21 Цыплёнок по имени Людвиг Великолепный

(Отрывок из повести)


Возле летней кухни, в самом солнечном углу двора, разбит крошечный палисадник. Цветник пестрит красками: гордо вытянувшись в струнку, к небу тянутся разноцветные мальвы; кокетливо подставляют ветру нежные лепестки розовые космеи, а через забор, словно пытаясь сбежать на волю, свешиваются золотистые шары рудбекии. Низкие кусты бархатцев и оранжевая календула плотными рядами обступили тонкие стволы сирени. Рядом покачиваются ромашки, и алыми кострами дрожат красные маки. У самой калитки, в старых ржавых кастрюлях, превращённых тётушкой в клумбы, пышно разросся бальзамин.

Мы с Лялей вытряхиваем созревшие маковые коробочки прямо в рот: маленькие, с лёгким ореховым вкусом  зёрнышки кажутся нам изысканным лакомством. В ожидании взрослых мы устраиваемся на бревне у калитки. Нарвав лепестков космеи,  старательно, смачивая их слюной, приклеиваем к ногтям. Растопырив пальцы,  с благоговением любуемся своим «маникюром». В этот миг я чувствую себя совсем взрослой — такой же загадочной, красивой и недосягаемой, как наша Асия

— Скорее бы вырасти, — вздохнула я, изучая свои «цветочные» ногти. — Буду красить глаза карандашом и отращу длинные, как у кинозвезд.

— Ага, — поддакнула Ляля. — И каблуки носить.

— Кем станешь, когда вырастешь? — спросила я, предвкушая наше блестящее будущее.

Ляля посмотрела в небо и решительно заявила:

— Артисткой!

— И я! Я тоже буду артисткой!

— Нет, я первая! — Ляля надулась. — Я уже решила: уеду в Индию, буду танцевать и петь песни про любовь.

Ляля вскочила с бревна и начала «выступать». Она смешно расставила ноги, приложила ладони к лицу и принялась водить шеей из стороны в сторону, как заправская звезда индийского кино. Поочередно поднимая согнутую ногу к животу, она демонстрирует мне такой сложный номер, что я только ахаю от зависти. Сделав финальное «па», Ляля плюхнулась обратно на бревно и принялась заново приклеивать отвалившийся лепесток.

— Видишь? — сказала она с видом знатока. — Я уже учусь.

— А почему мне нельзя быть артисткой? — с обидой спросила я. — Пусть не индийской, а просто обычной. Эсэсэровской.

— Нет! Мы не можем быть артистками вдвоём! — Ляля непреклонна, как сама судьба. — Это нечестно. Знаешь, я придумала: ты будешь балериной! Тогда никому не будет обидно. Ты — балерина, а я — артистка.

— Ну хорошо, — нехотя согласилась я. — Буду балериной.

Я взобралась на бревно и отвела ногу назад — так, в моем представлении, должна была выглядеть настоящая прима. Руки с растопыренными пальцами я широко раскинула в стороны, стараясь не испортить красоту своего цветочного маникюра.

— Я буду танцевать, а ты — хлопать и кричать «Браво!», — скомандовала я, пытаясь изобразить нечто невероятно грациозное.

Увы, балерина из меня выходила так себе. И даже Лялины искренние аплодисменты и восторженные крики не могли скрыть того факта, что до Большого театра нам обеим было ещё расти и расти.

— Давай сделаем «секретики»? — предложила я, спрыгнув с бревна.

Мы, не сговариваясь, чешем в самый дальний, тенистый угол палисадника. Там, у покосившегося забора, где земля всегда мягкая, прохладная и пахла прелой листвой, — было наше тайное хранилище. Если вы вдруг забыли, или не знаете как  делаются, секретики то слушайте внимательно, потому что это целая наука.

Сначала нужна охота за сокровищами. В ход может пойти всё, что блестит, переливается или просто кажется важным: фантик от карамельки «Кис-кис», обломок речной ракушки, лист подорожника, который по форме напоминает сердце. А если на фольгу от шоколадки положить бусинку или — о, это высший пилотаж! — засушенного жука-бронзовку, то всё, считай, ты стал обладателем самого драгоценного клада в мире. В нашем саду под землей уже покоились целые кладбища божьих коровок, жуков и одна, особенно торжественно похороненная, бабочка-крапивница.

Дальше выкапываешь ямку, бережно укладываешь туда своё богатство, накрываешь сверху стеклышком — обязательно чистым, чтобы картинка не мутнилась, — и засыпаешь землёй. Сверху нужно обязательно насыпать холмик и прихлопнуть его ладошкой, чтобы земля улеглась, как надо.

