Людвиг Великолепный

Возле летней кухни, в самом солнечном углу двора, притаился крошечный палисадник. Цветник пестрит красками: гордо вытянувшись в струнку, тянутся к небу разноцветные мальвы; кокетливо подставляют ветру нежные лепестки розовые космеи, а через забор, словно пытаясь сбежать на волю, свешиваются тяжёлые золотистые шары рудбекии. Низкие кусты бархатцев и оранжевая календула плотными рядами обступили тонкие стволы сирени. Рядом покачиваются ромашки, а неподалёку, словно крошечные костры, дрожат красные маки. У самой калитки, в старых ржавых кастрюлях, превращённых тётушкой в клумбы, пышно разросся бальзамин.

Мы с Лялей вытряхиваем созревшие маковые коробочки прямо в рот. Крошечные зёрнышки почти не видны, но на вкус они — как орешки, — настоящее изысканное лакомство. В ожидании взрослых мы устраиваемся на бревне у калитки. Нарвав лепестков, старательно, смачивая их слюной, приклеиваем к ногтям. Растопырив пальцы, с благоговением любуемся своим «маникюром». В этот момент я чувствую себя совсем взрослой — такой же загадочной, красивой и недосягаемой, как наша Асия.

— Скорее бы вырасти, — вздыхаю я. — Буду красить глаза карандашом и отращу себе длинные, как у кинозвёзд, ногти.

— Ага, — поддакивает Ляля. — И каблуки носить.

— Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — спрашиваю я, предвкушая наше блестящее будущее.

Ляля смотрит в небо и решительно заявляет:

— Артисткой!

— И я! Я тоже буду артисткой!

— Нет, я первая придумала! — Ляля надувается. — Я уже решила: уеду в Индию, буду танцевать и петь песни про любовь.

Ляля вскакивает с бревна и начинает «выступать». Она смешно расставляет ноги, прикладывает ладони к лицу и принимается водить шеей из стороны в сторону, как заправская звезда индийского кино. Поочерёдно поднимая согнутую ногу к животу, она демонстрирует мне такой сложный номер, что я только ахаю от зависти. Сделав финальное «па», Ляля плюхается обратно на бревно и принимается заново приклеивать отвалившийся лепесток.

— Видишь? — говорит она с видом знатока. — Я уже учусь.

— А почему мне нельзя быть артисткой? — с обидой спрашиваю я. — Пусть не индийской, а просто обычной. Эсэсэровской.

— Нет! Мы не можем быть артистками вдвоём! — Ляля непреклонна, как сама судьба. — Это нечестно. Знаешь, я придумала: ты будешь балериной! Тогда никому не будет обидно. Ты — балерина, а я — артистка.

— Ну хорошо, — нехотя соглашаюсь я. — Буду балериной.

Я взбираюсь на бревно и отвожу ногу назад — так, в моём представлении, должна выглядеть настоящая прима. Руки с растопыренными пальцами широко раскидываю в стороны, стараясь не испортить красоту своего цветочного маникюра.

— Я буду танцевать, а ты — хлопать и кричать «Браво!», — командую я, пытаясь изобразить нечто невероятно грациозное.

Увы, балерина из меня выходила так себе. И даже Лялины искренние аплодисменты и восторженные крики не могли скрыть того факта, что до Большого театра нам обеим было ещё расти и расти.

— Давай сделаем «секретики»? — предложила я, спрыгнув с бревна.

Мы, не сговариваясь, чешем в самый дальний, тенистый угол палисадника. Там, у покосившегося забора, где земля всегда мягкая, прохладная и пахла прелой листвой, было наше тайное хранилище. Если вы вдруг забыли или не знаете, как делаются секретики, то слушайте внимательно, потому что это целая наука.

Сначала нужна охота за сокровищами. В ход может пойти всё, что блестит, переливается или просто кажется важным: фантик от карамельки «Кис-кис», обломок речной ракушки, лист подорожника, который по форме напоминает сердце. А если на фольгу от шоколадки положить бусинку или — о, это высший пилотаж! — засушенного жука-бронзовку, то всё, считай, ты стал обладателем самого драгоценного клада в мире. В нашем саду уже покоились целые кладбища божьих коровок, жуков и одна, особенно торжественно похоронённая, бабочка-крапивница.

