Наполеон в Беларуси. 1812. Гл. 3

Глава 3. Вильна и обманутые надежды

Представь себе Вильну в конце июня 1812 года: город, ещё вчера бывший тихой губернской столицей, за несколько дней превратился в имперскую сцену. Улицы забиты обозами, во дворцах расположились французские офицеры, а в костёлах служат благодарственные молебны за приход императора-освободителя. Наполеон занял архиепископский дворец. Казалось бы, вот он — момент, которого ждали пятнадцать лет.

Депутация, которая просила слишком мало и слишком много одновременно

К Наполеону явилась депутация литовской и белорусской шляхты — цвет местной аристократии, люди, помнившие старую Речь Посполитую не по рассказам, а по собственной юности. Они просили о немедленном восстановлении Великого княжества Литовского под протекторатом Франции. С собой они принесли всё: старые гербы, старые названия должностей, старую готовность служить — оставалось только дать слово.

Слова Наполеон не дал. Вместо него он учредил Временное правительство Великого княжества Литовского — комиссию из семи членов с ограниченными полномочиями, без армии, без казны, без права решать что-либо действительно важное. Красивая вывеска, за которой не стояло государство. Формально литовским полкам разрешили формироваться, а шляхте — носить прежние мундиры и рассуждать о возрождении.

Фактически всё оставалось под жёстким контролем французской администрации, а сама Литва интересовала Наполеона прежде всего как источник продовольствия, лошадей и рекрутов для похода дальше на восток.

Представь себе того самого шляхтича из-под Ошмян, который ещё недавно за закрытыми ставнями ловил слухи о варшавских полках с орлами на киверах. Теперь он стоит на виленской площади в толпе и слушает прокламацию о Временном правительстве — и не может понять: это и есть свобода, о которой мечтали три поколения? Бумага с печатью, комиссия без войска, обещание «потом», когда закончится война с Россией? Он снимает шапку из вежливости, но в глазах у него уже не восторг, а вопрос.

Почему Наполеон медлил

Здесь важно понять логику самого Наполеона, а не только разочарование шляхты.
Полное восстановление независимой Литвы означало бы окончательный, необратимый разрыв с Александром I — а Наполеон, даже начиная эту войну, ещё держал в уме возможность быстрого дипломатического мира. Литва как разменная монета в будущих переговорах была ему нужнее, чем Литва как полноценный союзник. К тому же восстановление польско-литовской государственности раздражало бы Австрию — союзника по коалиции, которая сама когда-то получила изрядный кусок бывшей Речи Посполитой и вовсе не хотела опасных прецедентов.

Была и вполне практическая причина: Наполеону требовалась не столько политическая структура, сколько ресурсы. Хлеб, фураж, лошади, подводы — вот что было нужно армии, растянувшейся на сотни вёрст. Временное правительство годилось именно для этого: собирать поставки, формировать полки, исполнять приказы французской интендантской службы. Разговоры о государственности можно было отложить до победы — победы, в которой Наполеон, стоя в июне 1812 года в архиепископском дворце, не сомневался ни на секунду.

Первые трещины

Уже через несколько недель энтузиазм в Вильне начал остывать. Формируемые литовские полки одевали и вооружали кое-как — французские склады были далеко, а местных ресурсов не хватало. Реквизиции, объявленные «во имя общего дела», ложились на крестьянские дворы так же тяжело, как прежде ложились русские подати. Ксёндзы, ещё недавно служившие благодарственные молебны, теперь всё чаще служили заупокойные — по сыновьям, забранным в новое войско, и по разграбленным амбарам.
Шляхта, впрочем, ещё держалась за надежду. Многие рассуждали здраво: вот дойдёт Наполеон до Москвы, принудит Александра к миру — и тогда, на волне триумфа, он наконец объявит то, чего они ждали. Нужно было только подождать. Никто из них не знал, сколько будет стоить это ожидание — и что дожидаться придётся уже совсем другого возвращения армии через эти же места: зимой, в снегу, без победы.

Продолжение следует…