А потом начинается самое мучительное. Нужно сделать вид, что тебе совершенно неинтересно, что там под землей. Ты ходишь по двору, делаешь вид, что рассматриваешь облака, или бежишь на кухню пить воду, или даже выходишь за калитку, чтобы поболтать с соседским котом. И только когда сердце перестает колотиться от нетерпения, ты «случайно» возвращаешься к забору.

Осторожно, почти не дыша, разгребаешь холмик, сдуваешь комочки земли с заветного стёклышка — и вот оно! Смотришь в эту маленькую дырочку, в этот крошечный мир, где под стеклом застыла вечность. Красота — не передать словами. Настоящее волшебство, которое не купишь ни за какие деньги.

Полуденную тишину, ленивую и густую, как домашний кисель, разорвал резкий и беспардонный рокот мотоциклетного двигателя.

— Слышишь? — Ляля вцепилась в мою руку так, что пальцы побелели. Глаза у неё загорелись, как два начищенных медных пятака. — Наши! Точно наши приехали!

Мы, не сговариваясь, сорвались с места и полетели к воротам, путаясь в собственных ногах. Мотоцикл, утробно урча и чихая сизым дымком, вкатился во двор. Тётушка с лихостью бравого кавалериста ловко спрыгнула с люльки, в которой находились две огромные картонные коробки. Эльза уже суетилась рядом помогая с вещами. Изнутри коробок доносилось тонкое, едва слышное пищание.

— Ну что, растерялись, как две сонные мухи в банке? — весело крикнула тётушка, вытирая пот со лба. — Принимайте пополнение, пока не разбежались!

Она чуть наклонила коробки, и мы ахнули. Там, в тесноте и пушистом беспорядке, копошились десятки крохотных комочков — жёлтых, как одуванчики, и таких же беззащитных.

После обеда — жареной картошки с луком, которую мы с Лялей чистили, кажется, целую вечность, проклиная каждый глазок, — тётушка принялась готовить «цыплячий стол». Она ловко накрошила варёные яйца, насыпала сухой творог. Поилку соорудила по-хитрому: накрыла блюдце с водой чашкой без ручки, оставив лишь узкий зазор.

— Чтобы не утопли и лапки не промочили, — пояснила она, поправляя платок. — Цыпленок — он ведь как ребенок: дай волю, в луже по колено увязнет.

Когда малышей выпустили на траву, начался настоящий балаган. Они толкались, пищали на все лады и то и дело заваливались на бок, как перегруженные баржи.

— Гуля, смотри, этот совсем смешной — всё время падает! — хихикнула Ляля, наклоняясь совсем низко.

— И не встаёт… будто на ногах не держится, — прошептала я, улыбаясь.

— Ничего, привыкнут, — бодро отозвалась тётушка, подбоченившись. — День-другой — и будут носиться по двору, как ураганы, только успевай ловить.

Цыплята робко разбрелись по лужайке, исследуя мир, который оказался куда больше их коробок. Один, самый отчаянный, бросился в погоню за жуком, да так резво, что мы затаили дыхание, боясь спугнуть этот великий подвиг.

Тётушка вздохнула, глядя на нас — таких же нескладных и восторженных, как эти цыплята.
— Вот и работа для вас теперь, — сказала она почти про себя, и в голосе прозвучала тихая улыбка. — Сидеть да улыбаться. А главное — не зевать.

Она вдруг посерьёзнела, глядя в небо:
— И помните: беречь от хищников. Вон, вороны кружат, стервятники. Ждут, когда мы отвернёмся.

Цыплята, набегавшись, сбились в тесную пушистую кучку, грея друг друга. Мы с Лялей переглянулись, и в этот миг стало ясно: присматривать за этой жёлтой оравой — не повинность, а самое настоящее счастье.

Меня переполнила такая нежность, что захотелось схватить одного из цыплят, прижать к щеке и затискать до самого писка. Один, самый смелый, остановился у моих сандалий и с любопытством уставился на пальцы. Я пошевелила ими — он подошёл ближе, наклонил головку набок и клюнул ноготь. Я тут же подхватила озорника, поднесла к лицу и осторожно чмокнула в тёплый, пушистый клювик. Малыш испуганно пискнул, завертел головой, а мы с Лялей, сидя прямо в густой садовой траве, весело рассмеялись.

— Какой же он потешный! — воскликнула я, снова целуя его в макушку. — Знаешь, как я его назову?
— Как? — Ляля нетерпеливо подалась вперед.
— Людвиг.
— А почему именно Людвиг? — удивилась она, наморщив нос.
— Потому что имя красивое, — я пожала плечами и усадила цыплёнка на подол платья. — Он будет моим ручным артистом. Я увезу его в город, выдрессирую, и он будет прыгать через обруч.
— Как в цирке? — глаза Ляли, и без того тёмные, загорелись, а растрёпанные волосы, казалось, стали ещё лохматее от восторга.

