Фунт милосердия часть 1

Свободная прозаическая версия по мотивам «Венецианского купца» Уильяма Шекспира

Глава первая. Договор
Утро в Венеции начиналось с воды.
Вода ударялась о камень под окнами, шевелила привязанные лодки, поднимала запах сырости и соли и делала вид, будто город принадлежит ей.
Шейло любила этот час.
Не потому, что Венеция становилась красивее. Красивой она умела быть почти всегда.
По утрам она становилась честнее.
Ещё не открылись лавки. Не загремели телеги. Не начались споры о цене рыбы, ткани, зерна, серебра и человеческих обещаний.
Город ещё ничего не продавал.
И потому несколько минут казался почти невинным.
Шейло открыла ставни.
На другом берегу канала мужчина вытаскивал из лодки корзины. Гондольер ругался с кем-то, кого не было видно. Издалека донёсся колокол.
Один удар. Потом второй.
Шейло постояла у окна.
Затем закрыла книгу, которую читала с вечера, и села за стол.
Перед ней лежали счета.
Она любила числа. Не деньги. Именно числа.
Деньги лгали.
Они обещали безопасность, уважение, свободу, любовь, власть.
Числа ничего не обещали.
Три оставалось тремя.
Десять — десятью.
Долг не притворялся дружбой.
Процент — милосердием.
Возможно, поэтому люди так не любили тех, кто умел считать.
Шейло провела пальцем по строке.
Стук в дверь.
Она не подняла головы.
Стук повторился.
— Открыто.
Вошёл молодой мужчина.
Хорошо одетый, но не настолько хорошо, чтобы одежда могла скрыть беспокойство.
Шейло узнала его сразу.
— Бассанио.
Он поклонился.
— Вы меня помните.
— Людей, которые однажды спрашивали у меня деньги, я обычно помню.
Он улыбнулся.
— Я тогда ничего не взял.
— Поэтому особенно хорошо помню.
Бассанио оглянулся.
— Вы всегда так встречаете посетителей?
— Нет. Иногда хуже.
Он засмеялся. Это ей понравилось.
Человек, который способен смеяться над собой, обычно опасен меньше.
— Садитесь.
Он сел. Шейло продолжала смотреть в записи.
— Сколько?
Бассанио удивился.
— Я ещё ничего не сказал.
— Вы пришли утром. Хорошо одеты. Немного бледны. Сели только после приглашения. Значит, либо просить денег, либо делать предложение.
Он снова засмеялся.
— Денег.
— Жаль.
— Почему?
— Предложение было бы интереснее.
Теперь она посмотрела на него.
— Сколько?
— Три тысячи дукатов.
Перо в её руке остановилось.
Не от суммы.
От того, насколько спокойно он её произнёс.
— На что?
— Это имеет значение?
— Для процентов — нет. Для любопытства — да.
Бассанио помолчал.
— Есть женщина.
Шейло кивнула.
— Разумеется.
— Нет. Не так.
— Все мужчины говорят «не так», когда приходит время объяснять женщину.
— Её зовут Порция.
Шейло слышала это имя.
В Белмонте было трудно не слышать о женщине, которой досталось слишком много денег и слишком мало свободы.
— Дочь покойного богача.
— Да.
— С тремя ларцами.
Бассанио удивился.
— Вы знаете?
— Деньги разговаривают громче людей.
— Это не о деньгах.
Шейло чуть подняла бровь.
— Тогда зачем вам три тысячи дукатов?
Он замолчал.
Это был хороший вопрос.
Они оба это поняли.
— Я хочу поехать к ней, — сказал он наконец.
— И выглядеть человеком, которого стоит выбрать.
— Возможно.
— Значит, всё-таки деньги.
— Не совсем.
— Почти всё «не совсем» в конце концов оказывается именно тем, чем не хотело называться.
Бассанио посмотрел на неё внимательнее.
— Вы никому не оставляете много места для самообмана.
— За это обычно не платят.
— А если человек без него не может?
— Тогда пусть берёт у другого ростовщика.
Он улыбнулся.
Потом стал серьёзным.
— Я люблю её.
Шейло не ответила.
— По крайней мере, думаю, что люблю.
— Уже лучше.
— Что?
— «Думаю» иногда честнее, чем «знаю».
Он опустил взгляд.
— Её отец оставил завещание. Три ларца. Золотой, серебряный, свинцовый. Жениться на ней сможет тот, кто выберет правильно.
