Часть вторая. Дверь

К вечеру Венеция становилась мягче.
Не добрее. Именно мягче.
Камень переставал слепить глаза. Вода темнела. Голоса становились ниже. Торговцы убирали товар, женщины закрывали ставни, кто-то уже возвращался домой, а кто-то только начинал жить.
Шейло не любила этот час.
Утром город ещё не успевал притвориться.
Вечером, наоборот, делал это особенно искусно.
Зажигались фонари. Из открытых окон доносилась музыка. На воде появлялись отражения, и Венеция начинала казаться местом, где человеку обязательно должно быть хорошо.
Шейло знала цену этому впечатлению.
Она надела плащ.
Джессика сидела у окна.
— Я ненадолго.
— Ты уже говорила.
— Дверь.
— Запру.
— Сразу.
— Сразу.
Шейло посмотрела на неё.
— Джессика.
— Мама.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Пауза.
Шейло подошла.
— Ты сердишься?
— Немного.
— На меня?
— А на кого мне ещё сердиться в собственном доме?
Шейло почти улыбнулась.
— Уже хорошо.
— Почему?
— Пока человек сердится дома, значит, он ещё считает его своим.
Джессика посмотрела на неё.
Эта фраза почему-то задела сильнее, чем мать могла предположить.
— А если однажды перестанет?
Шейло задержалась у двери.
— Тогда, наверное, надо будет поговорить.
— Мы и сейчас можем.
Шейло опустила руку с дверной ручки.
На мгновение показалось, что она останется.
Но потом с улицы донёсся голос человека, которого она ждала.
Дела. Обязательства. Деньги.
То, что всегда было проще разговоров с детьми.
— Завтра, — сказала она.
Джессика кивнула.
— Хорошо.
Шейло вышла. Дверь закрылась.
Джессика услышала, как мать несколько секунд стоит снаружи.Потом шаги удалились.
Она не двигалась.
Ещё немного и подошла к двери.
Положила ладонь на дерево. Не открыла.
Вернулась к окну. Села.
Прошла минута. Потом ещё одна.
Она злилась на Лоренцо за то, что он опаздывал. Хотя они не договаривались о точном времени.
Потом злилась на себя за то, что ждала.
Потом на мать.
Потом снова на Лоренцо.
Это было удобно.
Когда человек любит, всегда полезно иметь несколько направлений для раздражения.
Наконец снизу послышался тихий свист.
Джессика замерла.
Ещё раз.
Та самая нелепая мелодия, которую Лоренцо однажды пытался насвистеть у рынка и уверял, что это французская песня.
Джессика тогда сказала, что если французы действительно так поют, становится понятно, почему они постоянно воюют.
Он обиделся минуты на две.
Потом признал, что мелодию придумал сам.
Она подошла к двери. Открыла.
Лоренцо стоял в тени.
— Ты долго.
— Я пришёл вовремя.
— Для кого?
— Для себя.
— Это заметно.
Он улыбнулся.
— Можно войти?
Джессика посмотрела на него.
— Нет.
Он перестал улыбаться.
— Почему?
— Потому что мама сказала никому не открывать.
Лоренцо посмотрел на открытую дверь.
Потом на неё.
— Понимаю.
— Хорошо.
— Тогда почему дверь открыта?
— Чтобы сказать тебе, что нельзя входить.
Он рассмеялся. Джессика тоже.
Совсем тихо.
— Пойдём, — сказал он.
Она не двинулась.
— Куда?
— Ты же хотела выйти.
— Хотела.
— Передумала?
— Не знаю.
Он кивнул.
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Что не знаешь.
— Моя мать сказала бы, что это роскошь.
— Может быть, она права.
Джессика посмотрела на него.
— Ты теперь на её стороне?
— Нет.
— Тогда на чьей?
Лоренцо подумал.
— Я начинаю подозревать, что у жизни нет сторон. Только люди, которые очень хотят их придумать.
— Это ты сам?
— Почти.
— Значит, украл.
— Немного.
Она улыбнулась.
Потом стала серьёзной.
— Если я выйду сейчас, она поймёт.
— Что?
— Что я её не послушалась.
— Да.
— И это будет не просто прогулка.
Лоренцо не ответил.
Она посмотрела вниз, на канал.
— Ты знаешь, чего она боится?
— Меня?
— Нет.
— Христиан?
— Иногда.
— Тогда чего?
Джессика долго молчала.
— Что я уйду из неё.
Лоренцо нахмурился.
— Из неё?
