Морок

Город Кадыкчан умер тихо.

Не как люди — с хрипом, с агонией, с последним вздохом, за который цепляются родные. Города умирают иначе: последняя печка остывает, последняя дверь закрывается, последний человек садится в автобус и не оборачивается. Потом отключают электричество, потом — тепло, и пустые окна смотрят в небо, как глазницы мертвеца.

Но иногда мёртвые города не отпускают тех, кто в них остаётся.

Иногда в тишине, которая гуще звука, прячется нечто древнее — то, что было здесь до шахт, до домов, до людей. То, что не имеет имени, но имеет терпение. Оно ждёт, когда уйдёт последний, — и заберёт его. А потом следующего. И следующего.

***

«But now I know So you will not get away with it again...» (Но теперь я знаю, что тебе это с рук не сойдёт...)

Басы «Puscifer» ритмично пульсируют в магнитоле ведущего внедорожника. После ночи с Машей я зеваю так, что челюсть хрустит, — не выспался. Она дремлет на заднем сиденье нашего «флагмана»: чёрный «Лэнд Ровер Дискавери» с аэрографией Селин из «Другого мира» на борту. Позади идёт микроавтобус со Скифом и Антоном. Замыкает колонну Денис на своём «Ниссан Патрол».

Спрашиваю по рации:

— Денис, сколько до цели?

— До города — около семидесяти километров. Меньше часа.

Наша цель — Кадыкчан. Один из заброшенных городов России. Мы приехали сюда отдыхать — если можно назвать отдыхом шастание по мёртвым городам с фотоаппаратами и палатками.

Город встречает нас тишиной. То есть нет — ТИШИНОЙ. Никакого фонового шума. Ни птиц, ни гудения проводов, ни лая где-то вдалеке. Только слабый ветер — и тот словно нехотя, будто ему здесь тоже нечего делать.

Наш путь проходит мимо жилых домов окраины. Даже технологии строительства времён развитого социализма не выдерживают испытания запустением: со времени эвакуации прошло не более трёх лет, а дома уже не восстановить. Хотя, насколько я знаю, капитальному ремонту они не подвергались и раньше.

Проезжаем мимо школы и останавливаемся во дворе многоэтажек. Они образуют незавершённую букву «П», что хоть немного защитит нас от ветра. Я и Маша — любители фотографировать, а все вместе — любители пошариться во всяких заброшенных местах. Потому нам нужны большие дома и обзор повыше.

Палатки расставляем полукругом. Сухое дерево во дворе падает под ударами топоров. По идее это незаконная вырубка, но кто тут спросит? Ветки, ствол — всё пойдёт в ход.

Антон берёт ружьё и снаряжение.

— Ты куда это намылился? На охоту?

Надо заметить, Антон в свои тридцать — охотник хороший и меткий. Не бахвальщик, а именно уверенный человек с ружьём.

— Да не, просто постреляю. Но если вдруг — буду с добычей, — отвечает он, набивая патронташ.

— Люди отсюда недавно ушли. Зверьё только мелкое обосновалось, на сколько я успел выяснить— говорю я.

— Будь осторожнее, — просит Скиф.

— Хорошо. Если появится медведь — скроюсь.

Сказав это, Антон удаляется в сторону старых кварталов, и его силуэт скоро растворяется в сером мареве между домами.

— Да я не про медведей, — тихо добавляет Скиф.

— А про что? — слышится Машин голос из-за машины. Она уже вытащила ноут и коптер, но отложила их, прислушавшись.

— Да были тут случаи…

— Что за случаи? Расскажи, не томи.

