушал и чувствовал, как в груди разрастается тоска. Он чувствовал, что рельсы эти ведут в никуда, но слово «шея» заставило его поежиться. Страх — вот главный сторож, которого жизнь поставила на посту.

  Смерть тем временем подошла ближе. Она сидела теперь на скамейке в их дворе, перебирая четки из сухих желудей, и ждала. Она знала, что Витя еще молод, но она любила наблюдать за процессом забывания. Это было ее любимое кино.

Глава 3

  В двадцать пять Витя работал в офисе. Он перекладывал бумаги из одной стопки в другую и обратно. Начальник говорил ему: «Витя, ты перспективный, но безынициативный». Витя кивал. Он чувствовал себя мышью, которая бегает по кругу в колесе, потому что кто-то когда-то сказал, что это и есть жизнь.

  По ночам ему снился сон. Он стоял на краю глубокого колодца. В колодце было темно, но оттуда доносился шепот. Тот самый, который он слышал при рождении. Слова были неразборчивы, но мелодия — та же. Мелодия силы. Витя просыпался в поту, садился на кровати и шептал в пустоту: «Что я должен сделать? Ну скажи же!».

  Но печать на губах немела. Вместо ответа он чувствовал только покалывание в области ямочки, будто там заживал старый, давно забытый порез.

  Как-то раз, спускаясь в метро, он увидел старика. Старик стоял на платформе и смотрел на рельсы. Он смотрел не как на препятствие, а как на дорогу. В глазах его была та самая пугающая ясность, которую Витя так хотел заполучить. Подошла электричка, и старик шагнул вперед, не оборачиваясь.

  Витя закричал. Он схватил старика за локоть и дернул назад. Старик упал на бетонный пол, а электричка пронеслась мимо, обдав их ветром. Люди обернулись. Старик сидел на полу, тяжело дыша.

— Ты что, с ума сошел? — прохрипел Витя.

  Старик поднял на него глаза. В них было удивление, смешанное с раздражением.

— Ты меня спас? — спросил старик.

— Да! — выкрикнул Витя.

— Зачем? — Старик потер ушибленный локоть. — Я же уже все решил. Это был мой последний бой. Чистый. Без соплей. А ты меня выдернул. Теперь мне придется умирать от рака в больнице, воняя мочой. Спасибо, дурак.

  Старик поднялся, отряхнулся и ушел в толпу.

  Витя остался стоять. Впервые за двадцать пять лет он почувствовал, что печать на губах шевельнулась. Словно засохшая корка треснула. Он услышал эхо той самой фразы: «...его последней битвой...». Он спас человеку жизнь, но сделал это не потому, что был смелым, а потому, что испугался. Он поступил как трус, и старик назвал его дураком. Это было честно.

Глава 4

  В тридцать лет Витя женился. На Але. Да, на той самой. Она устала ждать принца и согласилась на соседа по парте. Свадьба была шумной. Гости пили, кричали «горько», а Витя целовал жену и чувствовал на губах вкус той самой печати. С каждым годом она становилась толще. Словно жизнь наращивала броню.

  Родился сын. Витя стоял у роддома, курил и смотрел на стеклянные двери. Он ждал, что, когда ребенок закричит, он услышит тот самый шепот. Но он услышал только обычный, банальный детский рев. Сын родился с ямочкой над губой. Витя посмотрел на младенца и впервые за долгое время захотел заплакать. Он понял, что его сын только что забыл всё то же самое. Круг замкнулся.

  Работа. Ипотека. Болезнь матери. Ссоры с женой из-за денег. Все это было похоже на болото. Витя двигался по инерции, и с каждым шагом его сила таяла. Он стал раздражительным. Однажды, когда сын разбил его любимую кружку, Витя заорал на него так, что мальчик испугался и заплакал. Витя тут же осекся, обнял сына и прошептал: «Прости, я дурак».

  Он шепнул это не сыну. Он шепнул это себе. Он вспомнил фразу из того далекого, забытого сна: «...действиями глупца». Его жизнь состояла из действий глупца. Он покупал вещи, которые не нужны, он говорил слова, которые не имели веса, он ненавидел людей, которых не знал. Он жил, как в тумане.

  Жизнь смотрела на него с высоты и довольно кивала. Равновесие соблюдалось. Смерть же пересела с лавочки на подоконник его кухни. Она стала приходить чаще. Теперь она не просто ждала — она присаживалась напротив него за ужином, бесшумно пододвигала к себе соль и смотрела, как он жует.