Шейло откинулась на спинку стула.
— Мёртвые мужчины удивительно долго сохраняют власть.
— Он хотел защитить её.
— От кого?
— От неправильного выбора.
— Тогда он просто не доверял её собственному.
Бассанио пожал плечами.
— Возможно.
— А вы собираетесь подчиниться этому правилу?
— Да.
— Почему?
Он подумал.
— Потому что другого пути к ней нет.
Шейло снова взяла перо.
— Вот это уже честно.
— Вы одолжите?
— Кто поручитель?
Бассанио чуть помедлил.
И Шейло поняла ответ раньше, чем он произнёс.
— Антонио.
Перо остановилось.
В комнате ничего не изменилось.
Та же вода. Тот же стол. Тот же свет.
Но некоторые имена умеют входить в комнату раньше своих хозяев.
— Антонио, — повторила она.
— Да.
— Он знает, что вы здесь?
— Он придёт.
Шейло посмотрела на часы.
— Разумеется.
Антонио вошёл через четверть часа.
Не постучал. Шейло заметила это.
Не впервые.
Он всегда входил к ней так, будто дверь была просто несовершенством стены.
— Шейло.
— Антонио.
Он не сел.
Она тоже не предложила.
Бассанио почувствовал это сразу.
— Три тысячи дукатов, — сказала Шейло.
— На три месяца, — ответил Антонио.
— Ваши корабли в море.
— Да.
— Все?
— Большая часть.
— Триполи?
— Да.
— Англия?
— Да.
— Индия?
Он посмотрел на неё.
— Вы хорошо осведомлены.
— Я даю деньги людям, которые считают море собственностью. Приходится знать, как оно относится к этому мнению.
Бассанио улыбнулся. Антонио — нет.
— Мои корабли вернутся.
— Надеюсь.
— Вы сомневаетесь?
— В море.
— В моём деле?
— В море.
Пауза.
Шейло сложила руки.
— Море иногда возвращает корабль. Иногда доску. Иногда имя человека, который на нём был.
Антонио слегка прищурился.
— Зачем вы это говорите?
— Потому что вы пришли за моими деньгами, а значит, мы должны говорить не только о вашей уверенности.
Бассанио вмешался:
— Назовите процент.
Шейло посмотрела на Антонио.
— Процент?
— Да.
— Нет.
Теперь насторожился даже Бассанио.
— Без процентов?
— Совсем.
Антонио усмехнулся.
— Вы решили заняться благотворительностью?
— Вас удивляет добро, когда оно приходит не из той двери?
— Меня удивляют ваши подарки.
— А меня ваши просьбы.
Пауза.
Антонио сжал челюсти. Шейло услышала тихий сухой звук.
Он делал так всегда, когда хотел промолчать и считал своё молчание добродетелью.
Она помнила этот звук. Так иногда скрипит дверь, которую давно пора починить.
— Вы по-прежнему даёте деньги под процент, — сказал он.
— Да.
— И по-прежнему считаете это честным ремеслом?
— Да.
— Я называю это иначе.
— Я знаю.
— И как?
— Громко.
Бассанио опустил глаза, скрывая улыбку.
Антонио не улыбнулся.
— Вы кормитесь чужой нуждой.
Шейло медленно поднялась.
— А вы?
— Что — я?
— Ваши корабли везут товары через полмира. Вы покупаете там, где дешевле, продаёте там, где дороже.
— Это торговля.
— Разумеется.
— Не сравнивайте.
— Почему?
— Потому что деньги не должны рождать деньги.
Шейло некоторое время смотрела на него.
— Интересно.
— Что?
— Как быстро мои деньги становятся нравственно чистыми, когда оказываются нужны вам.
Бассанио тихо:
— Шейло...
Она подняла руку.
— Нет. Мы собираемся заключить договор. Пусть хотя бы разговор будет честным.
Антонио сделал шаг ближе.
— Не путайте нужду с уважением.
Снова этот скрежет.
На этот раз громче.
— Я беру ваши деньги, — продолжил он. — Не ваши обычаи. Не вашу веру. И уж точно не ваше право читать мне нравоучения.
Шейло почувствовала знакомый холод.
Не боль.
Боль приходила раньше. Теперь сначала приходил холод.
— Спасибо.
— За что?
— Ненависть иногда полезнее вежливости.
— Я вас не ненавижу.
— Конечно.
Она подошла к нему.