Скиф огляделся — нелепый, жалкий жест в пустом дворе — и закурил. Потом заговорил, глядя на брошенные окна:

— В городе этом после эвакуации двое мужиков остались. Из принципа. Фактически на полном самообеспечении. Один — лет сорок, бывший шахтёр, крепкий мужик. Второй — пенсионер уже, сильно в годах. С двумя собаками. К старику ребятки из соц. защиты раз в месяц ездили: пенсию привозили, продукты, деньги на телефон клали. Так вот, года два назад старичок этот к соседу в гости зашёл. Уж не знаю зачем — может, за помощью, может, по-соседски. В дом заходит, а мужик на полу лежит. В руках ружьё, рот от ужаса перекошен, зрачки расширены до предела. Дед вызвал скорую. Те приехали, тело забрали. Причина смерти — разрыв сердца. В больнице на лицо посмотрели — и решили кровь на анализ взять. Это мне дядя рассказал, он в тот день на смене был. Так вот: адреналина в крови — в двадцать раз выше нормы. Двадцать! Это, Тёма, мегаиспуг. Что же должно было случиться, чтобы взрослого мужика — шахтёра, человека, который под землёй работал, — свалить от страха?

Скиф затушил сигарету и тут же прикурил новую.

— А старик?

— Старик через полгода скончался. Его работники соц. защиты нашли. Тоже на полу. Рожа перекошена — копия. И собак его рядом нашли. У всех — разрыв сердца. Всех троих. Так что тут полтора года вообще никто не живёт. Сюжеты эти в интернете есть на местных порталах. Можете поискать.

Повисло молчание. Только ветер гулял между панельными домами, и где-то звякала расхлябанная дверь на одной петле — тупо, ритмично, как метроном.

— Ладно, — говорю я. — Пойду на крышу прогуляюсь. Может, кадры удачные поймаю.

— Я с тобой, только коптер захвачу и ноут, — говорит Маша.

Поднявшись по лестнице, мы увидели, что крыша покрыта мхом, как прекрасным зелёным ковром. Лишь в некоторых местах ещё темнели пятна гудрона. Вид с этого места открывается потрясающий и одновременно жуткий: серое пятно бетонных построек на фоне увядающей северной равнины. Тайга подбиралась к городу, как вода по затопляемой территории.

— Сейчас запустим дрона, и не будет необходимости ходить везде самим, — говорит Маша.

— Порой лучше самим походить. Руками пощупать, так сказать.

— Ну, не знаю…

Дрон, снаряжённый видеокамерой, взмывает в воздух и начинает подчиняться командам джойстика.

— Давай к школе его направим, поглядим, что покажет.

Объектив камеры выдаёт нам двухэтажное монолитное здание, крыша которого уже покрыта травой. Кое-где проросли берёзки — маленькие и корявые, будто из кошмара.

— Город же вроде недавно покинули. Как крыша успела так зарасти?

Передаю вопрос Скифу по рации.

— Город не сразу забросили. Это постепенно происходило. Из домов люди выезжали, коммуналку платить некому, вот и на ремонты денег не было. Так и заросло всё.

Мы баловались с дроном, как могли: отправляли его на крыши других домов, на детские площадки, в пустые «глазницы» домов заглядывали. В одном из окон даже рамы не обнаружилось. Решили залететь. Маша — опытный оператор, твёрдой рукой направляет нашу летающую камеру прямо в проём.

— Мееедленно, мееедленно и аккуратно, — бормочет она.

Дрон медленно влетает в окно, показывая интерьер комнаты с рассохшимися остатками мебели. На полках осталась посуда, люстра разбита, над диваном поработали мелкие грызуны или ещё кто-то.

— Дааа… — смотрю я на экран. — Всё грустно и печально.

— А ты как хотел? — ухмыляется Маша. И вдруг: — Так, а это что?

— Ты о чём?

— Там, в отражении. В стекле на полке. Похоже на…

Она не заканчивает фразу. Пальцы на джойстике дрожат. Она начинает медленно разворачивать коптер, но по неведомой причине теряет управление — и врезается в стену. Сделав ещё круг после удара, дрон падает, и изображение подёргивается серым шумом.

Мы молча переглядываемся. Или нам показалось, или в комнате под окном сидел человек. Сидел неподвижно, в неестественной позе, с лицом, обращённым к окну.

Буквально вывалившись из подъезда, мы быстрым шагом идём в сторону упавшего аппарата.

— Ребят, вы куда? — окликает Денис.

