Ведьмин Час. Ведьмин Час. Часть Вторая из Трех

               
                Часть Вторая


                4 глава
     К утру я так и не вернулся домой. Просто не смог заставить себя снова переступить порог той квартиры, где стены  научились шептать. Вместо этого я бродил по городу, пока небо не стало бледно серым, а улицы — шумными и живыми.  Мне безумно хотелось этой суеты. Хотелось, чтобы вокруг было много людей, чтобы всё стало обычным, чтобы ни одна тень не могла угрожать мне в такой толпе.
     Город просыпался неохотно, медленно. У киоска толпились люди, ожидая первых булочек и кофе. По тротуару спешили офисные работники, застёгивая на ходу пальто, плащи и куртки. Кто то громко смеялся, кто то ругался в телефон, а рядом, у остановки,   старушка медленно раскладывала свежие журналы и сканворды. Всё было таким правильным, таким будничным, что я почти поверил - прошлая ночь мне приснилась.
    Я остановился у витрины кофейни, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза, чтобы удержать эту реальность. Но стоило мне на секунду ослабить хватку, как мир снова начал  трещать.
    Сначала это был просто холод — не уличный, а тот самый, неживой, будто из приоткрытой подвальной двери. Он скользнул по затылку ледяной каплей, и я резко распахнул глаза.
    И тут я увидел их. Не людей. Тени.  Они плыли среди прохожих, словно прилипшие к живым, как рваные лоскуты тьмы. У женщины с сумкой тень тянулась длинной, изогнутой полосой, и на конце этой полосы что то шевелилось — будто пальцы, которых не должно быть. У парня в наушниках тень не шла, а ползла, прижимаясь к асфальту, и время от времени поднимала голову, словно принюхиваясь. А у старика, который опирался на трость, тень была почти прозрачной, но в ней проступали очертания другой фигуры — молодой, напряжённой, застывшей в крике.
     Тени не смотрели на меня. Они вообще не замечали ничего вокруг. Их внимание было приковано к тем, к кому они были привязаны. Они тянулись, касались, скользили по плечам, по спинам, по волосам, и в этих прикосновениях не было ласки — только настойчивость, как у хищника, который проверяет, насколько крепко держится добыча.
      Одна из теней — тонкая, острая, похожая на обломок чёрного стекла или клинка — вдруг повернула ко мне то, что можно было назвать лицом. Это не было человеческим лицом. Просто в темноте проступили два углубления — пустые глазницы. И на долю секунды мне показалось, что они впились в меня своим неживым взглядом.
«Ты ведь слышишь?» — прошелестел в голове голос из ночного сообщения.
      Меня качнуло. Я ухватился за витрину, чтобы не упасть, и в этот момент та самая булавка, воткнутая за ворот рубахи щёлкнула, как сломанная плёнка. Тени исчезли. Остались только люди: женщина с сумкой, парень в наушниках, старик с тростью. Они шли, спешили, злились, улыбались — обычные, живые, ничего не подозревающие. И только у старика на мгновение дрогнули плечи, будто он почувствовал сквозняк, которого не было. Или боль. Где то глубоко внутри.
     Я отшатнулся от стекла, попятился, чуть не сбив с ног кого то из прохожих.

— Эй, полегче! — рявкнул мужчина в деловом костюме и раздражённо одёрнул пиджак.

— Простите… я… — слова застряли в горле. Я не мог сказать «я видел тени». Никто бы не понял. Да и я сам ни черта не понимал.

     Вокруг снова шумел наш маленький Белоярск. Машины сигналили, маршрутки рычали, люди шли плотными, живыми волнами, и казалось, что если я просто встану в этот поток, он унесёт меня прочь от всего, что я только что видел. Но я чувствовал, что увиденные мною только что тени никуда не делись. Они просто снова спрятались за спинами живых.
    Я выхватил телефон, как спасательный круг, и уставился на экран. Он высветил 08:18. Но в ту же секунду цифры дрогнули и на мгновение сложились в другое: 02:40. Я моргнул — и они снова стали нормальными.

     «Это не со мной, — повторял я про себя, как заклинание. — Это не со мной. Это просто недосып, стресс, нервы. Просто мозг сломался и теперь показывает мне то, чего нет». 
      Но под рёбрами поселился тот самый холод. Он шептал мне другое - граница между «обычным» и «скрытым» истончилась до прозрачности. Мрак больше не спрашивал, готов ли я его видеть. Он просто показывал другую реальность.
      Я побрёл дальше, стараясь держаться ближе к людям, надеясь, что их тепло может защитить меня от того, что пряталось в тенях. Но с каждым шагом становилось яснее: никто не защищён. Тени были повсюду. Они касались живых, тянулись к ним, искали брешь в их усталости, в их страхе, в их равнодушии. И я был единственным, кто это видел.
    А значит, я был единственным, кто мог что то заметить. Даже если не знал, что с этим делать.