— Вы плевали в меня?
Бассанио резко поднял голову.
— Шейло, не нужно.
— Нужно.
Она не сводила глаз с Антонио.
— Плевали?
— Да.
— Под ноги?
— Да.
— На одежду?
Пауза.
— Было.
— Называли собакой?
Антонио посмотрел ей прямо в лицо.
— Да.
— Потому что я еврейка?
— Потому что вы занимаетесь тем, чем занимаетесь.
— И если будет случай, сделаете снова?
Бассанио встал.
— Достаточно.
Но никто его не услышал. Антонио сжал зубы.
— Если будет причина.
Шейло кивнула.
— А причина — я?
— Ваше ремесло.
Она улыбнулась.
Очень слабо.
— Моё ремесло сейчас просит у меня три тысячи дукатов?
Антонио промолчал.
— Не испытывайте моё терпение.
Шейло посмотрела на него почти с любопытством.
— Вот видите.
— Что?
— Ваше терпение тоже даётся мне под процент.
Бассанио выдохнул.
— Мы можем просто заключить договор?
Шейло посмотрела на него.
— Конечно.
Она вернулась к столу.
Взяла чистый лист.
— Три тысячи дукатов. Три месяца. Без процентов.
Бассанио всё ещё не верил.
— И всё?
— Нет.
Перо остановилось над бумагой.
Шейло сама ещё не знала, что скажет дальше.
Возможно, именно поэтому сказала это.
— Если долг не будет возвращён в срок...
Она посмотрела на Антонио.
— ...я получу фунт вашего тела.
Тишина.
С улицы донёсся крик гондольера.
Кто-то засмеялся.
Город продолжал жить.
Бассанио тоже сначала улыбнулся, решив, что это шутка.
Потом увидел лицо Шейло.
— Что?
— Фунт мяса.
— Это безумие.
— Именно поэтому можно не бояться.
— Антонио, нет.
Но Антонио вдруг засмеялся.
Негромко.
И именно этот смех Шейло запомнила.
Не слова. Не выражение лица. Смех.
Человек смеялся, потому что не верил даже в возможность оказаться перед ней слабым.
— Через два месяца мои корабли будут здесь, — сказал он.
— Возможно.
— Будут.
— Тогда договор останется смешной бумажкой.
— Именно.
Он протянул руку за пером.
Шейло не дала.
— Сначала прочитайте.
— Я слышал.
— Прочитайте.
— Зачем?
— Чтобы потом никто не сказал, что еврейка обманула христианина.
Он посмотрел на неё.
Скрежет зубов. Короткий. Почти незаметный.
Потом взял лист. Прочитал.
Бассанио ходил по комнате.
— Мне это не нравится.
— Тебе нужны деньги? — спросил Антонио.
Бассанио остановился.
— Не такой ценой.
— Цены нет.
— Есть.
— Корабли вернутся.
— А если нет?
Антонио посмотрел на него почти с раздражением.
— Тогда Шейло получит возможность доказать, что она действительно умеет шутить.
Шейло ничего не сказала.
Он подписал.
Передал перо ей.
Она посмотрела на его подпись, потом поставила свою.
Два имени рядом.
Несколько секунд ей казалось, что произошло что-то большее, чем заём.
— Вот теперь мы равны, — сказала она.
Антонио поднял глаза.
— Нет.
— Почему?
— Мы просто поставили две подписи.
Он повернулся и вышел. Не попрощавшись.
Бассанио остался.
Несколько секунд молчал, потом спросил:
— Зачем?
— Что?
— Это условие.
Шейло стала убирать бумаги.
— Потому что он уверен, что никогда не придётся платить.
— А вы?
Она посмотрела на дверь.
— А я хотела хотя бы один раз увидеть, как человек вроде него ставит свою подпись под мыслью, что моя боль тоже чего-нибудь стоит.
Бассанио ничего не ответил. Ушёл.
Шейло осталась одна.
На столе лежал договор.
Она долго смотрела на него, потом закрыла ящик.
Джессика спустилась примерно через час.
Босиком. Волосы ещё не были собраны.
— Кто приходил?
Шейло не подняла головы.
— Люди.
— Это я поняла.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Джессика села напротив.
— Потому что после одних людей ты закрываешь окно, а после других начинаешь считать деньги.
Шейло посмотрела на неё.
— И что я делаю сейчас?
— Ничего.
— Значит?
— Значит, приходил Антонио.