— У нас коптер упал. Мы в квартиру залетели — хотели осмотреться, а он управление потерял, — бросает Маша на ходу.

— Я с вами. А почему упал?

— Блин, да не знаю я! — ворчит Маша. — Зараза, он почти двести тысяч стоит. Не дай бог разбился!

Быстро сориентировавшись на местности, мы нашли нужный дом.

— Вон то окно! Без рамы которое.

Не успели мы ничего больше сказать, как Денис сунул голову в проём.

— Блиин, что за вонь? Кто там сдох?

— Пошли через подъезд.

Дверь в подъезд оказалась старой деревянной и под действием непогоды рассохлась, а дёрн заблокировал её практически намертво. Насилу открыв, мы поднялись в квартиру. Убойный смрад тухлого мяса ударил в нос, заставляя глаза слезиться. Туча мух витала облаком по комнате — лениво, бесшумно, словно и они здесь были не вполне живыми.

— Там что, реально кот-то умер? Такой… — Дэн шагнул к двери комнаты и замер. — ААА! Матерь Божья!

Денис выскочил из квартиры в подъезд, и его начало рвать прямо на лестницу.

Маша влетела за ним, побледневшая как полотно. Я один остался в квартире. Не то чтобы храбрость — скорее оцепенение. Ноги не слушались.

Я шагнул к двери комнаты.

Он сидел у окна. Точнее — лежал, привалившись к стене под рамой, как тряпичная кукла. Мужик лет пятидесяти, в тёплой куртке и зимних ботинках. Лицо повёрнуто к свету, и лицо это — самое страшное, что я видел в жизни. Рот открыт в беззвучном крике. Глаза широко распахнуты и остекленели, зрачки расширены до предела, словно он в последние мгновения смотрел на что-то за гранью человеческого понимания. Кожа на лице серая, словно выцветшая.

На полу вокруг тела — засохшие мухи. Сотни мух. Все мёртвые.

И самое страшное: на стене над его головой — следы. Будто кто-то водил пальцем по штукатурке. Не надписи. Не рисунки. Просто… борозды. Бессмысленные, хаотичные, но их много — вся стена в них, от пола до потолка. Как будто кто-то — или что-то — метался по стене, не в силах найти выход.

Меня вырвало на лестнице рядом с Денисом.

Скиф нашёл нас у машин. Мы сидели на корточках, бледные, подавленные. Денис курил одну за другой. Маша молчала, обхватив колени.

— Ну и что там? — спросил Скиф.

— Труп, — коротко ответил Денис.

— Как — труп?

— Мужик. Мёртвый. Давно уже. У окна.

Скиф побледнел.

— Блин! Блин! Блин!Это опять. Это то самое.

— Что — то самое?

— Те мужики. Те, про которых я рассказывал. Один — на полу, с перекошенным лицом. И второй — тоже. Это их район. Это их дома. Вы нашли третьего. Или четвёртого — кто его знает, сколько их тут подохло.

— Стоп, — говорю я. — Стоп. Давайте без паники. Человек умер. Возможно, от сердечного приступа. Возможно, он был бездомным, пришёл сюда отсыпаться, и его прихватило. Это грустно, но это не повод…

— Тёма, — Скиф посмотрел на меня так, как будто я ребёнок. — Ты видел его лицо?

Видел. Ещё бы не видеть.

— Отсыпаться? Сюда? Тут до ближайшего города офигеть сколько!Мухи мёртвые на полу. Следы на стенах. Ничего странным не кажется?

Замолчали. Ветер усилился. Солнце уже садилось за горизонт, и длинные тени домов тянулись через двор, как пальцы.

— Нужно уходить, — сказала Маша.

— Куда? Ночью по трассе? Тут дорога — яма на яме, — ответил Денис.

— Утром уедем. Переночуем. Втроём в одной палатке. С фонарями. С ружьём.

— Скиф? — спросил я.

— Антон ещё не вернулся.

