Солнце светит всем одинаково

«Война, как точка отсчета иного, осознанного взгляда на ценность человеческой жизни».

Надежда Самородина                г. Новосибирск, 2025               
               
               

                Солнце светит всем одинаково.
                Драма.

Персонажи:
Ирина Дмитриевна Неугодова.  Нейрохирург. 35-40 лет.
Геннадий Андреевич Неугодов. (Позывной - Крокодил). Нейрохирург, супруг Ирины. 35-40 лет.
Юрий Павлович Горячев. Нейрохирург. Пластический хирург. Друг Глассонов, однокурсник. 35-40 лет.
Таня Ивашова. Медсестра. 20 -25лет.
Жам;ля. Медсестра из Казани (Татарка).
Петрович. (Позывной - Петрович). Реаниматолог. Беларусь. 
Баба Надя. Бабушка Ирины.
Любовь Борисовна, мама Геннадия.
Маруся. Раненная девочка. 
Ботур.  Хирург. Якут.
Тигран.  Хирург. Армянин.

Время действия: середина мая, 2022-го года. Полдень. 
Место действия: городская клиническая больница, отделение нейрохирургии. 
Учебная аудитория. Стол преподавателя. На нем ноутбук. Стул, на нем ветровка Геннадия Неугодова.
В учебку входят: Геннадий Неугодов и, его мама, Любовь Борисовна.
Достала из сумочки носовой платок, тщательно вытирает руки. 

Л.Б. – Сынок, Ира, несомненно, хорошая жена, если ты ее выбрал, но ведь вы живете уже столько лет, а где ваши дети? Она же больна, видимо, она не сможет родить.
Геннадий. – Мама, не начинай, Ира вполне здорова. 
Л.Б. – Откуда ты знаешь, она врач, она может и договориться, что анализы хорошие… Геннадий!? Ты, меня слышишь?
Геннадий. – Ира никогда не обманывает, да и зачем?
Л.Б. – Чтобы тебя, дурачок, удержать. Женщины такие бывают хитрые. Нет, тебе нужна другая. Чтобы детей могла родить. Ире уже сколько?
Геннадий. – Мама!
Л.Б. – Сынок, присмотрись. Вот девушка, медсестра, Таня, кажется. Ведь хорошая девушка, вежливая. Всегда проводит, чаю предложит или, что-нибудь. А эта – твоя? Все на бегу, все на бегу. Вей-ветерок! 
Геннадий. – Мама, мы в нейрохирургии. Здесь ни у кого нет времени на реверансы с тобой.
Л.Б. – Ой, у нее и дома их нет. 
Геннадий. – Мама!  …Сейчас переведу тебе денежку. Тебе сколько?
Л.Б. – Вот, зачем спрашиваешь, ты же знаешь, я в санаторий собралась. …Нет, не так я представляла себе твою семью. Ира, она… Нет, простовата она для нас. Ты же из старинной династии врачей. Николай Александрович Глассон был твоим прадедом. Ты же его прямая кровь от пятого колена! А он, между прочим, был первым, старшим, тогда это так называлось, первым, старшим врачом Симбирской губернской земской больницы! И он дружил с семьей, Ульянова – Ленина Владимира Ильича. Они боролись за диспансеризацию всех студентов, рабочих Симбирска. А эпидемиологическая ситуация была аховая. И тиф, и холера… А, туберкулез! О, он был настоящим врачом и русским патриотом, кстати. Симбирская губерния не вымерла благодаря ему. Потомки нашего рода жили и живут по всему миру, и все служат медицине. И, даже во Франции есть. Тоже хирурги. И ты бы мог в Париже оперировать, и почему - против? Не понимаю я тебя.   
Геннадий. – Мама, я это слышу с пеленок. А ты не допускаешь, что я, как и прапрадед, к примеру, русский патриот. Или, как отец.
Л.Б. – Мне иногда кажется, что ты даже похож на Николая Глассона.
Геннадий. – Ты же никогда не видела его.
Л.Б. – Это на генетическом уровне. Нет, нельзя, чтобы династия оборвалась. Прошу, обрати внимание на Таню.
Геннадий. - Так Таня - медсестра, она тем более не впишется в твою династию.   
Л.Б. – Она же молоденькая, ее еще можно воспитать.
Геннадий. – А воспитывать будешь ты?
Л.Б. – А, хоть бы и я. Тебя же воспитала.
Геннадий. – Мам, мне пора. У меня операция. (Достает мобильный, нажимает на кнопку.) Я тебе деньги перевел.
Л.Б. – Да, разве в деньгах дело? Опять не будет времени навестить мать?
Геннадий. – В воскресенье обязательно заеду.  Давай я тебя немного провожу…
Л.Б. – Не обязательно, можешь и не провожать.
Геннадий. – И не надо обижаться.
Л.Б. – В моем возрасте уже не обижаются! Оскорбляются.
Геннадий. – Ну, прости.
Л.Б. – То-то же… Пойдем уже… (Уходят. Звуки операционной.)
В учебную аудиторию входит Горячев в сопровождении Тани Ивашовой.
Таня. – Здесь подождите. Геннадий Андреевич скоро освободится.
Юрий. – Да-а, будто вчера отсюда ушел. 
Ирина. (Входит Ирина). – Таня, хорошо, что ты здесь. Поставь больному, этому… ай, забыла, фамилия, не выговоришь... Короче, ты поняла, дедуле из 28-ой, его сегодня привезли… Я в назначениях там все распечатала. И запиши его на КТ. А! И еще, вызови узиста, пусть посмотрит по своему профилю. Как бы тромбы не полетели… Ты чего рассеянная такая?
Таня. – Все нормально.
Ирина. – Пожалуйста, повнимательнее… 
Юрий. – Как у вас тут всё серьезно…
Ирина.  – Горячев, привет, Гена уже знает, что ты здесь? 
Юрий. – Ваша Таня ему сообщит. Ирка! Ты чего такая прямо серьезная такая?! А, помнишь, вы с Генкой, здесь еще ширма была, за этой ширмой вы и целовались? А ширма то – просвечивала. Дурилки, думали вас не видят… Ух, как я злился тогда! Я ведь сам хотел...  А чего я хотел?
Ирина. – Да-а? Чего?
Юрий. – А произвести на тебя впечатление!
Ирина. – Так ты и производил.
Юрий. – А замуж то, за Неугодова вышла…
Ирина. – Юра, ты чего?
Юрий. – Банально. (С грузинским акцентом.) Обидно, знаете ли! (Ирина смеется.) Нет, ты чего смеешься? Я ведь серьезно. На него же без слез не взглянуть было…  Тощий, хлипкий, занудный… 
Ирина. – Этот хлипкий и занудный будет тебя оперировать. Страшно?
Юрий. – Ирка, это же голова, не …, сама понимаешь… Давай не будем. Ты сама то как? Как жизнь? Колись, колись, однокурсница-отличница.
Ирина. – Да всё, как у всех. Семья- работа. Гена, прекрасный муж. Верный и заботливый. …Да-да, именно такой.
Юрий. – Кто бы сомневался! Ну-с, и долго ждать заботливого твоего? (С акцентом грузинским.) В конце концов, он в мои мозги завтра полезет. Обсудить бы, слушаай…
Ирина. – Он сейчас в процедурном. Там у нас пациент… Важный, важнее не бывает… Кстати, есть же окно для студентов. Можно смотреть. (Нажимает на кнопку, раздвигаются шторы, появляется окно в процедурную.) Мы видим, нас – нет.
Юрий. – Круто. Когда мы тут студентами сидели, такого не было. Бате скажу, пусть в нашей клинике тоже такие глазки выдолбит.
Ирина. – Растем! Это Гена постарался. Чтобы толпой в процедурных и в операционных в затылки нам не пыхтели.
Юрий. - Эх, Ирка, Ирка, упустил я тебя… А, ответь, зачем вы с ним на войнушку собрались? 
Ирина. - Пусть Гена сам тебе скажет, это его идея. А я, я как верная жена, за мужем.   
Юрий.  – Впечатляет. Вот бы декабризм, да снова в тренд! А то, не жизнь, а эсэмизм сплошной.  Нет, у вас то с Геной все как у людей, все как положено! Все вместе, все рядышком, да?
Ирина. – Горячев, ты достал, как был балабошка, так и остался! Смотри, Гена заходит. А с ним… Таня? Таня то ему зачем? Мы в поселке нашем…с ее матерью…по соседству…живём…
Юрий. – Что-то, это на перевязку никак не похоже.
Ирина. (Нажимает кнопку, окно закрывается). – Ты. Этого. Не видел. (Хочет закричать. Зажимает рот руками.)
Юрий. – Тихо, Ира, тихо… Ты тоже ничего не видела, слышишь, ничего не видела.
Ирина. – Как же? А там? Там Гена. Он, он и она…  А? Пока я, где-то, он…? … А, он с ней… Там же Таня, медсестра? И он там с ней… Боже, стыдно то как… Позор то какой…
Юрий. (Обнимает Ирину). – Тихо, тихо… Ты ничего не видела, слышишь, ничего не было.
Ирина. (Отталкивает Горячева). – Как же не было, когда вот же, мой Гена? А я? Я же верила, я ему, как себе верила, я даже ни на секундочку, ни разу в нем не усомнилась, как же так? За что он так со мной? А? Нахвалила жизнь свою с ним, а оно, вон, как… Господи, стыдно то как… Тут?!… Вот здесь?! За моей спиной? Гос-по-ди-и… Какая же я дура! Я ведь дура, да? Со мной, вот так вот можно, да?
Юрий. – Давай уйдем отсюда. Вдруг, услышат… Не надо, чтобы теперь они тебя увидели, поверь мне, лучше не надо… (Хочет вывести из учебной комнаты. Ира вырывается.)
Ирина. – Юра, а ты тоже так можешь? Да? Ты ведь тоже такой же? А? С ножиком в кармане? Чтобы р-раз, и сразу в сердце, да?
Юрий. – Я-то тут при чем?
Ирина. – Вы все тут не при чем. (Согнулась.) Господи, что ж больно то так, аж в животе все свело, черт, (задыхается) не подходи. Стой там, я сказала… Сейчас пройдет… Сейчас, сейчас… Нет-нет, сцен не будет. Не дождется… Никто ничего не дождется, еще не родился тот мужик, из-за которого я с ума двинусь. Короче, вы теперь тут сами, ладно, без меня… Сами теперь, сами… (Убегает.) 
Юрий. – Вот черт… Ох-хо-хо, вот тебе и ботан… Дебил ты, Неугодов, ох и дебил... Вот же я влип… 
Входит Геннадий за ним Таня.  Геннадий резко разворачивается.
Геннадий. – Всё, иди Таня. Иди, я сказал. Назначения посмотришь в планшете. Я позвоню. 
Юрий. – Фантастика! Как у вас тут все по-домашнему… Мило, в общем.  Там, Ира, кстати, ушла. У нее, что-то случилось, что ли, я не понял… Думаю, сама тебе сообщит…
Геннадий. (Садится за компьютер, быстро впечатывает назначения). – Горячев, подожди секунду, я сейчас закончу…
Юрий. – Неугодов, ты, как был тихушник, таким и кажешься.
Геннадий. (Резко жмет на кнопку компа. Разворачивается). – Ты сейчас про что?
Юрий. – Да ладно-ладно, живи, как знаешь.
Геннадий. – Не понял?
Юрий. – Проехали. …Я про твое решение ехать на СВО. К тебе же здесь очередь на операцию, люди по полгода ждут.
Геннадий. – А там? Там, что? Не люди? Может, спасу кого.
Юрий. – А здесь?
Геннадий. – Здесь? Оглянись, Горячев. Сыть да муть. Деньги. Деньги. Все так капризно, так развлекательно. Весело, будто ничего не происходит… Так мило, аж противно. …Я думаю, тем ребятам, которые там, я нужнее. Я тут в интернет залез, сайт есть, рассматривал фотографии мальчишек, которые там погибли. Буквально, вчера – были, а сегодня, хлоп, уже - нет. Навсегда – нет. …Так явно. …А, мы, мы тут живем… Хорошо так живем. Деньги с Иркой копим, клинику свою хотим. Как у твоего отца. Такая вот мечта. У нас есть мечты, а у них больше нет. А ведь они тоже мечтали о чем-то? А нет, их нет! Нет, чтобы мы с Иркой мечту свою, что ли воплотили? Ничего так себе, цена?! Как-то всё это безнравственно, что ли... Короче, не хочу и не стану объяснять. Понимай, как знаешь.
Юрий. – Ладно, маэстро, прости. Честно, не хотел обидеть.
Геннадий. – Какие обиды? Детский сад… Давай лучше о тебе.
Юрий. – А, что обо мне? Моё досье у тебя. Читал?
Геннадий. – Чтиво, так себе… Горячев, ты взрослый мужик, сам нейрохирургом был, ты чего думал?
Юрий. – А ты, что думаешь?
Геннадий. (Достает снимки). – Я увидел, пока, первичную стадию глиомы.   Распространений нет… Доступ есть. Удалять будем стереотаксическим методом.   Опухоль не большая… При других показателях, она бы уже подкосила тебя изрядно, а так… Что сейчас то говорить? Гистология все скажет… Пойдем, я тебе палату ВИП организовал. №6. Как тебе? Символично, да? Оперируемся завтра.
Уходят.
(Звуки операционной перекрывают звуки сельской жизни). 
Ирина. – Ба-а, бабуля? Ты, где?
Баба Надя.  – Ирка, ты что ли?
Ирина. – Я, бабуля, я это.
Баба Надя. – А ты чего это среди недели, случилось чего?
Ирина. – Гена.
Баба Надя. - Что, полюбовницу завел? 
Ирина. – Завел. А ты откуда знаешь?
Баба Надя. – Живу давно. (Смеется.) Если девка, побросав всё, домой бежит, значит мужик ейный, что? За-гу-лял.   
Ирина. – Вот, вечно ты смеёшься… А, мы верим…
Баба Надя. – Наивные, потому что, вот и верите во всякое. А в жизни все гораздо проще и понятней. Есть зло, есть добро. Есть твое, есть чужое. Солнце то, оно светит всем одинаково, а тени отбрасываются у всех разные. Учись разбираться.
Ирина. – Вот и учусь. На собственном опыте.
Баба Надя. – На чужом учиться - разумение надо. Я думаю, перекос у мужа твоего случился, запутался. Опять же, на войну собрался. Может для того и собрался, чтобы через нее выпрямиться. Война, она все по местам расставит. 
Ирина. – А про войну откуда знаешь?
Баба Надя. – Да про вас вся округа гудит. Вы ж Танькой из одной деревни. Она же – полюбовница. Вот и растрезвонила.
Ирина. – Баб, что делать-то? Позор то какой…
Баба Надя. – Ты, что ли украла чего? Или, убила кого? Нечего тебе стыдиться. Ну-ка, встань на свет. Да-да-да… Иринка, а ты ведь беременна.
Ирина. – Да ну?! (Замахала руками.)
Баба Надя. – Точно тебе говорю. Пятьдесят с лишним лет в акушерстве, это куда деть?
Ирина. – Что ж делать то? Ба-а-а…
Баба Надя. – Вот, дура. Рожать.
Ирина. – А, с Геной как?
Баба Надя. - А, никак. Замри на время. Помолчи. Послушай, меня. Я жизнь долгую прожила. Много чего повидала. Генка твой, дурак, такую жену, как ты, он не найдет боле. Это он рядом с тобой добился всего. А думает, что сам. Взлетел и ослеп. Солнце сожгло.
Ирина. – В смысле?
Баба Надя. – А без смысла. Я тебе, вот, что скажу. Солнце, оно всем одинаково светит. Тени, вот только разные бывают. Так оно кружит, и все темное-то высвечивает. А ты и не спеши, подожди, пока оно все сомнения твои высветит. Безгрешных то нет. Ты, вот что, когда родишь, сына сюда привези. (Успокаивающе, плавно в будущее говорит.) Мы его тут в церкви нашей окрестим. Я его в травах научу разбираться… Надо ж знания отдавать, нельзя с собой знания уносить. Надо все отдавать, даже, если не берут сейчас, так потом пригодятся. Ты это запомни…  А с мужем помирись. Нельзя на войне своим врагами быть. Ты пожалей его. А дальше судьба сама все расставит. Все, иди Иринка, не бойся ничего. Страх, он войне помощник. А наша порода крепкая. И не забудь сына, Ваньку, привези сюда. Поняла?
Ирина. – Хорошо, бабуль, привезу. А откуда ты знаешь, что я сына хочу Ваней назвать?
Баба Надя. – Откуда, откуда? От верблюда. Сама болтаешь много, а мне рассказывают. Ступай. Иди-иди… 
Ирина. (Обнимает бабушку). – Спасибо тебе, бабуль. Я звонить буду… (Уходит.)
Баба Надя. – Звони, звони… Звонить она будет… Кто ж позволит там, звонить-то? Звонари…

