Улица Пушкина. Прогулка по моей старой Уфе

Если бы уфимца начала XIX века попросили показать улицу Пушкина, он бы, скорее всего, не понял вопроса.

— Какую улицу?

Пушкина еще не было.

Была Голубиная.

Да, именно так — Голубиная.

Сегодня это название кажется почти выдуманным. Особенно если стоишь на нынешней Пушкина, слышишь машины и пытаешься представить, что когда-то здесь была совсем другая Уфа.

Без Телецентра, без автобусов, без трамвайного кольца. Без 18-го и 13-го, на которых я много позже ездил домой.

Город был ниже, тише, деревяннее. По улице ехали экипажи, стучали копыта, открывались ворота усадеб. Люди спешили по своим делам и, разумеется, не подозревали, что живут в той самой «старой Уфе», которую через два столетия будут разглядывать на фотографиях.

Для них это была просто Уфа.

Их Уфа.

Позже Голубиную продолжили до нынешней Карла Маркса. Новый участок назывался Большой Вавиловской, затем Почтовой. В 1889 году Голубиную и Почтовую объединили — так появилась Пушкинская.

Все это я узнал гораздо позже.

А сначала была просто улица, по которой мы ходили с Лёшкой.

— Пойдем, провожу.

И мы выходили из его дома недалеко от Телецентра.

Мне надо было домой, в Зеленку. Но до автобуса еще идти, поэтому разговор можно было не заканчивать.

Лёшка был моим другом и заодно соседом по даче. А дачное соседство — вещь особенная. Там человек быстро перестает быть «гостем». Сегодня он у тебя, завтра ты у него, потом оба куда-то исчезли, вечером встретились снова.

В городе получалось почти так же, хотя жили мы в разных концах Кировского района.

Я часто приезжал к нему из Зеленки, а потом он меня провожал. Маршрут был простой: по Пушкина до остановки «Медицинский университет». Там я садился на 18-й или 13-й и ехал домой.

Вот эту дорогу мне иногда хочется пройти еще раз.

Только теперь рядом с той Пушкина, которую помню я, все время возникает другая.

Голубиная.

Мы с Лёшкой идем и о чем-то разговариваем.

О чем?

Не помню.

Вот ведь странная штука: человека помнишь, улицу помнишь, даже номера автобусов — 18-й, 13-й — помнишь, а разговоры исчезли.

Наверное, обсуждали друзей, дачу, девчонок, какие-то наши планы. Могли полчаса спорить о такой ерунде, которую сегодня даже восстановить невозможно. А тогда она казалась важной.

Лёшка говорит, я отвечаю и смотрю по сторонам.

Пушкина мне всегда нравилась. Особенно эта ее часть, ближе к Телецентру.

Тогда я не мог толком объяснить почему. Теперь, кажется, понимаю.

Именно здесь я впервые почувствовал старую Уфу.

Не прочитал про нее. Не услышал на экскурсии. Просто почувствовал.

Я родился в Черниковке. Моей первой Уфой были большие дома сталинской поры, широкие улицы, простор, совсем другая архитектура.

Конечно, мальчишкой я не рассуждал ни о сталинской архитектуре, ни тем более об урбанистике.

Дом и дом.

Улица и улица.

Там проходило детство.

Потом несколько лет мы жили на Карла Маркса, и старый центр тоже успел стать частью обычной жизни.

А затем переехали в Зеленку.

Там город был уже другим. Он строился прямо у нас на глазах. Новые дома, новые дворы, стройки. Сегодня здесь еще работают строители, а через некоторое время в окнах уже горит свет, на балконах появляется белье, во дворе бегают дети.

Уфа росла вместе с нами.

А на Пушкина было другое ощущение.

Здесь хотелось смотреть не на то, что построят завтра, а пытаться представить, что стояло здесь вчера.

Хотя тогда я такого вопроса себе не задавал.

Просто шел и смотрел.

Старый дом. Еще один. Двор, ворота. Дерево, которое явно видело на этой улице гораздо больше, чем мы с Лёшкой вместе взятые.

Один дом совсем не похож на соседний.

И это мне нравилось.

Улица не возникла сразу. Она собиралась постепенно — дом за домом, поколение за поколением.

Теперь я знаю, что возле Мариинской женской гимназии когда-то ждали извозчики.

И вот это уже интересно представить.

Утро. Подъезжают экипажи. Гимназистки идут на занятия. Одна опаздывает, другая шепчется с подругой, третья наверняка не выучила урок и всю дорогу надеется только на одно:

— Лишь бы сегодня не спросили.

Проходит больше ста лет, а школьная молитва, думаю, остается прежней.

Кто-то получил письмо. Кто-то влюбился. Кто-то должен деньги. Кто-то недоволен городскими порядками.

Последнее, подозреваю, вообще благополучно пережило все эпохи.

И все эти люди ходили здесь.

По Голубиной.

По Почтовой.

По Пушкинской.

А потом здесь идем мы с Лёшкой.