Мы вернулись к костру и стали ждать. Но Антон не вернулся ни через час, ни через два. Стемнело. Мы звали его по рации — статика, шорох, и тишина. Потом — раз — его голос, далёкий и странный, словно из-под воды:

— Здесь… красиво… я нашёл…

— Антон! Ты где?

— Я нашёл… Это здесь. Это всегда было здесь.

— Что — здесь? Антон, отвечай!

— Оно… не уходит. Оно просто… смотрит. Не моргает.

Связь оборвалась.

Скиф схватил ружьё Антона, оставленное у костра — как оно вообще тут оказалось? Он же с ним уходил! Патронташ был полный. Ружьё — заряжено. Мы вооружились всем, что нашли: фонари, топор, ножи, монтировка. Маша взяла ноут с записями с дрона.

— Мы идём за ним, — сказал Скиф. Это был не вопрос.

— Куда?

— Он ушёл на восток. К старым шахтам. Я видел.

— Это два километра. Ночью.

— А ты хочешь тут сидеть? С трупом в соседнем доме?

Я не хотел.

Мы вышли из двора, и сразу что-то изменилось. Не звук — звук исчез ещё раньше. Не свет — свет и так был тусклым, последние багровые полосы на горизонте гасли. Что-то другое. Воздух стал другим. Гуще. Будто кто-то добавил в него невидимую взвесь, и она оседала на коже, липкая и холодная.

Маша шла между мной и Денисом, Скиф — чуть впереди, с ружьём наперевес. Фонари выхватывали из темноты куски бетонных стен, двери, деревья — берёзки пробивались сквозь трещины в асфальте, тонкие и белые, как кости.

— Скиф, — шепчу я, — ты что-нибудь чувствуешь?

— Да, — отвечает он, не оборачиваясь. — Как будто… всё не так.

Я тоже это почувствовал. Именно так — «всё не так». Не страх, не тревога — а необъяснимое ощущение, что мир сдвинулся на полшага. Что дома стоят не там, где стояли. Что улица ведёт не туда, куда вела минуту назад. Что-то тонкое, почти неуловимое — но от этого не менее страшное.

Мы прошли мимо школы. Дальше — разрушенный детский сад с провалившейся крышей. Потом — гаражи, ржавые, с сорванными воротами. И на каждом шагу — ощущение, что кто-то стоит за спиной. Не один. Несколько. И они не двигаются. Просто стоят и смотрят.

— Стоп, — вдруг сказал Скиф.

Мы остановились.

— Свет. Вон там.

Впереди, за углом одного из домов, мерцал тусклый свет. Оранжевый, тёплый — как от костра. И в этом свете — силуэт. Человек сидел на корточках у огня, спиной к нам.

— Антон! — крикнул Денис.

Силуэт не шевельнулся.

— Антон!

Мы подошли ближе. Денис первым, я за ним, Маша и Скиф — позади. Огонь был. Человек — был. Но когда Денис положил руку ему на плечо, силуэт обмяк и осел, как пустая одежда. Это была куртка. Антонова куртка. Внутри — ничего. Ружьё лежало рядом, на земле. Патронташ — пуст.

— Ничегоне понимаю! Мы же его ружъё у костра видели. Насечки его на прикладе. А это — точно такое же! — пробормотал я.

— Он стрелял, — Скиф поднял гильзу. — Всю обойму ушёл.

— Куда стрелял?!

Мы осмотрелись. На стенах ближайшего дома — следы от дроби. Много. Хаотично. Во все стороны. Будто он стрелял во всё, что двигалось. Или во всё, что ему казалось, что двигалось.

И тут Маша сказала:

— Смотрите. На стене.

На стене — те же следы. Борозды. Бессмысленные, хаотичные. От пола до потолка. И на соседнем доме — тоже. И на следующем. Вся улица в этих следах, словно что-то металось между домами.

— Это не человек их делал, — прошептала Маша. — Смотрите, они начинаются на высоте трёх метров.

Она была права. Борозды внизу — на уровне рук — были грубые и редкие. Но выше, на уровне второго-третьего этажа, они становились частыми и мелкими, словно что-то скользило по штукатурке очень быстро, не касаясь земли.