Звуки мирной деревни взрываются громыханием войны.
Прифронтовой госпиталь. Звуки, быстро передвигающихся каталок, голоса санитаров, стоны раненных.

Зона СВО. Май 2022 год. Полевой госпиталь.

 Сбоку, на авансцене, из ящиков из-под снарядов сооружение, в виде лежака и скамьи одновременно. В глубине сцены, сквозь муть полос из полиэтилена, видны силуэты хирургов. Халаты подвешены к колосникам. Персонажи, периодически выходят из халатов или, как бы входят в них. Все персонажи одеты одинаково, в белые операционные костюмы: брюки, рубаха. На шее белые маски, которые они надевают на лицо за полиэтиленовым занавесом.    
На переднем плане: стулья, стол, на столе ноутбук, чайник, кружки, одноразовая посуда, чай, кофе, печенье, пироги на тарелочке. С одной стороны, диван с подушкой и пледом. С другой стороны, двухъярусная кровать. В глубине коробки с тушенкой, и другими, не портящимися продуктами, блоки с чистой водой в пяти литровках. Большой, но старый холодильник.  На кушетке разложены каски, бронежилеты, оружие.

Звуки мониторов контроля гемодинамики, электронных капельниц-дозаторов и других специфических звуков в операционной.
На этом фоне бряцанье инструментов, прерываемое репликами хирургов. Редкие, металлические звуки, выбрасываемых в лоток, осколков. 
Голоса: Ирины, Геннадия, Петровича. Звучат вперемежку, с разными временными интервалами.

Петрович:                Ирина:                Геннадий:
электрокоагулятор                зажим                скальпель   
бинокуляр                еще зажим                нож малый
кровь, кровь давай                сушим                давление падает
свет, свет принеси                давление в норме                теряем, адреналин
обрабатываем культю                коагулятор                вот молодец,
 аппарат                держи крепче                как железный дровосек               
шьем                нитки                будет, не боись
готово, молодец пацан                отлично                еще побегает 
будите его                всё
Вдалеке, где-то за операционным блоком шум каталок, голоса, стоны.   
Вбегает, Жамиля.
 
