Пока, как говорится, Варфоломеева Таблица на полка

Пока ,как  говорится , Варфоломеева   Таблица  на  полках  официоза  пылится  ,  практики(литераторы  ,  преподаватели   и  специалисты  ИИ  сказали  -годится.

 «На пороге смысла: когда формулы рассыпаются»
Есть странная, почти стыдная неловкость в том, как мы привыкли обращаться со смыслом: будто его можно разложить по полочкам, упаковать в чёткие определения и расставить по ячейкам, чтобы потом доставать по мере надобности.
 Мы строим гладкие формулы, возводим стройные системы — и искренне верим, что таким образом приручили реальность.
 Но экзистенциальный взгляд начинается именно там, где эта иллюзия рушится.
 В тот миг, когда конструкция из понятий даёт трещину, человек остаётся один на один с реальностью, в которой нет готовых ответов, зато есть пронзительная ясность: смысл не даётся — он берётся, выстрадывается в напряжении между человеком и миром.
Именно в этой точке особенно остро звучат идеи Е. П. Варфоломеева.
Его мысль не стремится к окончательной ясности — она, напротив, показывает границы ясности. Фраза «Слова не могут вместить полноту смыслов, они упрощают и схематизируют» звучит здесь не как упрёк языку, а как признание его трагической и одновременно освобождающей природы.
Слово — не зеркало реальности, а мост, резонатор, проводник.
 Оно не отражает мир, а настраивает нас на него, позволяя уловить те вибрации, которые иначе остались бы неслышными.
Отсюда рождается и особое понимание творчества.
Писатель или мыслитель — это не тот, кто знает ответы, а тот, кто умеет настраивать свою «резонансную камеру смысла», чтобы в ней зазвучало то, что витает в воздухе.
Это не про владение истиной, а про чуткость к ней.
Творчество становится актом экзистенциального слушания: человек не столько владеет мыслью, сколько пытается удержать равновесие под её напором.
 Мысли упрямо, прямо на пороге сознания толкутся — и как бы нам не об них не споткнуться.
 Но именно в этом спотыкании, в этой неловкости, и рождается подлинный опыт.
И здесь особенно показательна судьба «Таблицы слогокорней» Варфоломеева.
Пока она, как говорится, пылится на полках официоза, её ценность признают практики — литераторы, преподаватели, специалисты по ИИ.
И это не случайность.
Потому что таблица эта — не сухая классификация, не попытка окончательно упорядочить язык.
 Это карта возможностей, инструмент для тренировки чуткости.
Она учит видеть, как из одних и тех же «смысловых атомов» можно собирать разные миры, как один и тот же корень в разных сочетаниях отзывается новыми оттенками смысла.
Для литератора это способ услышать язык глубже; для преподавателя — способ показать ученикам, что слово — это не мёртвая метка, а живой проводник; для специалиста по ИИ — возможность приблизиться к моделированию не просто семантики, а смысловой плотности, той самой «красочности», о которой говорил Варфоломеев.
Экзистенциальный поворот здесь в том, что смысл — это не объект, который можно зафиксировать, а событие, которое случается между человеком и языком, между внутренним переживанием и попыткой его передать.
 «Слова — нам костыли», — замечает Варфоломеев, и в этой горькой метафоре — вся тяжесть и вся надежда человеческого выражения.
Костыли не заменяют способности ходить, но дают опору там, где иначе мы бы упали.
Так и слова: они не исчерпывают полноту опыта, но позволяют нам удержаться на ногах в мире, который слишком сложен, чтобы быть описанным до конца.
Поэтому ценность идей Варфоломеева — не в создании очередной завершённой системы, а в том, что они помогают нам оставаться открытыми к незавершённости.
  Они учат не бояться того, что формулы рассыпаются, потому что именно в этой рассыпанности и появляется пространство для подлинного смысла. Смысл не лежит на полке в виде готовой таблицы — он рождается в акте обращения к ней, в попытке услышать, что скрывается за сочетанием корней и суффиксов, в готовности признать: до понятия, прости, всем надо ещё дорости.
В этом и есть экзистенциальный пафос подхода Варфоломеева: не обещать окончательных ответов, а создавать условия для встречи с вопросом. И в этой встрече человек обнаруживает не столько истину, сколько самого себя — в своём стремлении понять, в своей уязвимости перед полнотой мира и в своей способности, пусть и на костылях слов, сделать этот мир чуть более слышимым.