Дальше выкапываешь ямку, бережно укладываешь туда своё богатство, накрываешь сверху стёклышком — обязательно чистым, чтобы картинка не мутнилась, — и засыпаешь. Сверху нужно обязательно насыпать холмик и прихлопнуть его ладошкой, чтобы земля улеглась как надо.

А потом начинается самое мучительное. Нужно сделать вид, что тебе совершенно неинтересно, что там под землёй. Ты ходишь по двору, делаешь вид, что рассматриваешь облака, или бежишь на кухню пить воду, или даже выходишь за калитку, чтобы поболтать с соседским котом. И только когда сердце перестаёт колотиться от нетерпения, ты «случайно» возвращаешься к забору.

Осторожно, почти не дыша, разгребаешь холмик, сдуваешь комочки земли с заветного стёклышка — и вот оно! Смотришь в эту маленькую дырочку, в этот крошечный мир, где под стеклом застыла вечность. Красота — не передать словами. Настоящее волшебство, которое не купишь ни за какие деньги.

Полуденную тишину, ленивую и густую, как домашний кисель, разорвал резкий, беспардонный рокот мотоцикла.

— Слышишь? — Ляля вцепилась в мою руку так, что пальцы побелели. Глаза её загорелись, как два начищенных медных пятака. — Наши! Точно наши приехали!

Мы, не сговариваясь, сорвались с места и полетели к воротам, путаясь в собственных ногах. Мотоцикл, утробно урча и чихая сизым дымком, вкатился во двор. Тётушка с лихостью бравого кавалериста спрыгнула с люльки, прижимая к себе две огромные картонные коробки. Эльза уже суетилась рядом, помогая с вещами. Изнутри доносилось тонкое, едва слышное пищание.

— Ну что, растерялись, как сонные мухи в банке? — весело крикнула тётушка. — Принимайте пополнение, пока не разбежались!

Она наклонила коробки, и мы ахнули. Там, в тесноте и пушистом беспорядке, копошились десятки крохотных комочков — жёлтых, как одуванчики, и таких же беззащитных.

После обеда — жареной картошки с луком, которую мы с Лялей чистили, проклиная каждый глазок, — тётушка принялась готовить «цыплячий стол». Она ловко накрошила варёные яйца, насыпала творог. Поилку соорудила по-хитрому: накрыла блюдце с водой чашкой без ручки, оставив лишь узкий зазор.

— Чтобы не утопли и лапки не промочили, — пояснила она, поправляя платок. — Цыпленок — он ведь как ребёнок: дай волю, в луже по колено увязнет.

Когда малышей выпустили на траву, начался настоящий балаган. Они толкались, пищали на все лады и то и дело заваливались на бок, как перегруженные баржи.

— Ой, смотри, Гуля, этот совсем смешной — всё время падает! — хихикнула Ляля, наклоняясь совсем низко.
— И не встаёт… будто на ногах не держится, — прошептала я, улыбаясь.
— Ничего, привыкнут, — бодро отозвалась тётушка. — День-другой — и будут носиться по двору, как ураганы, только успевай ловить.

Цыплята робко исследовали мир, который оказался куда больше их коробок. Один, самый отчаянный, бросился в погоню за жуком, да так резво, что мы затаили дыхание, боясь спугнуть этот «великий подвиг».

Тётушка тихо вздохнула, глядя на нас — таких же нескладных и восторженных, как эти птенцы.
— Вот и работа для вас, — сказала она почти про себя. — Сидеть да улыбаться. А главное — не зевать. — Она вдруг посерьёзнела, глядя в небо: — И помните: берегите от хищников. Вон, вороны кружат, стервятники. Ждут, когда мы отвернёмся.

Цыплята, набегавшись, сбились в тесную пушистую кучку. Мы с Лялей переглянулись: в этот миг стало ясно, что присматривать за этой жёлтой оравой — не повинность, а самое настоящее счастье.

Меня переполнила такая нежность, что захотелось прижать одного из них к щеке. Самый смелый цыплёнок остановился у моих сандалий и с любопытством уставился на пальцы. Я пошевелила ими — он подошёл ближе, наклонил головку и клюнул ноготь. Я тут же подхватила озорника, поднесла к лицу и осторожно чмокнула в тёплый пушистый клювик. Малыш испуганно пискнул, завертел головой, а мы с Лялей, сидя прямо в густой садовой траве, весело рассмеялись.