               

                5 глава
    Я шёл, стараясь не смотреть по сторонам. Теперь каждый прохожий казался мне потенциальной жертвой, а каждая тень — ожиданием беды. Я держался плотной толпы, словно она могла служить щитом, но щит этот был из воздуха.
     На главном городском перекрёстке, у светофора, где обычно скапливались люди, сегодня было странно пусто, словно город сам отодвинулся от этого места. Я замедлил шаг, и в этот момент снова пришёл тот самый холод — не ветер, не сквозняк, а ощущение, что кто-то смотрит мне в затылок. Я обернулся.
    Он стоял на углу пятиэтажки, почти сливаясь с тенью стены. Высокий, в длинном тёмном плаще, воротник поднят, лицо наполовину скрыто козырьком кепки. Он не смотрел прямо на меня — он смотрел куда-то сквозь меня, будто я был прозрачным. В этом взгляде не было любопытства: только холодный, отстранённый, прицельный взгляд, как мушка пистолета.
     А затем он достал из кармана что-то плоское, металлическое, похожее на небольшой, странного вида нож, почти без рукояти. Повертел кривое лезвие между пальцами, проверяя вес, и тихо провёл этим лезвием по воздуху, словно разрезая что-то. И вся реальность вдруг дрогнула.
     Не как в прошлый раз, когда тени просто проступали. Теперь реальность будто смазалась по краям, как фотография, которую слишком  сильно  встряхнули. Люди вокруг стали плоскими, похожими на картонные фигурки. Их движения потеряли плавность: кто-то дёрнулся, как сломанная кукла, кто-то застыл на полшага, будто время для него на секунду остановилось.
     Я пытался удержать реальность, схватить её за края. Но она выскальзывала, как мокрый шёлк.
    В эту самую секунду я снова увидел тени. Только теперь они вели себя иначе: отступали, как по команде. Сжимались, втягивались в асфальт, исчезали в щелях между плитками, будто их втягивали на поводок, утекали, как тёмная вода. И там, где они исчезали, на мгновение проступало что-то другое: не пустота, а ровная, гладкая тьма, как чёрная краска, которой закрасили кусок мира.

    «Он режет мир», — вдруг понял я. — «Он не даёт мне видеть. Он разрезает то, что я должен заметить».

     Незнакомец снова провёл ножом. На этот раз звук был чуть быстрее, и мне показалось, что он адресован мне.

— Не мешай, — прошептал он, не глядя в мою сторону. Голос был негромким и лишённым угрозы — просто сухая констатация, как у часового мастера, которому мешают чинить механизм. — Ты всё равно ничего не исправишь. Ты только путаешь нити.

     Я сделал шаг вперёд, сам не зная зачем. Может, чтобы доказать себе, что могу двигаться.

— Кто ты такой? — мой голос звучал сипло.

   Незнакомец в плаще и кепке, наконец-то, посмотрел прямо мне в глаза. И я понял, что зря это сделал. В его взгляде не было ничего человеческого — ни злости, ни равнодушия. Только ледяная, бездонная, космическая пустота. И в этой пустоте, в самом её далёком потустороннем краешке, мелькнуло ещё нечто.

— Я тот, кто следит, чтобы мир не погиб, — сказал он спокойным, размеренным голосом. Без эмоций, без нервов. — Чтобы такие, как ты, не дёргали за ниточки, не пытались завязать ненужные узлы. Всё уже решено. Мироздание не любит суеты. Оно любит порядок. А ты — суета.

— Порядок? — я почти рассмеялся, но смех застрял в горле. — Ты убиваешь людей. Ты и есть Мрак?

— Я убираю иллюзии, — он чуть наклонил голову, будто прислушивался к чему-то, чего я не слышал. — Ты видишь вспышки, обрывки, тени. Думаешь, это знание. Но это мусор. Это шум, который мешает услышать главное. А главное — когда ткань слаба, необходимо её отрезать, убрать. Нужно отсекать ненужное. Ты не можешь ничего отменить. Ты можешь только сделать хуже.

    Я понимал, что в одном он был прав: я не умел ничего исправить. Я мог только видеть и чувствовать — а этого было недостаточно, чтобы удержать мир.
    Незнакомец убрал свой странный нож обратно в карман плаща. И мир снова стал обычным. Плоские фигуры обрели объём, движения стали плавными, тени исчезли, будто их никогда и не было. Только у меня в груди остался тот же лёд — и чувство, что я только что стоял на краю чего-то огромного и не понял ни слова из того, что мне сказали.