— Не из дома.
Не из Венеции.
Из неё.
Из того, что она во мне оставила.
Из её слов.
Из её Бога.
Из её памяти.
Из того, что она считает собой.
Лоренцо прислонился к стене.
— А ты хочешь?
— Нет.
— Тогда в чём проблема?
Джессика посмотрела на него почти сердито.
— Ты правда думаешь, что этого достаточно?
— Не знаю.
— Вот.
Теперь ты тоже пользуешься роскошью.
Он улыбнулся.
— Мне идёт?
— Пока терпимо.
Они замолчали.
Из соседнего окна донёсся смех. Потом музыка.
Джессика вспомнила слова матери.
Музыка иногда заставляет человека думать, что за дверью свобода.
Она посмотрела наружу.
— Пойдём.
Лоренцо протянул руку.
Она не взяла.
— Что?
— Если я пойду с тобой, я не становлюсь твоей.
— Конечно.
— Нет.
Скажи.
Он понял.
Выпрямился.
— Ты не становишься моей.
— Я не меняю одну дверь на другую.
— Нет.
— Одно «нельзя» на другое.
— Нет.
Джессика посмотрела ему прямо в глаза.
— И я не меняю Бога на разрешение любить меня.
Лоренцо молчал. На этот раз долго.
— Я не знаю, как правильно ответить.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Да.
Правильные ответы меня сейчас пугают.
Он кивнул.
— Тогда я могу только обещать, что буду помнить этот разговор.
Джессика впервые протянула ему руку сама.
— Этого достаточно.
Пока.
Они вышли.
Джессика закрыла дверь.
Потом открыла.
Лоренцо удивился.
— Что?
Она вернулась внутрь.
Через несколько секунд вышла с маленькой сумкой.
Он посмотрел.
— Ты собиралась?
— Нет.
— Джессика.
— Очень тщательно собиралась никуда.
Он не понял.
Она рассмеялась.
— Потом.
И только теперь закрыла дверь.
Они шли быстро.
Сначала потому, что боялись встретить Шейло.
Потом потому, что им нравилось идти быстро.
Потом просто потому, что были молоды.
На одном из мостов Джессика остановилась.
— Подожди.
— Что?
— Ничего.
Она посмотрела назад.
Дом уже не был виден.
Это оказалось неожиданно.
Джессика думала, что почувствует облегчение.
Вместо этого почувствовала пустое место где-то под рёбрами.
— Вернуться? — спросил Лоренцо.
Она посмотрела на него.
В его голосе не было раздражения.
Это помогло.
— Нет.
— Уверена?
— Нет.
— Тогда почему идём дальше?
Джессика вдохнула.
— Потому что если я сейчас вернусь только из страха причинить ей боль, я однажды возненавижу её за это.
Лоренцо кивнул.
— А если не вернёшься?
Она посмотрела на воду.
— Тогда, возможно, она возненавидит меня.
— Что хуже?
— Не знаю.
Пауза.
— Ненависть вообще редко спрашивает, что хуже.
Она просто приходит туда, где уже было больно.
Лоренцо посмотрел на неё.
— Это тоже твоя мать?
Джессика улыбнулась.
— Нет.
Это уже, кажется, моё.
Они пошли дальше.
Шейло вернулась поздно.
Она ещё на улице заметила, что в доме темно. Не испугалась.
Подошла к двери.
Ключ вошёл слишком легко. Не заперто.
Вот тогда сердце сделало первый неправильный удар.
— Джессика?
Она вошла.
Тишина.
— Джессика.
Сняла плащ. Положила ключ.
Почему-то аккуратно. Очень аккуратно.
Иногда человек продолжает соблюдать порядок именно в тот момент, когда чувствует, что порядок уже закончился.
— Джессика?
Она заглянула в комнату дочери.
Кровать. Одежда. Открытый ящик.
Нет сумки.
Шейло стояла несколько секунд.
Потом подошла. Открыла шкаф.
Зачем — не знала.
Открыла второй ящик.
Третий.
Только после этого позволила себе понять.
Она ушла.
Шейло села на край кровати.
Не заплакала.
Сначала пришла злость. Это было легче.
Лоренцо. Христианин. Мальчишка. Чужой.
Увёл.
Слово пришло сразу.
Увёл.
И почти сразу другое.
Нет.
Джессика ушла сама.
Эта мысль была хуже.
Шейло встала.
Открыла маленький сундук.
Некоторых денег не было.
Потом увидела, что исчезли украшения.