— Пора валить! Резко валить, — сказал Скиф. Голос его был ровным, но я видел его руки - они тряслись.

Мы развернулись, чтобы идти обратно.

Улица была не та.

Точно не та. Дома стояли в другом порядке. Не было гаражей. Не было детского сада. Вместо них — одинаковые пятиэтажки, выстроившиеся в идеально ровный ряд, и между ними — узкие щели, чёрные, как провалы в зубах.

— Мы не поворачивали, — сказал Денис. — Мы шли прямо.

— Мы не могли свернуть, — ответил Скиф. — Улица прямая.

Но улица не была прямой. Она изгибалась — едва заметно, — и вела не обратно к лагерю, а куда-то вглубь квартала, в темноту, к домам, которых мы не видели днём.

И тогда я вспомнил. Что-то, рассказанное бабушкой, когда мне было лет восемь. Про Морока.

Морок. Не существо. Дух. Он не шумит, не ломает. Он сбивает с пути. В глазах темнеет, дорога путается, знакомые места становятся чужими. Он садится на плечи путнику и отравляет восприятие, как капля яда в колодце. Считалось, что морок приходит к тем, кто забредает туда, где ему не место. К тем, кто потревожил то, что должно было спать.

— Скиф, — говорю я. — Стой. Стой и не двигайся.

— Ты чего?

— Не двигайся. Все. Не двигайтесь. Не оборачивайтесь. И не смотрите по сторонам.

— Ты с ума сошёл?

— Слушай меня. Ты рассказывал про деда. А я вспомнил, что мне бабушка рассказывала. Помнишь, когда ты к нам на лето приезжал? Мы тогда по вечерам её сказки страшные слушали!Вспомни. Что делали, когда человек терял дорогу в лесу?

Скиф молчал. Потом:

— Сесть на землю. Зажмуриться. Перекреститься.

— Да. И ещё — вывернуть одежду наизнанку.

— Ты серьёзно?

— У нас нет другого объяснения. У нас нет другого выхода. Мы не знаем, где мы. Мы не знаем, куда идём. Мы видим нето, что должны. Мы видим то, что нам показывают. Что-то показывает.

— Морок, — прошептала Маша. Она тоже знала. Она росла в деревне, в Архангельской области, и её прабабка рассказывала ей эти истории у печки. — Морок — это не монстр. Это… дух. Как туман, только в голове. Он не убивает сам. Он сводит с ума. И человек сам себя убивает — от страха, от паники, от адреналина, который… который разрывает сердце.

Тишина.

— Те мужики, — сказал Денис. — Шахтёр. Старик. Собаки. Разрыв сердца.

— Они не умерли от сердечного приступа, — сказала Маша. — Они умерли от ужаса. От того, что показал им Морок.

— А Антон? — спросил я.

Никто не ответил.

Скиф сел первым. Прямо на асфальт, скрестив ноги, ружьё поперёк колен. Зажмурился. Я видел, как его губы шевелятся — молитва или заговор, я не разобрал. Потом он снял куртку, вывернул её наизнанку и надел обратно — швами наружу, подкладкой наружу.

Маша — следом. Сняла пуховик, вывернула, надела. Села рядом, зажмурилась.

Денис мешкал. Потом — рывком — вывернул свою куртку и сел.

Я — последним. Руки тряслись так, что я не мог справиться с молнией. Скиф помог мне, не открывая глаз.

Мы сидели. Пятеро — нет, четверо — на холодном асфальте заброшенного города, с вывернутой наизнанку одеждой, с зажмуренными глазами, и не двигались.

И сначала — ничего. Потом — тьма. Но не та тьма, что за закрытыми веками. Другая. Глубокая, тяжёлая, как вода на большой глубине. И в этой тьме — движение. Не видимое, а ощущаемое. Что-то скользило в темноте вокруг нас. Быстро. Много. Приближалось и отступало. Приближалось и отступало.