Петрович. - Кого еще привезли?
Жамиля. – С красной привезли. Тяжелых трое, кто возьмет? С остальными мы сами, там справимся.
Ирина. - Я всё – дерево я… Бланк «лист-назначения» дайте, распишу, потом все распечатаю. Буд;те бойца, …эй, солдатик просыпайся! Молодец, глазки открываем… Всё,  дальше без меня. Спасибо всем.   
Петрович. - Я через 10 минут свободен, …где у нас листок сопроводительный с назначением? О, нашел! …Сейчас заполню и смогу еще… 
Геннадий. - Мы тоже заканчиваем, сейчас на смену Ботур с Тиграном – они примут! Там очень тяжелые?
Жамиля. - Один очень, черепно-мозговая, у второго – рука висит, это к Ботуру, и парнишка, там все руки, бедра, ноги посечены.
Ирина. – Я – закончила, Гена, тебе помочь?
Геннадий. – Ир, подойди, сопровождение-назначения заполни, пока мы тут «конструктор» ставим…  Жамиля, если понадоблюсь, я выйду… 
Петрович. – Гена, ты уже сутки на ногах, куда выйдешь?
Геннадий. – Я всё. Всем спасибо. Петрович, буди его…Солдат, просыпайся… Э-эй! Как его?
Петрович. – Позывной, «Бегун».
Геннадий. – Парадокс. Наш Бегун не хочет просыпаться…
Петрович. – Команда, подъем!
Геннадий. – Молодец! Бегун, ты понимаешь, где находишься? …Правильно, в госпитале. Ты сейчас отдыхай. Ногу мы тебе спасли. Бегать будешь.
Голос Бегуна на мордовском. - Сюкпря, доктор, век тинь аф юкстатядязь... (Спасибо, доктор, век вас не забуду.)
Петрович. - То-то же, …тихо-тихо, не сейчас же… Ну, что солдат, какие сны смотрел? …Смеётся еще…

Звуки монитора контроля гемодинамики, аппаратов ИВЛ, электронных капельниц-дозаторов и другие специфические звуки. Неожиданно прерываются разнообразными рингтонами  эСМСок.

Геннадий. – Народ, однако связь нам подключили. Быстро ловим письма и отключаемся.

Все достали мобильные. Из темноты появляется Любовь Борисовна.

Л.Б. - Гена, сынок, ты почему так редко звонишь? Неужели не можешь минутку выделить для матери? Я же переживаю, как ты там? Как спишь? Что кушаешь? Надеюсь, Ира готовит тебе овсянку по утрам? Скажи, пусть молоко не добавляет, достаточно и сливочного масла. Сынок, я перестала смотреть новости. У меня давление поднимается от всех ужасов, которые творятся там, где ты. Такие кошмары нечеловеческие. В общем, я глубоко засомневалась в цивилизованности Европы. А, ведь, я так любила там бывать. Особенно, в Париже. А теперь мне даже песни на их языке неприятны, и фильмы их не смотрю. Сыночек, ты береги себя. И Иру береги. Она хорошая, жаль только, что с детками у нее не получается. И вот еще, если уж позвонить невозможно, ты хоть эсэмэски пиши, или картинку пришли, хоть я их и не люблю, зато знать буду, что ты жив… (Л.Б. исчезает.)
    
В комнату входят хирурги, бодрые после душа. Раствором хлоргексидина из бутылок протирают руки.

Тигран. – Ну и жара. Я броник надевать не буду.
Ботур. – Да это самоубийство оперировать в бронежилете в такую жару. Да и тихо сегодня. Хоть бы навсегда… Геннадий Андреевич с Ирой уже сутки на ногах, поторопимся.
Тигран. – Петровича тоже надо подменить.
Ботур. - Да он в перерывах спит. Привык уже. Ты в курсе, что он с Чечни начинал?
Тигран. – Не-не-не, надо и ему отдохнуть. Он тоже сутки не спал. Слушай, я таких спецов на гражданке никогда не встречал. Ты не знаешь, у него позывной, Петрович, или это отчество?
Ботур. – Похоже, его с детства Петровичем звали. (Посмеялись.) Повезло раненным, такой хирург.
Тигран. – Петрович, он и в Африке, Петрович.
Ботур. – Так, говорят, он и в Африке бывал.
Тигран. – Ничего себе…

Через проём в полиэтилене уходят в операционную, раздвинув локтями жесткие, но пластичные листы, подняв руки, чтобы не нарушить стерильность. Каждый входит в свой халат.
Тигран. – Мы на смену. Ира, ты душ просила. Починили душ.
Ирина. – Боюсь, что не дойду. Потом помоюсь. Тигран, я тут, что смогла, прибрала...
Тигран. – Иди, я тут уже сам… 
Ирина. – Добрый ты, Тигранчик…
Геннадий. – Зовите санитаров... Петрович, закругляйся…
Петрович. – Ботур, приберешь? Девчата с ранеными там.
Ботур.  – Тут женщина, из местных, не приходила? У нее, похоже, онкология.
Петрович. – Приходила.
Ботур. – И?
Петрович. – Сегодня придет. Ребята, увозите… 
Ботур. – Я свободен. Эй, кто там, везите мне с рукой, я посмотрю…

Ирина выходит из халата, входит в комнату. У нее нет сил даже раздеться. Она стягивает маску, перчатки, бросает в ящик для мусора.  Присаживается за стол, наливает холодный чай, жует печенье. Читает  эСМСки. Входит после душа операционная сестра, Жамиля.  На голове полотенце.

Жамиля. – Хорошо-то как! Вода, великая сила. Много было?
Ирина. – Не спрашивай. Ни разу, ни присели.
Жамиля. – Тяжелые?
Ирина. – Фосфорных много. Там ожоги. Стелланин закажи, стелланин Пэг. Мальчик маленький, до кости пол руки выжгло, еле спасли. Не знаю, выживет ли? Он от шока болевого в коме до сих пор. Ему стелланин срочно. У нас не осталось, я искала. Хоть бы тюбик.
Жамиля. – Я найду. Завтра еще привезут.
Ирина. – Надо сегодня, сейчас. Чтобы рана не загноилась. А то – сепсис, и не спасти уже. (Встает, идет к дивану со словами.) Или очень, очень, очень долго будет болеть, и больно будет…очень… Господи, зачем? Он такой маленький… (Падает на диван, засыпает.)
Жамиля. – Всё, аут! (Снимает полотенце с головы, заглядывает в проем.) Петрович, я на месте. Что взять?
Петрович. – Три набора. Полных.
 
Жамиля заботливо укрывает Ирину пледом. Идет к ящикам, набирает в пластиковый контейнер комплекты капельниц, шприцев, инструментов. Выходят Геннадий с Петровичем. Геннадий едва переставляет ноги. Добрел до стола, держится за него, пытается согнуть колени, чтобы сесть. Жамиля подбегает, растирает ему ноги.
 Петрович идет к холодильнику, чтобы достать НЗ.

Геннадий. – Спасибо, Жамиля. Но, не надо. Я – сам.  У тебя коньяк есть?
Жамиля. – Вчера закончился.
Геннадий. – Эх ты, Миля-Жамиля… Петрович, у тебя есть, а то сдохну сейчас? Ноги онемели.
Петрович. – Несу уже. Миля, будь добренька, стаканы принеси. Грех, благородный напиток из бумажных.

Достает из пакета коньяк, конфеты россыпью, яблочки. Жамиля принесла стаканы. Петрович наливает по пол стакана.

Жамиля. – Все мужики, дальше сами, мне тут расходники набрать надо. (Отходит к коробкам, продолжает набирать в пластиковый контейнер расходный материал для операций.)
Геннадий. – Там мальчишка, 2 годика всего… (Деревянной рукой захватывает стакан.)
Жамиля. – Знаю, Ирина Дмитриевна все сказала.
Геннадий. – Сволочи. (Пьет.) Век высших технологий, а человек остался первобытным извергом.   
Жамиля. (Подходит с контейнером). – Вы вчера видели девочек? Подростки. Сестренки. Что они с ними сделали, видели?! Это же ужас! А лица? Живого места нет. Брови вырвали, зубы выбили, у малой рот разрезали… А, там… Все разорвали.
Петрович. – Это – «азовцы». Ира с Тиграном им все сшивали-штопали... Тигран весь бледно-зеленый стоял за операционным. Ира потом плакала, не унять было… Гена, если бы ты видел, если б видел...
Жамиля. – Жаль пластического хирурга у нас нет… Как они теперь жить-то будут? Мать то их сразу убили. Да у нее бы сердце разорвалось, если бы увидела, что с ними сделали? (Уходит за полиэтиленовый занавес.)
Геннадий. – Жаль, что я - хирург, а не солдат с автоматом… Петрович, еще налей. 
Петрович. (Наливает Геннадию). – Чтоб все добрые люди выжили, а все сволочи сдохли. (Опрокидывает пол стакана коньяка, закусил яблоком). А я убивал. Была абсолютная необходимость.
Геннадий. – В принципе, за всё, что мы тут видим, я бы тоже не задумываясь...   
Петрович. – А ты в курсе, что здесь западные трансплантологи пасутся?
Геннадий. – Да ну?!
Петрович. -  Они тут такое развернули. Чтобы концы в воду, миникрематории подогнали. Здесь же Клондайк органов для пересадки. Факт, который не смогли срыть. Мы, когда об этом узнали, короче, мы все старались, главное, чтобы наши пацаны к ним не попали. Всех задействовали, чтобы трёхсотых наших быстрее вывозить.
Геннадий. – Петрович, да ну? Это правда?
Петрович. – Абсолютная. Сам санитаров видел. В общем, поехали мы за нашими трехсотыми. Погрузили. Слышим крики. Вэсэушные бойцы орут, помогите, мол. Ну, мы в перелесок, смотрим, а их, они раненные, санитары связывают, чтобы погрузить в машину. Не перевязывают, а связывают. Один уже шприц приготовил с наркотой, чтобы вырубить бойца. Нас увидели, испугались, опешили. Ну, и немая сцена. Украинцы орут, что это трансплантологи, а их на разделку хотят вывезти, умоляют, чтобы мы спасли их. Мы санитаров и постреляли. А, что делать? Бойцы украинские потом все в подробностях и рассказали. Короче, по ним свои же из минометов, а следом машину. Чтобы свеженьких. Они, как раз рядом с разделочным госпиталем стояли. Знали про всё. Наши потом «солнцепек» туда отправили. Но, думаю, еще другие остались. Знаешь, я много, где на войнах бывал, но такого цинизма, как здесь, не видел. Представляешь, какой беспредел они могли бы устроить с нашим народом на наших землях?! Так, что вовремя мы пошли на них.
Геннадий. – Меня сейчас стошнит...
Петрович. – Давай-ка еще. (Наливает ему глоток.) Тут еще не такое увидишь и узнаешь… (Плеснул себе, выпил, сменил тему, на повеселее.) А ты, Гена Крокодил, гений у нас! Там, на зеленке, «Бегуну» этому ногу-то отрезали бы, потому как, пока бы довезли все почернело бы, а так, будет на своих двоих. Надо же, позывной, «Бегун»! Вот насмешка судьбы, да? Хорошо, что к тебе попал! Он из Мордовии. Сколько бывал на всяких точках горячих, мужики из мордовии - самые надежные. Я так рад за него, так рад…(Прослезился.) Блин, не могу, прости, мне один, вот такой, жизнь спас…
Геннадий. – Будет бегать… На каблучке. Нога будет короче. А может и вытянут Илизаровым?
Петрович. – Да хоть на шпильке, он и этому рад будет.
Геннадий. – Это всё не я, это всё Ботур наш, как хороший минер, проводок к проводку, сосудик к сосудику. Перфекционист. (Смеется.) 
Петрович. -   Тут все всё умеют. Тигран – полосной хирург, а кости, как детский конструктор собирает. Тут и не захочешь – научишься всему.
Геннадий. – Ботур с Тиграном - они, что, из одного города?
Петрович. – Нет. Ботур, он из Иркутского центра травматологии. У него (показывает пять пальцев) детей.
Геннадий. – Иди ты! Он казах? Имя такое интересное.
Петрович. – Наш Ботур – якут. Понял? А Тигран - армянин, правда его семья уж лет 100 в Питере живет. Так что он Питерский, не женат пока, всё маме с бабушкой названивает. Они одновременно приехали, вот и вместе всегда. Опять же, помогают друг другу. Да тут, кого только нет. Из всей России. 
Геннадий. – Это я уже понял.  А ты откуда? Где твой дом?
Петрович. – Родился в Минске. Родителей нет уже. Институт московский закончил, медицинский первый, Сеченова. А дом? Так получилось, что всю жизнь, где война, катастрофа, там и дом мой.
Геннадий. – А семья? Дети?
Петрович. – Меня в любой момент могут убить, а кому-то горе будет. Нельзя. А вы с Ирой, оба из Москвы?
Геннадий. – Я – да, а Ира из области, Переславль-Залесский. Древний, тихий такой городок.
Петрович. – Хорошая она, и хирург - руки золотые. Всё чувствует. Мне иногда кажется, ей глаза завяжи, она на ощупь всё сделает.
Геннадий. - Это, да-а, я ее сразу заприметил… Но, не за умения, душа у нее, знаешь какая… Интересно, я дойду до кровати?
Петрович. – Давай, помогу… (Достает из кармана пузырек с жидкостью.) На вот, натрешь ноги, а то без сосудов останешься.
Геннадий. (Берет пузырек в руку, зажимает в кулак). – Спасибо тебе, Петрович… А коньяк у тебя отменный, где берешь?
Петрович. -  Родственники Тиграна поставляют.
Геннадий. (Одобрительно кивает.) – Хорошие родственники у него… Отзывчивые. Надо же, как ноги онемели. Оглобли. Так бы бабушка Иркина сказала…