— Ешь, ешь, — как будто говорила она. — Набирайся сил для ничто.

Глава 5

  Сорок лет стало для Вити рубежом. Умерла мать. Витя стоял у гроба и не мог заплакать. В груди было пусто и сухо. Он смотрел на лицо матери и видел ту самую ямочку над губой, которая когда-то казалась ему милой. Теперь она казалась шрамом. Шрамом, который поставила Жизнь, чтобы мать тоже была дураком.

  На поминках он выпил много водки. Ему показалось, что спирт разъедает ту самую печать. Он вышел на улицу, посмотрел на черное небо и вдруг закричал. Он закричал так громко, как кричал когда-то в родильной палате. Соседи испуганно выглянули из окон.

— Я вспомнил! — заорал он. — Я все вспомнил!

  Но он не вспомнил. Он просто захотел вспомнить. Отчаяние имитировало откровение.

  Он упал на колени в грязь. Он бил кулаками по асфальту. И вдруг почувствовал, как его верхняя губа начинает дергаться. Ямочка, этот памятник забвению, стала гладкой. Мышцы разгладились. Печать исчезла. Витя замер.

  Небо разверзлось, и голос (или эхо голоса) ударил ему прямо в темя.

— Ты опоздал, — сказала Жизнь. — Я сняла печать, потому что ты больше не опасен. Ты — старый, больной и уставший. Ты уже не изменишь мир. Слушай же, раз так хочешь.

  И Витя услышал то, что ему шептали при рождении. Слова о смерти, о нити, о силе последнего удара. Он услышал это четко, ясно и понял, что эти слова — чистая правда.

  Но было поздно.

  Руки его дрожали. Сердце стучало с перебоями. Он был сломанным инструментом. Он знал правду, но не мог сыграть по ней ни одной ноты. Прозрение пришло слишком поздно, как мудрость к самоубийце за секунду до того, как веревка захлестнулась.

  Витя тихо засмеялся. Он сел в лужу, обнял колени и прошептал:

— Ну вот. Я теперь мудрый. И беспомощный.

Глава 6

  Прошло еще пять лет. Витя лежал в больнице. Онкология. Ему сказали, что осталось недолго. Все эти годы, после того как печать исчезла, он жил с открытыми глазами, но парализованной волей. Он видел лица людей в метро и знал, что они — дураки. Он знал, что каждый из них забыл слова, которые могли бы сделать их богами. Но он уже не мог до них достучаться. У него не было сил на битвы.

  В палате пахло хлоркой и старостью. Витя смотрел в потолок и перебирал в памяти свою жизнь. Серую, суетливую, глупую. Он думал о сыне, который вырос и уехал в другой город. О жене, которая ушла к другому, более «перспективному» дураку. Он ни о чем не жалел. Жалость умерла в нем пять лет назад, когда он понял, что все решено.

  В палату вошла медсестра. Молодая, красивая. Витя посмотрел на ее губы. Над верхней губой была ямочка.

— Виктор Иванович, укол, — сказала она.

  Витя кивнул. Она ввела ему обезболивающее. Витя прикрыл глаза. Он знал, что это — конец. Но не от болезни. Он понял это отчетливо, когда рядом с койкой скрипнул стул. Он открыл глаза.

  Рядом сидела Она.

  Смерть.

  Впервые он видел ее так ясно. Это была не женщина и не скелет. Это была просто структура. Суть, похожая на черную дыру, которая дышала терпением. Она была равнодушна, как тот самый голос при рождении, но в этом равнодушии чувствовалось уважение. Смерть не злорадствовала. Она просто пришла по расписанию.

  Витя посмотрел на свои руки. Они были тонкие, прозрачные, с синими венами.

— Я знаю, — сказал он ей. — Я знаю всё. Это было сказано мне в первую секунду. Но я забыл. А когда вспомнил, было поздно.

  Смерть молчала.

— Скажи, — попросил Витя, — скажи, если бы я не забыл, я бы прожил жизнь иначе?

  Смерть молчала. Она не умела говорить. Ее оружием была тишина.

  Витя закрыл глаза. И тут случилось то, чего он не ожидал. Он не умер. Он провалился в воронку времени. Он увидел себя — маленького, в родильной палате. Он увидел, как Жизнь наклоняется к нему, чтобы поставить печать. Но в этом воспоминании, в этом последнем мгновении его угасающего сознания, произошло чудо.

