Последняя сигарета

Это было послевоенное время. Шёл 1948 год. Восемь парней тогда нас было, мы связистами тянули кабель на протяжении 15 километров. Сначала рыли ямы, сажая поваленные столбы, а затем восстанавливали провода и связь между Бориславом и Москвой.
    Осень наступала ранняя. Карпатские горы тянулись и вырастали за каждым перевалом, а в низине стояла деревня дворов на шестьдесят. Уже смеркалось, когда вдруг один из наших подал знак, мол, тихо, кто-то идёт. Со стороны ущелья показались три фигуры. Говор был явно нерусским. Мы, побросав лопаты и катушки по кустам и между камней, кинулись от дороги в канаву, но было уже поздно, нас успели приметить: «Стоять! Руки вверх!..» Раздалась пулемётная очередь.
Я прижимался к земле, лицом вниз. Трава была влажная и холодная. Пули просвистели у самого уха. Нас повязали. В живых осталось пятеро. Связав нам руки за спиной и, противно подшучивая и посмеиваясь на своём языке, они привели нас в свой штаб - сельский клуб той маленькой деревушки. Их командир не спеша попивал из стакана, сидя на стуле и закинув на стол ноги в начищенных яловых сапогах. Он курил толстую сигару и коротко отдавал приказы на немецком. У стены на корточках сидела совсем юная девушка. Рваное платье еле прикрывало её тело в ссадинах и синяках. Лица я не видел из-за спутанных и мокрых волос, то ли от крови, то ли от чего-то ещё.  Кулаки мои в негодовании сжимались.
    Бандит в советской гимнастёрке с самодельным «крестом» на плече важно расхаживал перед нами: «Ну що, москалики, дотягнули свою связь до Москви? - поглаживал он лысину. - Ты комсомолець чы комунист?» Неважно было, что ты им ответишь, я понял, что всё равно нам конец.
Следующий день нас допрашивали о нашей воинской части, командирах, миссии.   Били шомполом, держали в подвале. О еде речи не было. Вода была почти непригодна для питья. В штабе было не больше 40 повстанцев. Вечером, окровавленных и избитых, нас вывели на улицу. Двое были ранены, немому сломали все костяшки на руках, зажимая между косяком и дверью, молчуну отбили обе кисти молотком... Мы едва волочили ноги. Я шёл в середине. Не сбежать, повсюду охрана  и овчарки стерегут.
Красное солнце было уже у горизонта.
Нас заставили снять обувь, так как кирзачи ещё могли потом носить после нас. Я был в портянках, но отмотав и их, остался босым. Мы выстроились в ряд вдоль стены здания. Их по ту сторону было человек двадцать. Расстояние между палачом и нами было метров шесть.  Я видел перед собой небо, ограждение, а за ним огороды, крыши домов и сараев... Так глупо мне умирать не хотелось. В 22 года ещё вся жизнь впереди!
Они не торопились жать на курок, наслаждаясь нашим страхом. Ждали, пока кто-нибудь, может, наделает лужу или случайно испражнится перед смертью.
Рядовой пулемётчик направил на нас дуло карабина. Последовала команда, затем выстрелы. Первый, второй - ребята стали падать. Я пытался разглядеть глаза юнца, который выстрелит мне в грудь. А может в голову.
— Тебя, командир, к проводу! Срочно! — отозвали лысого.
— Добивай, сам без команды! - гаркнул тот и скрылся в дверях.
 Ещё двух ребят скосили одного за другим. И остался я один.
Я слышал, как сердце пульсирует в висках. Ненависть и обида сковывали меня внутри. Надо собраться с силами. Щёлкнул затвор. Грянул выстрел. Я вздрогнул. Мимо. Гогот. Снова выстрел. Мимо. Я отшатнулся. Смех. Они забавлялись.
—  Нехай ще потанцює!
Спустя секунду я уже стоял, выпрямив спину, с гордо поднятой головой, ждал.