— Запомни, — он сделал шаг в сторону, растворяясь в потоке людей, который снова хлынул по тротуару. — Не пытайся быть героем. Герои только портят материю. А когда материя испорчена, швы становятся тоньше и рвутся быстрее. По всем людям. А значит, по всему Мирозданию.

    И он исчез, как будто его и не было. Только на асфальте осталась тонкая царапина — будто кто-то провёл по бетону остриём того самого кривого ножа, нарушив саму поверхность дня.
        Я стоял посреди улицы, среди таких живых, таких обычных, ничего не подозревающих людей, и чувствовал себя самым одиноким человеком на свете. Потому что теперь я знал: есть не только те, кто показывает. Есть и те, кто прячет. И они сильнее меня. Они знают правила. А я — нет.

               
                6 глава
     После встречи с человеком в тёмном плаще я уже не мог просто идти по улице и делать вид, что всё нормально. Теперь я не искал тени — я искал информацию. Места, где что-то должно было быть, исчезли. Но должны же остаться хоть какие-то следы.
    Я ворвался в кабинет, не замечая коллег, и впился взглядом в монитор, будто он должен был выдать мне все ответы сразу. Начал с новостей: открывал городские порталы, листал ленты, вчитывался в заголовки так, словно искал нечто важное между строк. Сначала казалось, что я просто цепляюсь за совпадения. Но чем дальше, тем отчётливее проступал странный, витиеватый и необычайно жуткий узор.
    В одном районе города отменили крупное мероприятие из-за «внезапной проверки коммуникаций» — а я точно помнил, как накануне видел анонс с сотней участников. В другой день в сводке ДТП не оказалось аварии на опасном перекрёстке в районе казармы, хотя ещё неделю назад там каждый вечер что-то случалось. Я даже нашёл старую заметку: «На перекрёстке улиц Ленина и Советская участились наезды на пешеходов» — и рядом статистику за прошлый год. Сердце ёкнуло: цифры были настоящими, а событие, к которому они относились, будто стёрли.
     Однажды я поймал себя на том, что стою у газетного киоска и разглядываю свежие выпуски местных газет, словно пытаюсь найти в них своё отражение. Продавщица, бабушка в сиреневом платке на плечах, с усталыми глазами, хмыкнула:

— Чего ищешь-то? Про инопланетян ничего нет, зато про подорожание  топлива есть.
Я хотел отшутиться, но не смог.

— Да так… Просто пытаюсь понять, что происходит.

— А что происходит? — она недоумённо пожала плечами. — Всё как всегда. Чуть хуже, чуть лучше. Жизнь идёт.

    «Именно что не как всегда», — пронеслось у меня в голове, но вслух я не сказал. Если даже этот человек, который каждый день видит город вблизи, ничего не замечает, значит, удаление узлов и швов на ткани происходит идеально. Оно не оставляет следов — оно делает так, будто ничего и никогда не было.  Самым жутким были не сводки, не заметки и не статьи. Самым жутким стали разговоры.
     Как-то раз в офисе Алексей, развалившись на стуле, рассказывал:

— Представляешь, вчера чуть под машину не попал. Переходил дорогу, задумался, а тут из-за поворота вылетает какой-то лихач. Я аж отпрыгнул. А он даже не притормозил.

Я замер, чашка кофе застыла у самых губ.

— И что потом?

— Да ничего. Проехал и уехал. Я только потом понял, что вообще-то мог и не отскочить. Повезло, короче.

    Я смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается. Потому что в тот момент, когда он говорил «чуть не попал», я вдруг увидел не рассказ, а прореху: в ткани реальности была дыра, и через неё проглядывало то, чего больше не существовало.

— Ты точно ничего не перепутал? — спросил я осторожно. — Может, это не вчера было?

    Алексей нахмурился, почесал подбородок.

— Да нет. Вчера. Или… погоди. Может, я про другой случай вспоминаю? Ещё светофор мигал… Или это вообще в прошлом месяце? Не помню уже. Главное, что жив.