— Именно! Буду ездить с ним по городам. Имя «Людвиг» идеально подходит для великого артиста. Понимаешь?

— И правда, звучит по-королевски, — согласилась она.

— Людвиг, Людвиг… — тихонько приговаривала Ляля, осторожно поглаживая цыплёнка пальцем по крохотной спинке, который всё ещё обеспокоенно вытягивал шейку, озираясь по сторонам.

Через минуту Ляля подняла на меня взгляд и с сомнением спросила:
— Гуля, ты правда думаешь, что он сможет прыгать через обруч?

— Конечно! — уверенно ответила я. — У меня есть план. Так что не беспокойся. Я сделаю крошечные обручи из проволоки и мы начнём с малого. Людвиг быстро научится, вот увидишь!

Ляля выпрямилась и скептически поджала губы:
— А если он не захочет? Если будет просто бегать по саду?
— Тогда придумаю что-нибудь другое.
— Что ты придумаешь? Видишь, он тебя боится. Вдруг он всегда будет бояться? — не сдаётся Ляля.

Я взяла цыплёнка на руки и заворковала, как с младенцем:
— Пуси-пуси, ты мой золотой, ты моя крошечка! Ты мой король Людвиг!

Цыплёнок перестал пищать и уставился на меня чёрными бусинками глаз — внимательно, почти осознанно.
— Смотри, Ляля, — торжествующе прошептала я, — видишь? Он уже не боится!
— Хорошо, что не боится, — отозвалась Ляля, всё ещё не до конца веря в мой план. — Но как именно ты его научишь?

— Главное — не торопиться, — объяснила я. — Смастерю лесенку, положу зернышко на верхнюю ступеньку. Чтобы добраться до лакомства, ему придётся перепрыгивать через перекладины. Видишь, всё просто!

Я опустила Людвига на землю и с пафосом добавила:
— Беги, Людвиг, беги! Но помни: тебя ждёт великое будущее. Мы покорим весь мир. Я и ты — Людвиг Великолепный!

Ляля поначалу слушала меня с восхищением, в котором проскальзывала плохо скрытая ависть. Помолчав, бросила:
— Подумаешь, дрессировщица… И вообще, цыплят никто не дрессирует! Когда они вырастают, их просто пускают на суп.

Несмотря на все тётушкины старания и её бесконечные хлопоты, цыплята всё равно сбивались в кучку, будто надеялись, что оттуда вернётся тепло инкубатора.

Через несколько дней, один из цыплят — крошечный, едва оперившийся комочек — тихо отошёл в мир иной. Его тельце, ещё недавно такое тёплое и суетливое, стало холодным и неподвижным, как камешек.

Мы с Лялей устроили настоящую траурную процессию. Я несла безжизненного Людвига, бережно завернутого в лоскуток старого ситца, и причитала так, будто хоронила как минимум директора цирка:

— Людвиг, мой бедный, мой несравненный Людвиг! Ты так и не увидел своих блестящих выступлений… Ты не успел исполнить свой коронный номер с прыжками через обруч! Но я буду помнить тебя всегда, мой золотой, мой единственный!

Ляля шла рядом, с самым серьёзным видом пожёвывая сорванный стебелёк. Она вообще относилась к жизни философски, а к моим рыданиям — с тем терпением, которое бывает только у святых или у очень хороших подруг.

Я выкопала ямку, выстлала дно мягким листом подорожника, чтобы Людвигу не было жёстко в его последнем пристанище, и бережно опустила туда свёрток. Сверху прикрыла ещё одним листком, засыпала землёй и водрузила на могилку букетик одуванчиков. Их пушистые головки, такие же жёлтые, как пёрышки моего артиста, казались мне лучшим памятником на свете.

Прижав ладони к груди, я торжественно поклялась:

— Людвиг, даю тебе честное пионерское: я никогда тебя не забуду! Я не буду дрессировать других цыплят. Ты останешься единственным в мире, кого я так любила!

Я продолжала причитать, краем глаза поглядывая на Лялю: не смеётся ли? Но Ляля молчала. Она лишь утешающе поглаживала меня по плечу, и в её глазах светилось такое глубокое сочувствие, что я ни на секунду не усомнилась: она верит. Она искренне верила, что в этой маленькой ямке под одуванчиками покоится не просто цыплёнок, а самый настоящий, великий и неповторимый Людвиг Великолепный.