Разница огромная. И одновременно почти никакой.

Люди по-прежнему встречаются, разговаривают, торопятся домой, провожают друг друга.

Только извозчика мне уже заменил 18-й автобус.

Мы идем дальше.

Некоторые дома нравились мне еще тогда, когда я совершенно не разбирался в архитектурных стилях.

Дом Костерина и Черникова возле Пушкина и Карла Маркса — один из них.

Теперь можно прочитать его историю, узнать о модерне, времени постройки, владельцах, архитекторе.

Тогда было проще.

Посмотрел — красивый.

И пошел дальше.

Наверное, с архитектурой так даже правильнее знакомиться. Сначала дом почему-то заставляет тебя поднять голову. А через много лет ты узнаешь, почему.

Карла Маркса мне тоже не чужая. Мы сами когда-то там жили.

Но к тому времени мой дом был уже в Зеленке.

Поэтому идем дальше, к «Медицинскому университету».

Лёшка продолжает что-то рассказывать. Я что-то отвечаю.

Доходим до остановки.

Вроде пора прощаться.

— Ну, давай.

— Давай.

Но автобуса нет.

Значит, можно еще постоять.

Разговор продолжается.

Появляется автобус.

Не мой.

Еще один.

Тоже не мой.

Наконец где-то впереди показывается 18-й.

Или 13-й.

Вот теперь действительно пора.

— Давай.

— Давай.

Я сажусь. Лёшка остается на остановке.

Автобус трогается, и я еду домой в Зеленку.

Тогда я не видел в этом ничего особенного.

Не думал: вот сейчас покидаю старую Уфу и направляюсь в новую.

Конечно нет.

Я просто ехал домой.

Это теперь маршрут выглядит иначе.

Черниковка осталась городом моего детства. На Карла Маркса мы когда-то жили. Зеленка стала домом потом и росла почти рядом с нами.

А Пушкина почему-то уводила меня дальше собственной памяти.

В Голубиную.

В город, которого я уже не мог помнить, но мог попытаться представить.

Если же от Лёшкиного дома пойти по Пушкина в другую сторону, там была еще одна знакомая точка.

Трамвайное кольцо.

Оно появилось здесь в 1953 году.

Но меня возле кольца занимала вовсе не история уфимского электротранспорта. У меня там была своя география.

Рядом находился автосервис.

Там работал дядя Толик — отец моих соседей Виталика и Александра, о которых я уже рассказывал.

Вот так город и запоминается.

Историк скажет:

— Трамвайное кольцо на Пушкина. 1953 год.

А я сначала вспомню:

— А, это где дядя Толик работал.

И только потом дату.

Мне кажется, в этом никакого противоречия нет.

Наоборот.

Именно так история города становится своей.

Потому что одних дат мало.

Голубиная. Почтовая. Пушкинская. 1889 год. Трамвайное кольцо. 1953-й.

Все это история Уфы.

Но моя Уфа появляется тогда, когда возле Телецентра живет Лёшка. Когда он выходит со мной из дома и говорит:

— Пойдем, провожу.

Когда возле кольца работает дядя Толик.

Когда я стою у «Медицинского университета» и жду 18-й или 13-й.

Когда автобус наконец приходит и везет меня домой в Зеленку.

А вокруг всего этого стоят старые дома.

И некоторые из них помнят совсем другую улицу.

Вот что меня сейчас поражает больше всего.

Для нас Голубиная — история.

А для человека, который шел по ней двести лет назад, никакой истории не было.

Он просто шел домой.

Может, тоже с другом.

Может, друг тоже решил его проводить.

Остановились возле ворот.

Разговорились.

— Ну, давай.

— Давай.

И еще пять минут стоят.

Потому что разговор не закончен.

Прошло два столетия — и по тому же месту идем мы с Лёшкой.

И тоже никак не можем договорить.

Теперь, когда вспоминаю Пушкина, у меня в голове почему-то существуют сразу несколько улиц.

По одной проезжает экипаж. По другой идет гимназистка, которая боится, что сегодня спросят урок. По третьей звенит трамвай. Возле кольца работает дядя Толик.

А по моей Пушкина идем мы с Лёшкой.

До «Медицинского университета» еще есть время.

Он что-то рассказывает. Я отвечаю.

Смотрю на старый дом. Потом на другой.

Я еще не знаю, кто их построил. Не знаю имен прежних хозяев. Не знаю даже, что когда-то эта улица называлась Голубиной.

Мне все это только предстоит узнать.

Но одно я уже почему-то чувствую.

Уфа началась не с нас.

Сейчас мы дойдем до остановки. Придет мой 18-й или 13-й. Я уеду домой, в Зеленку. Лёшка пойдет обратно.

Возле трамвайного кольца будет автосервис, где работает дядя Толик.

Завтра будет другой день.

Потом еще один.

И никому из нас тогда не придет в голову, что пройдет время — и эта самая обычная прогулка по Пушкина тоже станет для меня старой Уфой.