И голос. Не звук — ощущение голоса. Без слов. Просто — присутствие. Ещё более чужое, чем тьма. Оно смотрело. Оно было разочаровано. Ему не давали смотреть. Ему не давали видеть его глазами. Вывернутая одежда — древний, дурацкий, детский обряд — и он работал. Не потому что волшебный, а потому что Морок — это искажение, и встречное искажение его ломало. Шерстью наружу. Подкладкой наружу. Наоборот. Не так. Всё — не так. Для него — не так.

Минута. Две. Пять.

Я открыл глаза.

Улица была та. Прямая, с гаражами слева, с детским садом справа, с нашими следами на пыли. Дома стояли на своих местах. Луна — тонкий серп — висела над крышами, и в её свете я видел наш лагерь. Костёр. Палатки. Машины. Всё на месте.

— Встали, — скомандовал Скиф. Голос был хриплым, но твёрдым. — Идём. Не оборачиваемся.

Мы шли. И каждый шаг давался с усилием — будто из воды. Но шли. Денис — в середине, Маша — рядом со мной, Скиф — замыкающим, с ружьём.

На полпути — Маша вдруг остановилась.

— Тёма. Слышишь?

Я прислушался. Ветер. Скрип двери. И… собаки? Нет. Не собаки. Просто — звук. Далёкий, на грани слышимости. Ритмичный. Как дыхание. Чужое. Медленное. Глубокое.

— Не слушай, — сказал Скиф. — Иди.

Мы дошли до лагеря. Скиф свернул палатки — все четыре, не разбирая, просто скрутил и швырнул в багажник. Денис завёл «Ниссан» с первого раза — слава богу. Маша — за руль «Дискавери». Я — рядом.

— Ключи Скифу. Пусть ведёт микроавтобус.

Через пятнадцать минут мы выехали из Кадыкчана. Колонна — без одного автомобиля, без Антона, без дрона, без спокойствия — выкатилась на трассу, и я вдавил педаль газа в пол.

В зеркале заднего вида — город. Серые коробки домов, чёрные провалы окон, и между ними — туман. Белый, ровный, неестественно ровный. Он стоял стеной между домами, не колыхаясь, не двигаясь, просто — был. И в тумане — мне померещилось или нет — фигуры. Тонкие, белые, неподвижные. Они стояли в тумане, как столбы. И не двигались.

Я отвернул зеркало.

***

Антона мы не нашли. Ни в тот день, ни позже. Мы подали заявление в магаданскую полицию. Они съездили, посмотрели, пожали плечами. Труп в квартире был — без документов, без имени. Ещё один безымянный покойник в посёлке, где не живёт никто. Дело закрыли за отсутствием состава. Антона внесли в базу пропавших без вести. Шансы — ноль. Кадыкчан не отдаёт тех, кого берёт.

Скиф больше не ездит в заброшенные города. Денис — ездит, но один, и никогда не ночует. Маша перестала фотографировать. Ноутбук с записями дрона мы не открывали — боимся, что на тех кадрах, перед падением, в отражении стекла — было не отражение. Было лицо. Или то, что заменяет лицо.

Я иногда просыпаюсь ночью. И в те секунды между сном и явью, когда реальность ещё не собрана, я чувствую его. Присутствие. Не в комнате — в голове. Тонкое, как нить. Оно смотрит — без глаз, оно дышит — без рта. И каждый раз я делаю то, что сказала бабушка и что повторила Маша: закрываю глаза, выворачиваю мысль наизнанку, и повторяю про себя — всё не так, всё не так, всё наоборот.

И оно уходит.

Пока — уходит.

Я знаю. Я видел. И теперь оно знает, что я видел.

Иногда я думаю: может, те двое мужиков в Кадыкчане — они тоже знали. Может, они тоже увидели и поняли. И может, именно поэтому они умерли — не от того, что Морок их убил, а от того, что знание это слишком невероятное и хтоническое для сердца.

Антон — если он ещё жив — он тоже знает. Он где-то там, среди теней блуждает во мраке...

И Морок знает про нас.

А я знаю, что ещё вернусь туда...