Шейло чуть улыбнулась.
— Иногда мне кажется, что я зря учила тебя думать.
— Поздно.
— Это тоже я говорю?
— Часто.
Пауза.
Джессика заметила договор.
— Что это?
— Работа.
— С Антонио?
— Да.
— Ты дала ему деньги?
— Бассанио.
— Какая разница?
Шейло посмотрела.
— Большая.
— Ты его ненавидишь.
— Бассанио?
— Мама.
Слово остановило её. Не смысл.Само слово
"Мама".
В мире было очень мало людей, которые называли её так.
Когда-то был ещё один.Теперь только Джессика.
Шейло отвела глаза.
— Ненависть отнимает много времени.
— Ты не ответила.
— Потому что вопрос плохой.
— Хорошо. Ты хочешь, чтобы с ним случилось что-нибудь плохое?
— Нет.
Ответ прозвучал слишком быстро.
Джессика заметила.
Шейло тоже.
— Нет, — повторила она медленнее.
— Тогда что в договоре?
— Деньги.
— Только?
Шейло посмотрела на дочь.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что ты закрыла ящик.
— Я всегда закрываю ящики.
— Нет. Иногда ты ими хлопаешь.
Шейло рассмеялась.
— И зачем мне было рожать такого внимательного ребёнка?
— Я тоже иногда спрашиваю.
Несколько секунд им было легко.
Потом Джессика сказала:
— Я сегодня встречусь с Лоренцо.
Шейло перестала улыбаться.
— Нет.
— Я не спрашивала.
— Тогда зачем сказала?
— Потому что не хочу врать.
— Прекрасное начало для непослушания.
— Это не непослушание.
— Как называется?
— Жизнь.
Шейло встала.
— Не произноси большие слова только потому, что они красиво звучат.
— Я не поэтому.
— Он христианин.
— Я знаю.
— Хорошо, что хотя бы это тебе сообщили.
— Мама.
— Что?
— Иногда мне кажется, что ты входишь в комнату раньше себя.
Шейло нахмурилась.
— Что это значит?
— Сначала входит всё, чего ты боишься. А потом уже ты.
Шейло хотела ответить резко,но не ответила.
Джессика продолжила:
— Я его люблю.
— Ты не знаешь, что это.
— Возможно.
— Хороший ответ.
— Я учусь.
— На себе?
— А на ком ещё?
Шейло отвернулась к окну.
Внизу шла обычная жизнь.
Мужчина нёс корзину. Женщина торговалась.
Ребёнок бежал за собакой.
Шейло подумала, что мир всегда особенно спокоен, когда собирается отнять у тебя что-нибудь важное.
— Я хочу тебя сохранить, — сказала она.
Джессика ответила не сразу.
— От чего?
— От того, чего ты пока не знаешь.
— А если я хочу узнать?
— Не все знания стоят своей цены.
— А кто будет решать?
Шейло повернулась.
— Я твоя мать.
— Именно.
— Что значит «именно»?
— Ты всё время говоришь, что Антонио и такие, как он, хотят решить, кем тебе быть.
Пауза.
— А кем быть мне решаешь ты.
Шейло будто ударили.
Не сильно, но точно.
Джессика сразу пожалела.
— Я не хотела...
— Хотела.
— Мама...
— Нет. Всё хорошо.
Она подошла к столу.
Убрала чашку. Переставила книгу.
Сделала ещё что-то совершенно ненужное.
— Сегодня вечером я уйду ненадолго.
— Куда?
— По делам.
— Хорошо.
— Запри дверь.
— Хорошо.
— Никому не открывай.
Джессика улыбнулась.
— Даже Лоренцо?
Шейло посмотрела на неё.
— Особенно Лоренцо.
— А если будет музыка?
Шейло вздохнула.
— Музыка хуже.
— Почему?
Она подошла к дочери.
Поправила ей волосы.
Привычным движением.
— Потому что музыка иногда заставляет человека думать, что за дверью свобода.
Джессика посмотрела на мать.
— А вдруг там действительно она?
Шейло убрала руку.
— Тогда она подождёт до завтра.
Джессика улыбнулась.
Шейло тоже.
Но обе уже знали, что разговор не закончен.
Между ними стол, закрытый ящик, а в нём — договор.
За дверью был город.
А где-то в городе был Лоренцо.
И, пожалуй, впервые за много лет Шейло почувствовала, что деньги — самое простое из того, что человеку приходится считать.