Она закрыла крышку.
Вот и всё.
Теперь было за что сердиться по-настоящему: деньги, украшения, предательство.
Очень удобные слова.Они спасали от другого.
От простого: дочь ушла.
Стук. Шейло резко обернулась. На пороге стояла соседка.
— Я видела её.
Шейло ничего не сказала.
— С молодым человеком.
— Знаю.
— Вы знаете?
— Теперь знаю.
Женщина замялась.
— Они пошли к воде.
Шейло кивнула.
— Спасибо.
Соседка не уходила.
— Говорят, она взяла деньги.
— Говорят быстро.
— Я просто...
— Что?
— Хотела предупредить.
Шейло посмотрела.
— Вы предупредили.
Женщина ушла.
Через несколько минут пришла другая.
Венеция иногда узнаёт о несчастье раньше человека, с которым оно случилось.
— Шейло.
— Что ещё?
— Я слышала...
— Сегодня все слышат удивительно много.
— Говорят, Джессика взяла кольцо.
Шейло замерла.
— Какое?
— Бирюзовое.
— Кто сказал?
— Не знаю.
— Тогда почему говорите?
Женщина смутилась.
— Говорят, она обменяла его на обезьяну.
Шейло медленно повернула голову.
— На что?
— На обезьяну.
Пауза.
Шейло подошла к маленькому ящику.
Открыла. Там лежало кольцо. То самое.
Она взяла его. Села.
— Это не оно.
Женщина явно испытала облегчение.
— Слава Богу.
Шейло посмотрела на кольцо.
— Мне его подарил муж.
Женщина молчала.
— До Джессики.
До этого дома.
До многих вещей, которые потом казались вечными.
Она улыбнулась едва заметно.
— Он ужасно торговался.
— Ваш муж?
— За кольцо.
Продавец потом сказал, что никогда больше не будет иметь дела с евреями.
Женщина не знала, можно ли смеяться.
Шейло посмотрела на неё.
— Можно.
Она засмеялась. Коротко.
Потом провела пальцем по камню.
— Я бы не отдала его за целую стаю обезьян.
Женщина ушла.
Шейло осталась одна.
С кольцом. С пустым домом. С договором, лежавшим в другом ящике.
И с мыслью, от которой она пыталась уйти:
почему мы так легко называем предательством чужой выбор, если этот выбор ранит нас?
Она не знала и не хотела знать. Пока.
На следующий день пришло первое известие о кораблях Антонио.
Один не вошёл в порт.
Не погиб. Не затонул. Просто не пришёл.
Шейло прочитала письмо дважды.
Потом положила на стол. Села.
Ничего особенного. Корабли опаздывают.
Море не подписывает договоров.
Она знала это лучше многих.
Но почему-то вспомнила смех Антонио.
"Через два месяца мои корабли будут здесь".
Скрежет зубов.
"Я беру ваши деньги. Не вашу веру."
Потом Джессику.
"Я хочу узнать сама."
Шейло закрыла глаза.
Всё смешалось слишком быстро.
Она снова прочитала письмо.
Один корабль не пришёл. Только один.
До срока ещё было время.
Она могла открыть ящик. Достать договор.
Порвать.
Мысль появилась неожиданно.
Так просто, что почти рассмешила её.
Взять бумагу, разорвать пополам.
Потом ещё раз.
Больше ничего: ни судов, ни крови, ни мести.
Она открыла ящик. Договор лежал сверху.
Шейло взяла его. Подошла к окну. Развернула.
Подпись Антонио. Под ней её собственная.
Два имени. Две руки. Два человека.
Она взялась за края бумаги.
И в этот момент с улицы донёсся мужской смех.
Не Антонио.
Совсем другой человек.
Но что-то в нём оказалось похожим.
Шейло замерла.
Перед глазами снова возникло его лицо.
Уверенное. Спокойное.
Человек, который подписывал собственную кровь, потому что был уверен: никогда.
она не получит над ним власти.
Шейло отпустила края. Сложила договор.
Вернула в ящик. Закрыла.
Не потому, что уже хотела его смерти.
Нет.
До этого было ещё далеко.
Просто в тот момент ей впервые понравилась мысль, что однажды Антонио может понять: она не шутка, её слово не шутка, её боль не шутка.
И, пожалуй, именно тогда всё стало действительно опасным.
Потому что месть редко начинается с желания крови.
Сначала человеку просто хочется, чтобы другой наконец почувствовал.
И только потом возникает вопрос:
сколько именно?