—  Какое у тебя последнее желание? - с акцентом произнёс пулемётчик.
—  Покурить, - сипло произнёс я и повторил громче, - папиросу дашь?
Те заржали. Палач достал из кармана портсигар и протянул мне сигарету. Я шагнул, потом, пошатываясь, подошёл к нему.
—  Прикури, - кивнул я. Он зажёг спичку и приблизил к моему лицу. Я с конца папиросы глубоко потянул воздух, вдохнул дым ещё раз и одновременно нанёс ему удар кулаком в подбородок и тут же, выхватив его автомат ППШ, висевший на ремне через  плечо,  вжал спуск. Пальнул по всем, кто оказался в поле зрения. Они попадали на колени, кто-то повалился один на другого, а я  что было сил  сиганул через забор.
За мной последовали крики, шум, гам, выстрелы. И явно там созывали новую бригаду с ищейками по моему следу. Я шмыгнул вдоль ограды в сторону гор,  мне нужно было срочно затеряться, и мозг лихорадочно соображал, где бы я  мог ещё пройти незамеченным? Следовало бы уйти по реке, но до неё добраться надо. С собаками меня могли настигнуть быстро, и не избежать мне тогда жестокой расправы.
—  Сынок, пойди сюда, - позвал меня голос старца. Я оглянулся. Смуглый и сгорбленный старик копошился вилами на грядках, рядом гремела ведрами старушка.
—  Туда!.. - указал он подбородком на кучу коровьего навоза. Какое-то мгновение я сомневался. Но взгляд старика меня заставил повиноваться.
—  Ложись! Схоронишься, облава пройдёт, уйдёшь по-тихому.
В середине раскиданной кучи как будто уже и ямка была. Я опустился в неё и стал сам себя присыпать навозом. Дед тут же  принялся смачно заваливать меня удобрением.
—  Они вас убьют, если найдут меня.
Бабка тоже подкидывала лопатой на удивление шустро.
—  Не бои-ись, мы уже по-ожили. Собаки потеряют след, вот увидишь, не полезут они в говно, да и тепло тебе будет. Нонче ночи холодные.
Слышались выстрелы, лай приближался.
— Нелюди... Внучку забрали, хады!..
— Спасибо, отец. Спасибо...
— Помалкивай, малец! Ишь, благодарный...
Оставив щёлочку для кислорода, чтобы я мог дышать, они продолжали поодаль выкапывать картошку.  Вокруг бегали своевольники и по-украински спрашивали, не видели ли русского солдата. Вскоре я услышал рычание овчарки. И даже слюнявое клацанье зубами.
Донеслось что-то типа "к реке убёг", и я представил деда, который машет рукой в сторону села. "Удобрение топчут, картошка не уродится, перегной жалко", - причитала бабка, а сама втихаря рукавом утирала слёзы - горевала о внучке. И снова я слышал шаги и выстрелы, визги собак. Потом все утихло. Задремал. В навозе и вправду было тепло.
Звёздная холодная ночь ждала меня по ту сторону моего убежища. Штиблеты и старый бушлат заботливо лежали рядом на земле. В карманах я потом обнаружил хлеб с запечённым картофелем и даже фляжку с молоком. Пройдя почти ползком путь вдоль оврага, к утру я добрался до скалистого выступа и скрылся в тёмном провале пещеры. Здесь, как на ладони, было видно деревню и дорогу с телеграфными столбами. Снизу ещё доносился редкий лай - наверно искали. Рассветало. Вдруг вдали на дороге замигали огоньки и показались зелёной вереницей ГАЗы-69 с пулемётами, они въезжали в деревню. Это были наши!
В плен было взято около полусотни бандеровцев, среди них был командир, тот самый в начищенных сапогах, что пил коньяк, пока моих товарищей вели на расстрел.
Только в моей памяти навсегда запечатались ребята, чьи тела остались лежать тогда в канаве и у стены сельского дома культуры.