Петрович помогает ему дойти до кровати и отходит в торец, чтобы подняться на второй ярус. Накрывается простыней с головой, засыпает.

Геннадий. (Шепотом зовет.) – Ира, Ира. …Спит. …Знаешь, как я ее люблю?! Петрович? …Ушел. Ну, и я тоже… (Падает и мгновенно засыпает, зажав в руке пузырек с лекарством.)

Затемнение. Тихо из операционной выходит Жамиля, из холодильника в пластиковый ящик складывает ампулы с препаратами, бутылки с физрастворами, пакеты с кровью. Там же, рядом, из коробки набирает шприцы, капельницы, стерильные упаковки с металлическими конструкциями. Неслышно уходит. 
Утро. Тишина. Поют птички. Выходит, Геннадий после душа. Брючины завернуты до колен. Присаживается на ящики из-под снарядов, подключает мобильный, слушает послание от Любови Борисовны.

Л.Б. – Сынок, деньги от тебя пришли. Только зачем так много, мне бы и половины хватило. Как ты там, мой родной? А мне сегодня сон приснился. Очень плохой. Будто твой прапрадед, Николай  Глассон, так кричал, так ругался и так плакал, и все одновременно. Будто все люди в мире заболели неизлечимой болезнью, а лекарств нет. И никто не знает, как их вылечить. А он кричит и ведет нас на улицу, а там мертвые люди повсюду. А полуживые гримасничают и, то ли смеются, то ли плачут, не понять. А вокруг огонь, огонь, а за ним, почему-то фейерверки. А прадед на меня смотрит, и все пальцем куда-то показывает. А я даже смотреть боюсь, вдруг, это ты там. Так в ужасе и проснулась. Гена, сыночек, я умоляю тебя, поберегись как-то. Там же должны быть укрытия, бомбоубежища. Так ты не геройствуй, прячься. Уж больно сон нехороший. И пиши мне чаще, каждый день пиши. А я пойду в церковь схожу, помолюсь за тебя, за Ирину, за вас, за всех…
 Запись обрывается. Геннадий, что-то пишет в мобильном, отправляет. Из пузырька Петровича наливает жидкость на ладонь, потом на ноги, растирает. Выходит Ирина, присаживается рядом.

Ирина. – Помочь?
Геннадий. – Не, не надо. Сам.
Ирина. – Тихо-то как, вот так бы всегда.

Геннадий опускает брючины, крутит пузырек в руке, не знает, куда поставить. В результате ставит рядом на скамью.

Геннадий. – Ира, Ир… Короче, ты прости меня. Если сможешь?
Ирина. – Слышишь? Это свиристель. Надо же, еще остались.… Будет ли им, куда вернуться? Они же возвращаются, чтобы птенцов вырастить. Вернутся, а тут негде…   
Геннадий. – Перестань, а? Я знаю, что ты все знаешь. Я это сразу понял. Как только ты к родителям тогда резко уехала. … Оправдываться не стану. Виноват, значит, виноват. Чего уж. … А, вот ты, ты сможешь простить?
Ирина. – Гена, какое это все уже имеет значение? А? После всего, чего мы тут насмотрелись, эти наши переживания? Всё такое ничтожное, такое все пустое. Мое там горе, в кавычках, нелепая колючка, в сравнении с войной, вломившейся в мир здесь и сейчас. Вот, есть ты, есть – я, живы, слава богу, будет наш ребенок, а все, что было «до», это всё такое мелкое… Пыль это. Главное - наша с тобой любовь, ведь она есть? (Гена утвердительно кивает.) Вот. Есть – мы, и есть наш будущий ребенок. Вот это – главное.
Геннадий. – В смысле, ребенок? Ты, что...?
Ирина. – Да! Я – беременна, уже третий месяц на исходе. А ты и не заметил, эх, ты? Муж, называется, а еще врач…
Геннадий. – Да меня так совесть замучила, что я и ослеп совсем. (Начинает облегченно шутить.) Хотя, заметил, чего й то Ирка моя поправилась? Чего это, думаю? А, оно вон чего! Мы беременны. Ты, чего же молчала? А? Вот, партизанка. Ирка! Господи, я рад то как! Счастье, какое? А ты давно узнала?
Ирина. – Еще до отъезда. Бабуля сразу увидела.
Геннадий. – Баба Надя, она – да, она опытная акушерка, ее не проведешь. … Так. А зачем ты поехала сюда, тебе же нельзя, как ты могла? Так рисковать, зачем?
Ирина. – Я туда, где ты.
Геннадий. – Сейчас же напишешь рапорт и, вон отсюда. Чтобы уже сегодня вечером улетела. Вертолетом, вместе с раненными. Поняла? Туда, где я, видите ли? Захотела, поехала, а о ребенке ты подумала? А стрессы? Мы тут такое видим, что умом бы не рехнуться, а малышу каково? Сегодня же вы уезжаете!
Ирина. – Вы?
Геннадий. – Да. Ты, и наш будущий ребенок. А, как ты думаешь? Всё, быстро вещички собирать, рапорт писать…

Выбегает Жамиля.

Жамиля. – Геннадий Андреевич, там срочно, там командира привезли, нет, принесли. Везти побоялись. Растрясло бы. Осколок у него. Большой осколок. В голове. Или нет, и в шее. Между, короче.  Вот здесь, рядом с артерией.
Ирина. – На себе не надо.
Жамиля. – Тьфу, тьфу... Короче, они Крокодила требуют, вас, то есть. Там, Петрович, он его уже готовит, Тигран, Ботур, все вас ждут. Говорят, он, раненный этот, очень большой командир. Сейчас скажу… он из Чечни… (читает по выписке) генерал, Аллаутдинов Хамид Баширович. Во, как!!!
Геннадий. – Ира, будешь ассистировать. Ксюша, скажи, мы идем. Оденемся, помоемся и через 10 минут у стола. Он в сознании?
Жамиля. – Да! Представляете! Еще и разговаривает, командует… (Махнула рукой.) Я бы в кому каюкнулась после такого, а этот! Настоящий командир…

Жамиля убегает.

Геннадий. – Это будет твоя операция, здесь, в последний раз, поняла?
Ирина. – Гена, я люблю тебя.
Обнимаются. Целуются.
Геннадий. – Спасибо, за все спасибо... Эх, Ирка, ты Ирка, … Если бы ты знала, как я счастлив с тобой.
Ирина. – Пойдемте, товарищ Крокодил, вас ждут…
Геннадий. – Ирка! Вот, куда я без тебя? Вот, ни-ку-да… Так, ты иди, переодевайся, я тут маме письмо отправлю…
Ирина. – Привет ей… (Ирина уходит быстро. Отправив матери короткое послание, уходит Геннадий.)
 
Звуки операционной. Почти близко слышны взрывы. За полиэтиленом в халатах все хирурги и Жамиля. Свет мигает.