— Какой же он потешный! — воскликнула я. — Знаешь, как я его назову?
— Как? — Ляля нетерпеливо подалась вперёд.
— Людвиг.
— А почему Людвиг? — удивилась она, наморщив нос.
— Потому что имя красивое, — я пожала плечами и усадила цыплёнка на подол платья. — Он будет моим ручным артистом. Я увезу его в город, выдрессирую, и он будет прыгать через обруч.
— Как в цирке? — глаза Ляли загорелись, а растрёпанные волосы, казалось, стали ещё лохматее от восторга.
— Именно! Буду ездить с ним по городам. «Людвиг» идеально подходит для великого артиста. Понимаешь?
— И правда, звучит по-королевски, — согласилась она.

— Людвиг, Людвиг… — тихонько приговаривала Ляля, осторожно поглаживая цыплёнка по крохотной спинке.
Через минуту она подняла на меня взгляд и с сомнением спросила:
— Гуля, ты правда думаешь, что он сможет прыгать через обруч?
— Конечно! — уверенно ответила я. — У меня есть план. Смастерю крошечные обручи из проволоки, положу зёрнышко на лесенку… Людвиг быстро научится, вот увидишь!

Ляля выпрямилась и скептически поджала губы:
— А если он не захочет? Если будет просто бегать по саду? Вдруг он всегда будет бояться?

Я взяла цыплёнка на руки и заворковала, как с младенцем:
— Пуси-пуси, ты мой золотой, ты моя крошечка! Ты мой король Людвиг!
Цыплёнок перестал пищать и уставился на меня чёрными бусинками глаз — внимательно, почти осознанно.
— Смотри, Ляля, — торжествующе прошептала я, — видишь? Он уже не боится!

Я опустила Людвига на землю и с пафосом добавила:
— Беги, Людвиг, беги! Но помни: тебя ждёт великое будущее. Мы покорим весь мир. Я и ты — Людвиг Великолепный!

Ляля поначалу слушала меня с восхищением, но, помолчав, с плохо скрытой ревностью бросила:
— Подумаешь, дрессировщица… И вообще, цыплят никто не дрессирует! Когда они вырастают, их просто пускают на суп.

Несмотря на все тётушкины старания и бесконечные хлопоты, цыплята всё равно сбивались в плотную кучку, словно надеялись, что из глубины этого живого комочка вернётся спасительное тепло инкубатора.

Через несколько дней один из них — крошечный, едва оперившийся птенец — тихо отошёл в мир иной. Его тельце, ещё недавно такое тёплое и суетливое, стало холодным и неподвижным, как камешек.

Мы с Лялей устроили настоящую траурную процессию. Я несла безжизненного Людвига, бережно завернутого в лоскуток старого ситца, и причитала так, будто хоронила как минимум директора цирка:

— Людвиг, мой бедный, мой несравненный Людвиг! Ты так и не увидел своих блестящих выступлений… Ты не успел исполнить свой коронный номер с прыжками через обруч! Но я буду помнить тебя всегда, мой золотой, мой единственный!

Ляля шла рядом, с самым серьёзным видом пожёвывая сорванный стебелёк. Она вообще относилась к жизни философски, а к моим рыданиям — с тем терпением, которое бывает только у святых или у очень хороших подруг.

Я выкопала ямку, выстлала дно мягким листом подорожника, чтобы Людвигу не было жёстко в его последнем пристанище, и бережно опустила туда свёрток. Сверху прикрыла ещё одним листком, засыпала землёй и водрузила на могилку букетик одуванчиков. Их пушистые головки, такие же жёлтые, как пёрышки моего артиста, казались мне лучшим памятником на свете.

Прижав ладони к груди, я торжественно провозгласила:

— Людвиг, даю тебе честное пионерское: я никогда тебя не забуду! Я не буду дрессировать других цыплят. Ты останешься единственным в мире, кого я так любила!

Я продолжала причитать, краем глаза поглядывая на Лялю: не смеётся ли? Но Ляля молчала. Она лишь утешающе поглаживала меня по плечу, и в её глазах светилось такое глубокое сочувствие, что я ни на секунду не усомнилась: она верит. Она искренне верила, что в этой маленькой ямке под одуванчиками покоится не просто цыплёнок, а самый настоящий, великий и неповторимый Людвиг Великолепный.