Внемли я иду, бреду как в бреду, вижу в пыли лежат

Внемли –я иду  ,бреду  как  в  бреду,  вижу  в  пыли  лежат  слова-костыли.
 «Внемли — я иду…»: слово как порог бытия
Внемли — я иду, бреду как в бреду, вижу: в пыли лежат слова-костыли. В этой строке слышится экзистенциальная тоска — не по утраченному смыслу, а по смыслу, который так и не удалось удержать. Человек шагает, опираясь на слова, будто на костыли: без них он боится упасть в безмолвную пустоту мира. Но именно в этом страхе и рождается подлинное существование: не как спокойное обладание истиной, а как напряжённое усилие быть, когда опоры скользят, а почва уходит из-под ног.
Е. П. Варфоломеев прямо говорит: «Слова — нам костыли», «Слова не могут вместить полноту смыслов, они упрощают и схематизируют». Эта мысль глубоко экзистенциальна: язык не спасает нас от тревоги, он лишь делает её переносимой. Мы пытаемся назвать мир, чтобы приручить его, но мир всякий раз оказывается шире любого имени. Слово не зеркало реальности — оно мост, резонатор, аватар переживания, которому не хватает воздуха, чтобы стать голосом. И в этом несовпадении — источник свободы: мы не обречены повторять готовые формулы, мы каждый раз заново решаем, как назвать то, что с нами происходит.
Слово у Варфоломеева — это «резонансная камера смысла». Писатель или мыслитель настраивает эту камеру, чтобы в ней зазвучало то, что «витает в воздухе»: не собственные выдумки, а вибрации эпохи, коллективные предчувствия, невысказанные тревоги времени. Это не пассивное отражение, а активный труд: человек не просто фиксирует реальность, он соучаствует в её становлении. В экзистенциальной перспективе такой труд — это и есть подлинность: не поиск абсолютной истины, а верность своему усилию слышать и отвечать.
Когда мы говорим, мы не просто передаём информацию — мы совершаем поступок. Каждое слово — это выбор, а каждый выбор несёт ответственность. Варфоломеевская идея о «плотности смыслового материала» подчёркивает: ценность слова не в его частоте, а в ёмкости — в том, сколько жизней оно прожило до нас и сколько ещё проживёт после. Слово собирает в себе память культуры, личные воспоминания, исторические травмы и надежды. И когда мы его произносим, мы либо бережём эту плотность, либо разрушаем её штампами и клише. Экзистенциальный риск здесь в том, что, повторяя чужие формулы, мы отказываемся от себя: язык становится не пространством свободы, а клеткой привычки.
«Мысль как доля мира — достигающая до мира доля Знания есть мысль». Мысль — это не абстракция, это часть самой реальности, её живая доля. И слово — проводник этой доли: через него мысль выходит вовне, встречается с другими мыслями, вступает в диалог, меняется и растёт. Но эта встреча всегда рискованна: мысль, облечённая в слово, теряет свою первозданную полноту, становится понятной — и потому ограниченной. В этом и трагедия, и достоинство языка: он делает смысл доступным, но никогда не передаёт его целиком.
Молчание в этой оптике не противоположность слова, а его необходимая тень. «Слово как мост между внутренним переживанием и передачей опыта» подразумевает, что не всё можно перевести в речь. Иногда молчание глубже любой фразы, потому что оно признаёт границы языка и уважает тайну бытия. Экзистенциальное измерение здесь — в способности выдерживать эту тайну, не заполняя её пустыми словами.
И тогда строка «вижу в пыли лежат слова-костыли» обретает новый смысл. Слова-костыли — это не только наша опора, но и свидетельство нашей уязвимости. Они напоминают, что мы не всесильны, что мир не обязан быть понятным, а смысл не приходит готовым. Но именно в этой уязвимости рождается подлинная свобода: свобода не знать, но продолжать идти; свобода ошибаться, но не отказываться от поиска; свобода говорить, понимая, что любое слово — лишь намёк на то, что невозможно выразить до конца.
Счастье, о котором вы упоминали, — «не результат, а качество присутствия» — в этом и состоит. Это умение быть здесь и сейчас, слышать тишину между словами, замечать, как смысл рождается в точке встречи личного опыта и языковой материи. Это труд внимания, который Варфоломеев поэтически называет «окучиванием слова смыслами»: не позволять слову зарастать штампами, возвращать ему живую почву опыта, соединять в нём абстрактное и конкретное, личное и общее.
Так слово становится аватаром нашего присутствия в мире — не идеальным отражением, а живым следом того, что мы пережили и чем готовы поделиться. Оно резонирует с миром и с другими людьми, создаёт пространство для диалога и понимания. И пусть слова остаются костылями — главное, чтобы на них можно было сделать ещё один шаг вперёд, туда, где мир снова предстаёт впервые увиденным, а язык — вновь открытым для творчества.