Геннадий. – Еще пара миллиметров и артерия в хлам. Не донесли бы…
Ирина. – Повезло командиру.
Геннадий. – Так, сейчас я буду вытаскивать эту железяку. Ира, дай пластину. Ага. Эх, работаем вслепую… Ничего, скоро привезут рентгеновский, будет лучше… Так. Ира, просовывай внутрь пластину и прижми… Таким образом, мы артерию прикроем, чтобы осколком не порвал, когда буду его вынимать. Так, правильно…  давай одновременно, я осколок, ты пластину… Приготовились, три, два, р-раз, давай миленький, давай… Есть. (Звук, брошенного куска железа в лоток.) Красавец. Да-а-а, молодцы все. …  Теперь чистим, чтобы ни крошечки, ни пылинки... Ира, бинокуляры … Смотрим осколки. Все до пылиночки…
В этот момент, где-то совсем рядом, совсем близко, слышен сильный взрыв. Звук разбитых окон. Гаснет свет. Все халаты исчезли, кроме двух: Петровича и Ирины. 
Петрович. – Кто живой, отзовитесь? Раненые есть? Ира!? Гена? Вы живы? 
Ирина. – Сюда. Кто-нибудь, …Петрович, посмотри, что с Геной? Гена? Гена, скажи что-нибудь? Помоги мне его поднять? Да помоги же…
Петрович. – Ира, отойди, …Гена? Твою мать… 
Ирина. – Что, что с ним? Петрович? Не молчи. Ты чего молчишь?! Петрович! Да что ты молчишь?!
Тяжелое молчание повисло в воздухе, и только звук монитора, говорящий нам, что сердце командира на операционном столе живо.
Петрович. (Хрипло). – Ира… У него осколок в голове. Слишком глубоко.
Ирина. – Какой осколок? Откуда?
Петрович. - …Ира, его нет.
Ирина. – Как нет? Этого не может быть… Я сейчас, я сама посмотрю… Как же так? Гена, как же так… Не-е-е-ет…
Петрович. – Ира, его нет, он умер…
Ирина. – Умер? Как же, зачем?! Гена, Геночка…
Петрович. - Ира, держись…
Тишина. Только звук монитора.
Ирина. – А, остальные? Что тихо так? Больше никого нет?! Петрович?
Петрович. – Все полегли… Мы вдвоем, Ира, только ты и я… да вот, генерал еще… Тоже живой…
Ирина. – Живой. Надо же с ним закончить… (Берет себя в руки.) Мне надо закончить… Я должна.
Петрович. – Ира, давай Гену положим…
Ирина. – Я сама. Все нормально. Я смогу.
Петрович. – Давай вдвоем… (Кладут Геннадия на пол.)
Ирина. – Вот так, полежи здесь… здесь, пока, полежи… после поговорим… Петрович, будешь ассистировать. Как там давление? 
Петрович. – У генерала всё в порядке. Спит. Только капельницу сейчас поменяю…   
Ирина. (Говорит спокойно, медленно, безэмоционально). – Ничего-ничего, все успеем… Петрович, света нет, бери айфоны, светить будешь. Готов?
Петрович. – Готов. Так хорошо видно?
Ирина. – Ближе. Чистим, чтобы ни крошки… Сейчас почистим, залатаем, будет командир, как новенький…
 
Слышим два звука одновременно. (Пояснение: непрерывный звук остановившегося сердца Неугодова и равномерный отсчет живого сердца чеченского генерала.) Звуки сердец прерывает множество разных рингтонов, пришедших эСМСэок. 

Подруга Жамили. (На татарском языке, весело.) - ;;мил;, без монда кызлар бел;н сине иск; т;шердек, ты;ла ;ле, син молодец. Без монда син артык тыйнакланмаска, анда ;з ире;не табарга булдык. Без сине; туе;да й;реп кайтырга телибез! Безг; яз. (Жамиля, мы тут с девчонками тебя вспоминали, …слушай, ну ты молодец. Мы тут решили, чтобы ты не скромничала особо, мужа там себе нашла. Мы хотим на свадьбе твоей погулять! Пиши нам).
Друг Петровича. (На белорусском языке) –  Пятровіч, прывітанне! Ну, тут у Афрыцы, рэальна спякота, кандыцыянеры ляцяць, мяняць не паспяваем, а хворым, якое? Можа, да нас прыедзеш, чуеш, Пятровіч! Цябе тут усё дагэтуль успамінаюць... (Петрович, привет! Ну, тут в Африке, реально жара, кондиционеры летят, менять не успеваем, а больным, каково? Может, к нам приедешь, слышь, Петрович! Тебя тут все до сих пор вспоминают...).
Однокурсник Геннадия. – Гена, ну привет, светило. Это - Лаврентий, однокурсник твой, помнишь меня, Дьяков. А я с семьей переехал. Теперь в Севастополе. В военном госпитале взял дежурства. Слушай, у вас там хирург есть, Геной-Крокодилом зовут. Что-то мне подсказывает, что я его знаю. Ты передай этому Гене-крокодилу огромное от всех хирургов, спасибо. После его операций и переделывать ничего не приходится. Он – гений.   Ты, братан, береги себя. Я слышал, что и Ира с тобой. Привет ей.
Бабушка Тиграна. (С армянским акцентом). – Тигранчик, солнышко ты наше, если бы ты знал, как мы тут скучаем. Я хачапури напекла, а кушать некому. Мама твоя не хочет. Она вообще ничего не хочет. Плачет по ночам. Папа переживает, и за тебя, и за маму. От меня скрывается, а я - то все вижу, все слышу. Но, я держусь. У тебя же скоро отпуск, так мы дни считаем. Ждем тебя. А девушка, Жамиля, чье фото ты нам прислал, нам понравилась. Молодец, красивую ты невесту нашел. Так ты с ней и приезжай…
Сынок Ботура. (Перемежая, то на якутском, то на русском языках).  – Э;эрдэ, а;аа! Би;иэхэ манна барыта ;ч;гэй, эн долгуйума. Ийэбитигэр к;м;л;;;б;т. (Привет, пап! У нас тут все хорошо, ты не волнуйся.) Мы маме помогаем. Особенно я. Так ты же понимаешь, все же еще малые, ничего не умеют. Так я их учу. Аньку пол мыть, Мишку, чтобы за собой все игрушки прибирал. Оскуолабар барыта бэрээдэктээх. Мин, биллэн турар, кы;аллабын. Оскуолабар барыта бэрээдэктээх. Мин, биллэн турар, кы;аллабын. (  (В школе у меня все в порядке. Я, конечно, стараюсь.) Правда не всегда получается, особенно по-русскому языку. Нам тут сочинение на тему, «Моя Родина», задали. Так я про тебя написал. Про бойцов, которые за нашу Родину воюют, а их ранят. А ты их потом лечишь. И вылечиваешь, а они снова идут и бьют наших врагов. Так мне только четверку поставили. В общем, могли и пятерку поставить, да я ошибок много сделал… Пап, я решил, я тоже врачом стану…   
Л.Б. – Сынок, родной ты мой! Твоё известие, что Ира беременна, меня так обрадовало, так взволновало, что я хожу теперь по квартире и улыбаюсь, как глупая. И, почему-то плачу. Но, это от счастья, от радости такой. Ребенок, это очень важно для семьи. Для нашей, твоей семьи. Наверное, я должна буду просить у жены твоей прощения. Она, конечно, не поймет, за что, но я обязательно это сделаю. Потом, как-нибудь…  А теперь пойду и куплю себе букет цветов. Радость просто необходимо как-то отметить!

Звучит песня Булата Окуджавы «После дождичка, небеса просторны».
Август 2024 год.

Кабинет Ирины в клинике пластической хирургии, собственницей которой она и является. Ирина говорит по мобильному телефону.

Ирина. – Мам, ну что ты волнуешься из-за каждой царапины? Помажь зеленкой. …Нету? Была, я привозила, посмотри в аптечке. ...Нашла? И не сидите дома, погода отличная. …Что надеть? Мам, ты чего сегодня? …Давление? …Ладно, полежи. Не надо никуда ходить. …Тогда идите. Короче, сама решишь. (Слышен шум за дверью.) Все, пока, тут ко мне пациентка… Папе привет, Ваньку поцелуй 

Врывается Таня Ивашова, с трудом протискивается с детской коляской. 