  Он, пятидесятилетний, больной и мудрый, воскликнул мысленно:

— Подожди! Я знаю, что ты скажешь! Я запомню! Я клянусь!

  Но Жизнь не слушала. Она уже прикоснулась к его губам. И в тот самый миг, когда ее палец коснулся кожи, Витя, маленький Витя, сделал нечто невозможное. Он укусил Жизнь за палец.

  Да, прямо в тот момент, когда младенец должен был забыть всё, его челюсти, ведомые не инстинктом, а парадоксальной волей умирающего старика, сомкнулись.

  Жизнь вскрикнула. Удивленно, как женщина, которая сунула руку в кипяток. Печать не поставилась.

— Что ты делаешь?! — вскричала Жизнь. — Так нельзя! Это нарушение! Ты должен забыть! Таков закон!

  И тут Витя, маленький, мокрый, покрытый слизью, открыл глаза. Он улыбнулся. У него еще не было зубов, но улыбка была страшной, взрослой.

— Нет, — сказал он. — Не должен. Я укусил тебя. Равновесие нарушено не будет. Я запомню правду. Но я запомню и то, что ты пыталась меня обмануть. Я буду жить с этой правдой, и я буду действовать. Но я не буду бояться. Потому что знаю — у меня нет времени. Но я также знаю, что у тебя, Жизнь, есть боль. Я оставил шрам на твоем пальце. Ты теперь тоже будешь помнить меня.

  Наступила пауза.

  Реальность треснула. Витя очнулся на больничной койке. Рядом сидела Смерть, и впервые за всю историю она не молчала. Она улыбалась. Ее равнодушие исчезло. Она смотрела на него, как смотрит мастер на ученика, который наконец-то понял суть.

— Ты все испортил, — сказала Смерть. Голос ее был похож на хруст снега. — Ты укусил ее. Ты разорвал круг. Теперь ты умрешь, помня правду. Но ты ведь не хочешь этого?

  Витя, старый и немощный, вдруг почувствовал прилив той самой силы, о которой говорилось в Истине. Силы последней битвы.

— Хочу, — ответил он.

— Почему? — спросила Смерть.

— Потому что все эти годы, — сказал Витя, глядя ей прямо в глаза, — я был дураком. Я жил в страхе. Я боялся смерти, боялся жизни, боялся последствий. Но сейчас, когда я укусил свою память, я понял. Ты, Смерть, всегда молчала. И в этом твое величие. Ты даешь мне сейчас шанс уйти не как глупец, а как воин. Я ухожу, зная правду. И я принимаю свой конец не как наказание, а как награду за то, что наконец-то вспомнил.

  Смерть наклонила голову. Она посмотрела на него с чем-то, похожим на одобрение.

— Но ты умрешь, — повторила она.

— Значит, это будет моя последняя битва, — улыбнулся Витя. — Принять смерть, не скуля. Это действие. Оно будет обладать силой.

  Он закрыл глаза.

  Смерть протянула свою холодную руку и коснулась его щеки. Но она коснулась не больного места, а именно той самой гладкой области над губой, где когда-то была ямочка. На мгновение кожа там втянулась, ямочка появилась снова, но тут же исчезла.

  Монитор рядом с койкой издал ровный, бесконечный звук.

  Врачи вбежали в палату, засуетились. Но Смерть уже встала. Она была спокойна. Она взяла со стола пустую ампулу из-под лекарства и, прежде чем исчезнуть, негромко, так, чтобы слышал только уходящий дух Вити, прошептала:

— Теперь ты умер не дураком. Я запомню это. Ты был единственным, кто укусил мою сестру.

  И она вышла, растворившись в запахе хлорки.

  А на лице мертвого Вити, вопреки всем законам физики и биологии, застыла легкая, едва заметная, но наглая улыбка. Как будто он выиграл битву, о которой никто, кроме него и безмолвной гостьи, никогда не узнает. Равновесие было восстановлено, но печать на губах Вити больше не нужна была ни ему, ни Жизни. Она ушла вместе с ним.

  А на губах новорожденных по-прежнему появляются ямочки. И никто не знает, укусит ли кто-то из них Жизнь за палец, чтобы, умирая, встретить Смерть с улыбкой победителя.