     Он рассмеялся, но смех прозвучал блекло, как плохо натянутая струна, и я понял: он сам не верит тому, что говорит. Его мозг пытался удержать обрывок, но ткань реальности не сшивается и даже не соединяется.
    А вечером я вспомнил про ту самую булавку, которую принёс тогда с работы и положил на полку рядом с потрёпанной книгой Кастанеды «Отдельная реальность». Она была крупнее обычной, старая, бронзовая, с узорной головкой и казалась слишком тяжёлой для своих размеров. Когда я впервые взял её в руки после встречи с женщиной в сером пальто, булавка была холодной, как лёд. А сейчас она будто стала ещё холоднее, словно впитывала в себя тот самый неживой холод, который приходил вместе с Мраком.
    Я положил её на ладонь, и на секунду мне показалось, что бронзовая узорная булавочная головка чуть засветилась, как тлеющая нить. Не ярко, не призывно — просто дала знать, что она здесь.
    И я начал носить эту булавку с собой, прицепив к внутренней стороне воротника. Не как украшение, а как подобие инструмента, что ли. И вскоре заметил странную вещь - в тех местах, где реальность начинала «рваться», булавка становилась почти обжигающе холодной — этот жуткий мороз обжигал мне шею и грудь. Она не возвращала удалённое, но позволяла видеть возможные разрывы ткани чётче, будто подсвечивала их своим тусклым светом.
    Булавка не была моей защитой. Она была напоминанием - ты видишь, но не можешь исправить, потому что не знаешь как.
   А потом я увидел того самого незнакомца в плаще и кепке снова.
   Это было на автобусной остановке вечером. Я стоял чуть в стороне от площадки, стараясь не смотреть по сторонам, и вдруг почувствовал, как моя булавка, висевшая за воротом рубахи, резко потяжелела и стала ледяной. Я резко обернулся: незнакомец в плаще стоял в нескольких метрах от остановки. В той же тёмной одежде, с поднятым воротником. Он не смотрел на меня. Он стоял и слушал город — или то, что находилось вокруг.
     Рядом с ним женщина в пальто нервно поглядывала на часы. Маршрутка задерживалась. Кто-то вздохнул, кто-то пробормотал:

     «Опять опоздаю…» И тут незнакомец чуть наклонил голову,  прислушиваясь к чему-то очень тихому. Потом он снова достал свой резак, повертел его в пальцах, но на этот раз не провёл лезвием по воздуху, как в прошлый раз. Просто сжал в кулаке этот металлический предмет.

      И в этот момент я увидел, как реальность вокруг него снова дрогнула. На долю секунды люди стали плоскими, как фотографии. А потом один из пассажиров — молодой парень в куртке — вдруг замер, будто забыл, зачем он здесь. Он огляделся, нахмурился, словно пытался вспомнить что-то важное, но не мог.

— Что-то… я… — пробормотал он растерянно. — Я же… куда-то шёл…

Женщина рядом с ним нетерпеливо дёрнула плечом:

— Да ладно тебе, не стой у края. Автобус сейчас подъедет.

    Парень кивнул, но в его глазах осталась пустота — как у человека, который только что потерял часть своей памяти. Незнакомец убрал резак. Мир снова стал обычным. Парень уже не помнил, что терялся. Женщина смотрела вдаль. Все ждали маршрутку, как будто ничего не произошло.
    Только я знал, что произошло. Он снова что-то отсёк. Не большую трагедию, а маленькую прореху в чьей-то жизни. И сделал это так легко, будто смахнул пылинку со стола.
    Когда маршрутка, наконец, подъехала, я не сел в неё. Я пошёл по улице, вдохнул холодный октябрьский воздух и почувствовал, как страх смешивается с горьким пониманием.
    Моя булавка, воткнутая в ворот рубахи, по-прежнему источала холод. Я не выдержал этой пытки и отстегнул её. Посмотрел на свой оберег, на красивую головку, и увидел, как она светится зеленоватым светом. Она больше не горела ярко — она будто впитала в себя холод и стала тусклой, как перегоревшая вольфрамовая нить в лампочке.
    Мир действительно менялся. Но не к лучшему и не к худшему — он просто становился другим. И самое жуткое было не в том, что кто-то удалял события.  И этого никто не замечал. Люди продолжали жить, не зная, что часть их воспоминаний уже отрезана, а часть жизни никогда уже не случится. Они были счастливы в своей слепоте, а я был проклят тем, что видел.
    Я всё шёл и шёл по тротуару, и мне казалось, что мой родной город дышит не в такт, словно поперхнулся чем-то, запнулся обо что-то. Где-то впереди, за поворотом, снова мог быть разрыв. И я не знал, должен ли я пытаться его залатать или просто отойти в сторону и не мешать тем, кто считает, что знает, как правильно.
    Булавка в моей руке стала чуть теплее, совсем немного. Она словно выдохнула накопленный холод — на секунду по коже пробежал лёгкий, почти незаметный тёплый ток, как будто амулет сбросил часть тяжести. Но я знал - это не значит, что опасность прошла. Это значит, что Мрак просто сменил тактику. И теперь он будет искать способ заставить амулет замолчать.


(окончание следует...)