Голос за сценой. – Ну, куда вы с коляской?
Таня. – Уйдите, говорю, меня уже никто не остановит…
Ирина. – Девушка, ребенка можно было и в приемной оставить. Мы детей не обижаем.
Таня. – Ну, уж нет. Я хочу, чтобы вы посмотрели. Она, это девочка, Екатерина Геннадьевна ее зовут, имеет к вам прямое отношение.
Ирина. – Какое-какое?
Таня. – Прямое. Это дочь вашего мужа. Геннадий Андреевич - ее родной папаша. Да вот только бросил он нас. Надеюсь, вы узнали меня?
Ирина. (Склонилась над ребенком). – Надо же, как спит крепко. Таня, я тебя очень хорошо помню. Давай-ка, потише. Не надо ребенка пугать. Ты ведь поговорить пришла о чем-то? Я даже догадываюсь, о чем.
Таня. – Пусть будет, как вы хотите. Только, она, дочка моя, тоже хозяйка всего этого!
Ирина. – Сколько девочке?
Таня. – Скоро два года.
Ирина. – Метрика с собой?
Таня. – А, как же!
Достает из сумочки документ, кладет на стол. Ирина читает метрику, открывает календарь, считает.
Таня. – Что вы там считаете? Это дочь Гены. Я-то точно знаю. А вы разве не знали, что он меня любит?
Ирина. – Знала.
Таня. – А, если знали, то пусть алименты платит. Нам с Катюшей надо же на что-то жить. Вам-то хорошо, вы, вон, клинику свою открыли, бизнес у вас, я-то знаю, что сколько стоит. Так что делитесь, давайте, а то!
Ирина. – А то, что?
Таня. – А я в суд подам на него. В смысле, на Гену. Пусть платит.
Ирина. – Так не на кого подавать.
Таня. – Как это, не на кого?
Ирина. – Таня, а где ты была все это время? Ну, с тех пор, как мы на СВО уехали?
Таня. – Какая разница! Вам-то что за дело? Я хочу с папашей поговорить, а то он трубку не берет!
Ирина. – Он не может.
Таня. – Надо же, какой занятой? Только я отсюда никуда не уйду, пока не поговорю с ним. Понятно.
Ирина. – Понятно. Только, ты никогда уже не сможешь поговорить с ним.  Геннадий Андреевич погиб. Еще летом 2022 года. Так что он никак не мог знать, что у него еще и дочь родилась. Да и то, что ты была беременна от него, он не знал.
Таня. – Как погиб? Это как? …А, как же быть?
Ирина. - То, что дочь твоя, дочь Гены, я верю. По срокам все сходится. Кстати, твоя Катюша, всего на две недели, старше нашего Ванечки.
Таня. – В смысле? Вы тоже родили от Гены?!
Ирина. – Гена, вообще то, был моим мужем, так что вполне естественно, что у меня сынок растет.
Таня. – Так он же мне говорил… (Неожиданно осознала.) Так он погиб?
Ирина. – Что он говорил?
Таня. – Что вы забеременеть не способны, он поэтому и со мной связался, чтобы ребеночек у него был. А оно вон, как получилось… И сам погиб… А, как же я? Как Катюша моя? Нам же надо как-то жить.
Ирина. – А, где вы до этого жили? Где сейчас живете?
Таня. – Знаете, что, если одна дверь закрылась, то обязательно откроется другая. Гена, между прочим, умотал, даже не попрощался. В общем, чего уж теперь, короче, я с мужчиной сошлась. Он, конечно, не Гена, из простых.
Ирина. – И?
Таня. – Но, дочку любит, как свою, и меня любит. Короче, если отец родной уже не живой, жалко конечно, да только мне и себя с дочкой жалко. А мы квартиру хотим купить, нам на первый взнос надо, вот я и подумала… Ведь, если по-честному, то и мне с Катюшкой полагается помощь от отца, ведь полагается?
Ирина. – Таня, ты работаешь?
Таня. – В декретном пока сижу. Костя, мой муж работает. Он - слесарь, сантехник в ЖКХа. Зарплата не ахти, но зато калым всегда есть. Так-то не бедствуем, но всё по съемным, а хочется, чтобы своё. Когда своя крыша над головой, жить веселее, ведь правда ведь?
Ирина. – Это да.
Таня. – Может без суда обойдемся? А то там-то расходы тоже не малые.
Ирина. – Не малые. А ты судиться собралась?
Таня. – Если по-доброму не получается, конечно.
Ирина. – По правде, я бы хотела тебе помочь, но…  В общем, пока я не могу дать тебе денег.
Таня. – Но вы же получили компенсацию за гибель Гены? Нам надо то, всего два миллиона? Я же не прошу половину.
Входит Горячев.
Юрий. – А чей у нас тут ангел в коляске спит?
Таня. – Здрасьте.
Ирина. – Вот, ее и Геночки моего, дитя родное. Пришли за помощью, а помогателя нет.
Юрий. – Ба, знакомые всё лица! Это же Таня, медсестричка из клиники. Что, за денежкой пришла?
Таня. – И что?
Юрий. - И много надо?
Ирина. – Два миллиона просят.
Юрий. (Присвистнул). – Всего то?!
Таня. – Я вижу, по-хорошему я ничего не получу. Что ж, встретимся в суде.
Юрий. – Ишь, как руки выворачивает.
Таня. – С вас не убудет, у вас вон, клиника какая! Вы с пары клиенток можете такие деньги взять. Это же мелочи для вас. А для нас - крыша над головой (почти плачет.).
Ирина. – Таня, у тебя неправильные подсчеты. Мы, месяц, как открылись. Капитал еще не наработан, да и расходы немаленькие. Потерпи год, хотя бы?
Таня. – Да не будем мы терпеть. А через год у вас еще какие проблемы появятся, знаю я таких. Либо теперь, либо будем судиться?
Ирина. – Таня, ты пойми, ты суд проиграешь.
Таня. – Это мы еще посмотрим?!
Юрий. – Вот, что девочка, оставь-ка свои координаты, наш адвокат с тобой свяжется.
Таня. – Адвокат? А почему адвокат?
Юрий. – Так ты же судиться собираешься, вот и будешь теперь разговаривать с адвокатом.
Таня. – А с вами?
Юрий. – Ни со мной, ни с Ириной Дмитриевной, ты больше говорить не будешь. Поняла?  Оставляй свой номер мобильного. Вот, здесь пиши.
Таня. – Хорошо. (Пишет на листочке свой номер мобильного.) Вот. Звоните. Только не думайте, я тоже адвоката найму.
Юрий. – Флаг в руки. Встретимся в суде. Ну? Мы вас больше не задерживаем. (Вежливым жестом указывает Тане на дверь).
Таня. – Знаете, что! Вы меня не запугаете своими адвокатами. И, между прочим, если бы Геннадий Андреевич был жив, он бы своей дочери не отказал. Но его нет, а вы, вы -бессовестные.
 
Таня нервно, вместе с коляской, выходит, тем не менее, дверь прикрывает аккуратно.

Юрий. – Да. История. Кто бы знал. А это точно ребенок Гены? Надо бы генетический анализ сделать.
Ирина. – По срокам, его.
Юрий. – Так может она еще с кем-нибудь встречалась?
Ирина. – Может быть.
Юрий. – Ты ей веришь?
Ирина. – Я уже не знаю, кому верить? Я Гене верила. А он, оказывается, мне не верил, не верил, что я могу родить.    
Юрий. – Жизнь.
Ирина. – А с другой стороны, она ведь имеет право на компенсацию. Думаю, Гена бы ее не оставил.
Юрий. – И мы не оставим. Чуть-чуть позже. И, через адвоката. Иначе, она так и будет семью твою терроризировать. Ты, Ира, жалостливая и совестливая, такие, как эта девица, отлично этим пользуются. 
Ирина. – Да ведь девочка, ребенок, не виновата.
Юрий. – Вот девочке и будешь помогать, а не мамаше ее. Поняла? И знай, что теперь к тебе будут постоянно приходить, плакать, просить. Ей деньги на что?
Ирина. – На первый взнос, на квартиру.
Юрий. – Вот, та часть квартиры, на которую ей будут деньги даны, будет принадлежать дочери Гены. По документам. Ясно? Наш адвокат всё оформит.
Ирина. – Да нет у меня теперь денег. А со счета Ванечки я снять не могу.
Юрий. – Я дам. Я же богатый.
Ирина. – Горячев! Ты уже столько сделал для нас!
Юрий. – Ты не радуйся сильно то, я не настолько богатый. Это так, на черный день лежат… 
Ирина. – Горячев, я же отдам.
Юрий. – Звучит, как угроза.
Ирина. – Иди ты в баню.
Юрий. – У нас, кстати, через час операция. Ринопластика, называется. Ты как, готова? (Ирина вздыхает.) Что такое? Боишься?
Ирина. – Да нет, не то.
Юрий. – Ну конечно, сейчас бы голову чью-нибудь вскрыть, в позвоночнике покопаться… 
Ирина. – Не моё всё это, не мое… Как в зазеркалье.
Юрий. – Ира, ведь вы же с Геной хотели, мечтали о своей клинике, разве не так?
Ирина. – Гена хотел. Хотел стать не только успешным, но и богатым. Как ты, как твой отец. А я, я все-таки другая, видимо. Там, в военном госпитале, я чувствовала свою необходимость. Я нужна была сейчас, срочно... Там всё, все на грани. От моего умения и решительности зависела чья-то жизнь. И эту жизнь кто-то, где-то любил, и ждал, и надеялся, что она не оборвется. Зря, зря я открыла эту клинику. Не моё это. Все эти красотки, губы, глазки и прочие прелести… А я вспоминаю, …перед глазами, две девочки истерзанные. Лица разрезанные. Покалеченные здоровыми мужиками в военной форме со знаками ЗИГ. Знаешь, такие черные две молнии…
Юрий. – Знаю. А где эти девочки, может их к нам? Мы бы постарались им помочь. Безвозмездно, естественно.
Ирина. – Точно! Можно попробовать их найти, записи же остались. Я карты заполняла.
Юрий. – Так найди. Пусть к нам едут. Я лично займусь.
Ирина. – Горячев, какая я все-таки неумная. Точно же, ведь можно и здесь, и в моей клинике все это делать. Я Петровича попрошу, он найдет.   
Юрий. – Ну вот, а ты говоришь, зачем, к чему? Мой отец, его клиника, да и я, мы же не только для красоток существуем. Сколько обожжённых, пострадавших в катастрофах, авариях… И безвозмездно делаем. А иначе, как? Думаю, Генка, как раз об этом больше думал. Короче, ищи этих девочек и к нам. И, через час в операционной. (Уходит.) 

Ирина включает мобильный, смотрит видео с Геной, Петровичем.
Входит Любовь Борисовна, мама Геннадия. Она в трауре. Заметно волнуется.

Л.Б. – Ира, к тебе можно? (Ира поспешно отключается.) Господи, какой народ злой стал, какой злой. Ничего не скажи, на все «в штыки»! Сейчас еду в метро, вагон битком, хоть бы кто место уступил!
Ирина. – Здравствуйте, Любовь Борисовна. Вы по делу, или просто?
Л.Б. – Я ей жалуюсь, а она? Говорю же, злой народ… Я присяду? Спасибо. Как внук? Как Ванечка?
Ирина. – У нас все хорошо. Он в деревне.
Л.Б. – Ты его сильно не балуй, я вот Геночку не баловала, он и человеком вырос…(заплакала)…
Ирина. – Вот, выпейте водички…
Л.Б. (Отталкивает протянутый стакан с водой). – Спасибо, Ира. Не надо. Если бы Гена был жив? Если бы он был жив? Господь забирает лучших!
Ирина. – Любовь Борисовна, мне скоро на операцию, вы уж простите, что вы хотели? Если Ванечку навестить, так в любое время. Я маму предупрежу. Или со мной, чтобы не в электричке...
Л.Б. – А ты в курсе, что Гена ежемесячно переводил мне энную сумму на карточку?
Ирина. – Нет. Он мне не говорил.
Л.Б. – Ты даже не знала. А он был очень заботливый сын. …И, как мне теперь прикажешь жить? На что? Одни лекарства мои стоят целое состояние.
Ирина. – Ну, допустим, не состояние, я видела, что вы пьете.
Л.Б. – Я бы и лучшие пила, если бы мой сын не захотел стать героем?! Вот, Неугодовы, они все такие. Вечно, на передовой, вечно, во все войны. А, я? Сколько я за мужем ездила, пока в Москву не вернулись? Он в горы, и я в горы, он в море, и я в море, он в Чернобыль, и я туда же. Вернулись, и что? Папа Гены умер. И я одна, и вырастила, и, …да, что сейчас… Гена, видимо в отца своего пошел. Вот ведь, а он даже ни разу в жизни ни с кем не подрался.
Ирина. – Давайте я вам буду покупать ваши лекарства. Вы мне список напишите.
Л.Б. – И ты теперь хочешь от меня отделаться?! А тебе не кажется, что я имею право, как мать, как наследница, в конце концов, хоть на малую часть от доходов этой клиники? Ведь ты же купила ее и на сбережения моего сына, и на деньги от его …гибели.
Ирина. – Так вот вы, о чем? Хорошо, я объясню. Деньги от государства после гибели Гены я положила в банк. На имя Вани. Полагаю, это справедливо. Могу предоставить справку из банка.
Л.Б. – Я верю, конечно, но хотелось бы увидеть.
Ирина. – Я вам предоставлю. В клинику же вложены мои заработанные деньги, мои сбережения, плюс наградные от президента, за спасение командира. И сам генерал чеченский мне сделал щедрый дар на счет. У Гены на счету было всего лишь 400 тысяч. Рублей. Они и достались мне в наследство. Это остатки от его зарплаты по контракту. Что, удивлены? Вот и я удивилась. Поэтому, чтобы докупить сюда оборудование, еще и кредит взяла, который и выплачиваю.
Л.Б. – Так, а где деньги? Я же знаю, вы копили на свою клинику.
Ирина. – Я не знаю.
Л.Б. – А, как мне жить? Я же все-таки привыкла жить нормально. Я же не зря всю свою жизнь в сына вкладывала? Получается, все зря? У меня всё отняли…
Ирина. (Вспылила). – Как вы можете?! Как вы можете такое говорить? Ничего не зря! Гена был талантливейший хирург, виртуоз в своем деле! А скольких он на войне спас! Вы даже представить не можете, сколько там было раненых, отчаявшихся, искалеченных...  Мы сутками из операционной не выходили, там и спали, в комнатке рядом. Чтобы по первому зову… А, вы говорите, зря?! И хочу сказать, Гена не был трусом. Трус не стал бы хирургом. Такие, как он, это редкость. Я вряд ли в своей жизни еще встречу, хоть кого-нибудь, похожего на него… Хорошо, хоть Ванечка теперь есть. Он очень похож на Гену. Могли бы и навещать почаще, а не раз в год, на день рождения.   
Л.Б. – Зачем ты так? Я ничего плохого не имела ввиду… Я совсем, совсем потерялась. Говорю, не ведаю что… Сама не знаю, как теперь жить? Вся моя жизнь осталась там, вместе с сыном…
Ирина. – Любовь Борисовна, я вам сейчас много не могу помогать, давайте все-таки по возможности. Мы только начали, да и с долгами хочется быстрее рассчитаться. А потом я вас не оставлю, не переживайте, все-таки, вы же бабушка нашего Ванечки… (Свекровь снова заплакала.) Ну, не надо плакать, делов-то, подумаешь, деньги? Заработаем еще, я заработаю.
Л.Б. – Ты, прости меня, прости. Я ж не знала всего, совсем не знала… Я думала, ведь Геночка так много работал, думала после него много осталось, а оказалось…
Ирина. – Я тоже удивилась. А в банках все в тайне держат, куда деньги со счета ушли.
 (Достает из бумажника наличные протягивает свекрови).
Л.Б. – Не надо, не надо…
Ирина. – Берите. Считайте, что это Гена вам снова дает, …помогает.
Л.Б. – Ну хорошо, мне ведь только на лекарства, спасибо… У меня же пенсия, едва-едва… А ведь всю жизнь работала. Думала, сын в старости поможет, а оно видишь, как… Не надо было увольняться. Надо было работать и работать. Это Гена настоял, чтобы я ушла с работы. Там, в администрации, в управлении здравоохранения было очень трудно. Особенно, когда оптимизация началась. Такая глупость несусветная. Люди не компетентные там служат, да и не служить они туда идут. Не служить. Нет, в советские времена тоже были хищения, но не в таких масштабах… Хаос и теперь, тащут, как в последний день Помпеи.
Ирина. (Смотрит на часы). – Да уж… Любовь Борисовна, вы только не расстраивайтесь, возможно, у вас есть еще и внучка.   
Л.Б. – Какая внучка, откуда?
Ирина. – А откуда дети берутся? Ее зовут, Катюша. Возможно, ее мамаша придет к вам. Вот. Ну, чтобы познакомить вас с ней. Ко мне уже приходила.
Л.Б. – Какая внучка? Какая мамаша?! Не надо мне никого, кроме Ванечки. И, откуда еще кто-то?!
Ирина. – Дело в том, Любовь Борисовна, что Гена мне изменял. Вот. И вы должны об этом знать. А, теперь, (Смотрит на часы.) ого, меня уже в операционной ждут, идемте, мне кабинет закрыть надо. И порадуйтесь, у вас внуки растут, династия Глассонов не оборвалась, вы же этого хотели.
Л.Б. – Конечно, конечно, я радуюсь… Я хочу Ванечку навестить, можно? 
Ирина. – В любое время. Поторопимся, Любовь Борисовна, мне пора. (Выходят.)
Л.Б. – Я не хочу никакой внучки, я признаю только Ванечку. Ирина, дочка, можно я теперь так буду называть тебя? Я завтра же поеду в деревню, к вашим. Ванечку повидаю. Мне уже получше, я уже смогу. Он ведь наш, Глассон…

 Звуки операционной. В приемном шумит истеричная женщина. – Я вас засужу, я столько денег заплатила, а вы, что вы со мной сделали?
 Слышно, как Горячев ее успокаивает: - А зачем вы загорали, нельзя же! Смотрите, вот, вы здесь все подписали, все рекомендации…
Голос женщины: - А вы, что думали? Ай, кому я говорю?! Знаете, как сложно теперь на Мальдивы уехать?! А, я привыкла. Прикажете на Черном море, в этой луже плескаться!?
Горячев. – Надо было потерпеть…
Перепалка превращается в гул. В кабинет входит возбужденная Ирина. Она расстроена. Следом входит, Горячев.

Ирина. – Юра, я хочу вернуться.
Юрий. – Да я уже понял.
Ирина. – Ванька все-равно постоянно у мамы. Они и рады, что внук с ними… Не знаю теперь, на кого клинику оставить?
Юрий. – На меня не рассчитывай.
Ирина. – Почему?   
Юрий. – Я с тобой.  А то пропадешь там без присмотра. …А, клиникой? Я отца попрошу. Он не откажет.
Ирина. – Спасибо. Ты так помогаешь.
Юрий. – Если бы не Гена, …Знаешь? Еще, и неизвестно, что с головой моей было бы. Так, что, не надо тут, не надо… Вот.
Ирина. -  Юра, мы, ведь, там сутками за операционным столом, руки - ноги деревенеют… 
Юрий. – «Если долго смотреть в бездну, она начнет смотреть в тебя.». Вот, ты, как это понимаешь?
Ирина. - Ну, нельзя заниматься одним делом долго и пристально. Оно начнет сопротивляться.
Юрий. – Это, да. Но! …Вначале пойдет искажение сознания. Тебе будет казаться, что ты все контролируешь, всё. А на самом деле… Взгляд на каждодневные дела замыливается, острота восприятия уходит, и! И ты начинаешь ошибаться. А, чем выше ты поднялся, тем бездна глубже, а ошибки непоправимее. Надо, надо отходить… Или? Бездна тебя проглотит. Вот, почему я и хочу с тобой туда. Чтобы бездна ничтожности не проглотила меня. Я теперь понял, почему Генка уехал на СВО. Он не захотел утонуть в этой каждодневной бездне.
Ирина. – Моя бабушка говорит проще, «Вот, глупец! Живет, будто бессмертный». 
Юрий. – Ёмко. Эту поговорку, да врагам нашим в уши. Кстати, я же узнал, куда Гена потратил свои накопления. С отцом тут разговорились, он и сказал. Да ты, наверное, и сама догадалась?
Ирина. – В общем, да.
Юрий. – Гена и батя мой, короче, скооперировались. Они, тогда, через фонд, какой-то… В общем, закупили для вашего военного госпиталя портативные аппараты. (Перечисляет.) УЗИ, гемостатик, рентген, короче, там много чего. Сейчас, в принципе, все уже от государства, а в начале, там тягомотина такая была.
Ирина. – Я так и думала. Мы, тогда, можно сказать, вслепую оперировали. Если бы госпиталь был оборудован изначально? Что теперь? Молодец, Генка. Крокодил, позывной у него был. Жаль, сына не увидел, а он так ждал, так ждал…
Юрий. – Ну, ничего-ничего, жизнь ведь продолжилась… Ванька растет, тоже хирургом будет, как Генка… А, я? Я буду рядом…

Звуки бьющихся сердец.

Зона СВО. Госпиталь.

Ирина. – Это, кто у нас тут такой раненный и не плачет? Тебя, как зовут?
Маруся. – Маруся.
Ирина. – Вот, Маруся, температура у тебя не высокая. На снимке все не страшно. Все поправимо. Дядя Юра, а он очень хороший доктор, тебя обязательно вылечит. Он сейчас оперирует, а как освободится, так сразу и вытащит из твоей руки эту железку. Ты одна или с мамой?
Маруся. – Я с бабушкой. Мы из Суджи приехали. 
Ирина. – Ты, пока, иди к бабушке, хорошо? (Входит Петрович.)
Петрович. – Ира, там пленного привезли. Рука, нога, короче посмотришь, хоть и смотреть уже нечего? Латыш, вроде, там непонятно…
Ирина. – Петрович, вот ответь, а чего мне то?
Петрович. – А кому? Все заняты.
Ирина. – Ладно, пусть везут.
Петрович. – Так я уже привез… Ты бы увела девочку.
Ирина. (Пытается взять Марусю за руку). – Маруся, пойдем, милая, не надо тебе на него смотреть. 
Маруся. – Бабушка говорит, что солнце светит всем одинаково, и добру, и злу!
Ирина. – Моя бабушка тоже так говорит.
Маруся. – Не должно оно им светить, это неправильно!
Ирина. – Пойдем, Маруся, не смотри на него. 
Маруся. – Сволочь. Ненавижу тебя. Чтоб ты сдох. (Плюет в сторону каталки.)
Ирина. – Он свое получил, пойдем. Маруся, пойдем, пойдем, там бабушка волнуется…
Маруся. – Они маму мою убили, братика, пусть и он сдохнет… (Ирина уводит Марусю, она вырывается, кричит.) Никогда, слышите, никогда ему солнце светить не будет, пусть в темноте сдохнет! Сдохни, тварь, сдохни!
Ирина. – Петрович, я девочку провожу и вернусь. (Уводит Марусю.)
Петрович. (Раненному). – Слыхал? Это, что же вы там творили, если у ребенка злобы на тебя столько, а? (Смотрит его документы.) Ты, какой национальности? Так, ты – латыш… Раздеть бы тебя, латыш! Да еще и во французском легионе? Небось в Питер ездил, с девчонками нашими гулял?! Да?
Голос легионера. (С латышским акцентом).  – Не сметь! Конвенция. Ненавижу. Всех вас, русских, ненавижу. Жалею об одном, мало убивал. Надо было больше... (Слышен удар. Это Петрович ударил его по лицу.)
Петрович. – Так-то лучше… Отдохни.
Ирина. (Входит).  – Что с ним? 
Петрович. – Орал, что конвенция? Пришлось отключить. Болевой шок у него.  Без сознания, и нам легче осмотреть. Так, и что тут с ногой? Где у нас ножницы? Нет, тут только ножом… (режет штанину) штаны от крови затвердели… Фу-у, тут капец, главное, чтобы нога сама не отвалилась… Смотри, тут все уже почернело. Что, и требовалось… Некроз. Ампутация 100 процентов.
Ирина. – С ногой понятно, смотрим руку… Режь до плеча… Тут тоже шансов мало. И без анализов ясно, сепсис вовсю. Вряд ли выживет? Давай, разденем его. (Снимают рубаху, разрезают.) И, надо сфотографировать. Все анализы, все зафиксировать. А то еще нас обвинят… (Разглядывает грудь раненного.) Чего это у него? А? Петрович, чего это? 
Петрович. – Чего-чего? Золото. Сколько ж ты награбил то, а? Глянь, тут и кольца, и обручальные нанизаны, и крестики, серьги, еще вот цепочки золотые, маленькие с крестиками. Детские, что ли? Дай - ка, мобилу, это надо все зафиксировать, сфотографировать. (Ира достает из халата мобильный, дает Петровичу.) Посмотри в кармане нагрудном, может и там что-то интересное?
Ирина. – Вот, нашла… Что это? Тоже золото, не новое… Новое было бы с ценниками, да ведь?
Петрович. – Ты, что, не поняла? Это же с людей все снято…
Ирина. – Да поняла я все…
Петрович. - Водительское удостоверение…  А имя у него… Айвар Крастс-с, блин, язык сломаешь. Латыш! А орал на-русском… Сволочь. Давай ка мы его во всей красе и на вечную память. На грудь ему его удостоверение положим… Так, чтобы, и наколки, и зиги, и свастику… Вот так, чтобы все увидели, зачем они сюда приехали. Так, а теперь все это золото, и разложим на его груди. 
Ирина. – Смотри, это гвоздики, девочкам маленьким ушки прокалывают и такие вставляют… И крестики… Он, что же, и деток убивал?
Петрович. (Сквозь зубы). – Положи все ему на грудь, высыпай все, пусть все увидят… Всё, я сфотографировал. (Сгребает все с груди, рассматривает наколки.) Я такие же наколки и в Африке встречал!? И, не только в Африке…
Ирина. – И, мы должны его спасать? Смотри, он в сознание пришел…
Петрович. (Подносит к лицу раненного врага связку цепочек с кольцами и крестиками). –   Это что? Это ты жене и дочкам вез? Да? Это ты здесь наубивал наших жен и дочек, чтобы своих озолотить? Отвечай, мразь, сука! Говори, иначе здесь сейчас и грохну, и не посмотрю, что операционная, и Гиппократ меня простит, понял, ты ублюдок! Отвечай!
Петрович начинает его душить, запихивать ему золото в рот. Ира оттаскивает его. 
Ирина.  – Петрович, Петрович, не надо, а то лицензии лишат, не стоит эта дрянь твоей профессии, не пачкайся. Давай наркоз ему, пока совсем не очухался…  Будешь ассистировать. (Пленному.)  Ну, что? Конвенция, говоришь? А, когда госпитали бомбили? А мужа моего, талантливейшего хирурга убивали? Вот, он, может быть и спас бы тебя. Он многих с того света вытащил. А теперь некому тебя спасать. Я, конечно, попробую, а уж бог пусть решит, жить тебе, или не стоит.
Петрович. – Думаешь, выживет?
Ирина. – С таким сепсисом? А, если и выживет, то жизнь ему – небо с овчинку...  Еще пожалеет, что жив остался. Ни руки, ни ноги. Мне там сейчас бабушка Маруси рассказала, как мама ее погибла. Они вначале деда убили, он защищать полез, мальчонке голову скрутили, тот плакал, а маму ее изнасиловали и застрелили в затылок. А мы их еще и лечить должны?! Хорошо, что, вон, господь за нас постарался, нам только отрезать осталось.
Петрович. – А девочка? Это, что? На ее глазах?
Ирина. – Марусю бабушка в погребе спрятала. Та не видела ничего.
Петрович. – Не надо, не надо их оставлять… Все, все Ирина Дмитриевна, я спокоен… (Собирает золото.) Все это, как вещь-доки отправим. Жив останется, пусть судят за его преступления. Пусть весь мир этот их проклятый сдохнет, не слезинки не уроним.
Ирина. - А, ведь, это только единичный случай, а сколько их еще? (Затемнение.)   
Петрович. – Сколько войн прошел, такое впервые вижу. 
Подключение к аппаратуре в операционной. Слышен звук монитора пациента. Звуки частоты сокращения сердца.   
Ирина. – Поехали… Капельница, кровь…
Петрович. – Есть.
Ирина. - Наркоз…
Петрович. – Есть, наркоз. 9,8,7,5,4,3,2,1, спит гадёныш, как дитя…
Ирина. -  Давление?
Петрович. – 90 на 55
Ирина. – Будем спасать?
Петрович. – Обязательно, пусть на себе ощутит всю боль и гнев человеческий...
Ирина. (Звуки операционной). – Скальпель… Зажим… Еще зажим… Коагулянт…Нож малый… Суши… Зажим… Суши… Суши… Пилу… Петрович? Пилу. Да не эту, другую…  Ну, ты зверь, Петрович. Смотри, сустав – труха… Берем выше…
Петрович. – В древние времена взял бы топор и капец убийце и вору… Молчу-молчу, я всё сделаю, чтобы ты выжил, гадёныш…
Входит Горячев.
Юрий. – Я освободился. Помощь нужна?
Ирина. – Давай, берись за ногу.
Юрий. – Ух, ты, красава какая…
Петрович. (Бурчит).  – Не то слово…
Ирина. – Петрович нынче зверь. Как, Маруся?
Юрий. – У Маруси все будет хорошо?
Ирина. – Вот и славно.
Юрий. - Нож малый…
 
Звуки операционной нарастают и резко утихают.
Звуки мирного парка.
 
Баба Надя. (Сидит на скамеечке, рядом коляска.) – Засиделись мы с тобой, Матвейка, солнце то уже вон, как высоко. Светит и светит, всем одинаково светит. И хорошему, и плохому. (Мычит песенку.) Плохому то не надо бы, конечно, да ведь на солнце то зло всем видней. А зло, оно живуче, как вирус мутирует. С каждым веком всё изощреннее становится. Потому и войны кругом. И мы, русские, вновь и вновь против зла воюем. …Русская война, она ж, как прививка врагу против насилия и желания грабить. И, каждая победа наша, она, и есть - прививка. Прививка миру от зла. Надолго ли? Есть, есть еще миры, которые от прививок уворачиваются. (Смеётся.) Но, ничего, растут, подрастают и другие хорошие доктора, поймают. Если не вылечат, прививки свои поставят. Не всё ж нам… А ты, Матвейка, и Ванечка, братишка твой - вы же наше будущее. Забота ваша проста – стать хорошими докторами. Понял? Ты на тени, на тени смотри, что под ними - главное. Ладно, потом поймешь. А вон, и мама твоя с папой Юрой идут, и Ванечка, братик твой. Вся семья в сборе. А день то сегодня, хороший какой! Совсем уже светлый.
 
 Звучит песня. «Город Золотой…» в исполнении детского коллектива «Непоседы».