Звук, который выжил

В марте 1991 года московский снег лежал серым и ноздреватым. Лев Сергеевич Термен, кутаясь в пальто, которое помнило еще брежневские времена, тяжело опирался на трость. Ему было девяносто пять. Он стоял перед дверью районного комитета партии и смотрел на вывеску с таким выражением, будто пришел на любовное свидание, назначенное в прошлом веке.

Внутри пахло сыростью и дешевым табаком. Молоденькая секретарша, крашеная блондинка с малиновым маникюром, скользнула по старику равнодушным взглядом:

— Вам куда, дедушка? Собес налево.

— Я не в собес. Я — в партию, — голос у Термена был глухой, но интонация — профессорская, властная. Он выпрямился, насколько позволял скрученный годами позвоночник. — Будьте любезны, заявление. Я обещал Владимиру Ильичу Ленину.

Секретарша хихикнула, покрутив пальцем у виска, но инструктора вызвала. Инструктор, лысеющий мужчина в мятом пиджаке, тоже смотрел на Термена как на городского сумасшедшего. Перестройка, бардак, страна трещит по швам, а тут дед ленинские обеты пришел исполнять.

— Вы, наверное, ошибаетесь, — осторожно сказал инструктор. — Владимир Ильич умер в двадцать четвертом.

— Ошибаться мне не позволяет профессия, — сухо ответил Лев Сергеевич. — Я физик. И я встречался с Лениным в Кремле в 1922 году. Он тогда сыграл на моем приборе «Жаворонка» и спросил, коммунист ли я. Я обещал ему вступить в партию.

Термен замолчал и прикрыл глаза. Гул люминесцентных ламп над головой вдруг показался ему звоном кремлевских хрустальных люстр...

...Тогда, в двадцать втором, он, еще молодой, черноволосый, с цепким взглядом изобретателя, стоял перед вождем мирового пролетариата. В зале было зябко, но ладони Термена потели. На столе возвышался ящик с антенной — терменвокс.

Ленин, живой, стремительный, картавящий, обошел прибор, как кот вокруг сметаны.

— Значит, воздух поет? Без струн?

— Электрическое поле, Владимир Ильич. Человеческое тело — часть колебательного контура. Рука ближе — звук выше, дальше — ниже.

Термен плавно повел рукой в воздухе, и комната наполнилась вибрирующим, потусторонним звуком, похожим на плач скрипки и гул космоса одновременно. Ленин замер. Потом резко шагнул к прибору, отодвинул Термена и вытянул руки. «Жаворонок» Глинки в его исполнении звучал коряво, но вождь смеялся, как ребенок.

— Чудесно! — воскликнул он, вытирая лоб. — Товарищ Термен, с такими изобретениями вы должны быть в авангарде. Вы коммунист?

Лев Сергеевич тогда честно, по-дворянски, ответил, что пока не готов, что надо еще осмыслить.

— Осмысливайте, — хитро прищурился Ильич. — Но партбилет я вам лично вручу. Слово даете?

— Даю, — неожиданно для себя выпалил изобретатель.

Инструктор в девяносто первом году выслушал эту историю с отвисшей челюстью. Он полез в бумаги, долго куда-то звонил, ругался с начальством. Вступать в КПСС в девяносто первом году, когда партию скоро объявят вне закона, казалось безумием. Но этот старик с трясущейся головой был самим Львом Терменом. Живой легендой, о которой писали «Нью-Йорк Таймс», но которую на родине забыли.

— Ладно, — махнул рукой инструктор. — Давайте ваши документы.

И пока Лев Сергеевич дрожащей рукой выводил буквы в заявлении, перед его внутренним взором пронеслась вся жизнь. Жизнь, в которой партбилет был лишь крошечным эпизодом на фоне грандиозной драмы.

Он вдруг увидел Нью-Йорк конца двадцатых. Небоскребы, океанский лайнер, причал, полный репортеров. Он — советский Леонардо да Винчи, покоряющий Америку. Его студия на Западной 54-й улице, уставленная осциллографами и фотоэлементами. В этой студии играли двое великих.

Сергей Васильевич Рахманинов — живой классик, эмигрант, тоскующий по России, — пришел послушать терменвокс. Термен включил прибор, повел рукой, и по комнате поплыла виолончельная, глубокая нота. Рахманинов слушал, закрыв глаза, а потом вдруг сказал: «Это голос души, освобожденной от тела». Он сам встал к инструменту, его огромные руки неуверенно дрожали в электромагнитном поле, но из динамика полилась чистая мелодия. Композитор расхохотался, как ребенок, и пообещал написать партию для терменвокса в одном из своих романсов.

А через неделю в студию зашел Альберт Эйнштейн. Он был не только гением физики, но и приличным скрипачом. Эйнштейн принес свою скрипку, Термен включил инструмент, и они сыграли дуэтом — скрипка и поющий воздух. Старик Эйнштейн улыбался в свои знаменитые усы, притопывал ногой и приговаривал: «Это самый физический инструмент на свете! В нем нет ничего, кроме волн, а слышится музыка сфер!». Эти два гостя навсегда остались в памяти Термена символом того, что наука и искусство едины.

Но за богемным фасадом шла другая жизнь. Термен был резидентом советской разведки. Через его студию проходили связные, в тайниках под полом лежали шифровки, а чертежи передавались вместе с нотами. Все шло гладко, пока в 1938 году за ним не пришли.

Он помнил этот день в мельчайших деталях. Теплоход «Старый большевик» стоял в порту Нью-Йорка. Термену позвонили и попросили срочно подняться на борт — якобы для консультации по радиоаппаратуре. Едва он переступил порог каюты, дверь захлопнулась. В каюте было двое крепких мужчин с ничего не выражающими лицами.

— Лев Сергеевич, вам придется вернуться на Родину, — сказал один из них.

Термен попытался возразить, рвануться к двери, но его скрутили мгновенно. Похищение было молниеносным. Судно снялось с якоря, не дожидаясь остальных пассажиров. Термена, полуоглушенного, с кляпом во рту, заперли в трюме. Никто в Америке не знал, что случилось с великим изобретателем. Его жена Лавиния до конца жизни считала, что он бросил ее или погиб.

А впереди были Бутырка, абсурдное обвинение в подготовке покушения на Кирова, этап на Колыму. Мороз, от которого легкие слипаются в ледяной ком. Он, профессор, изобретатель мирового класса, в рваных бушлатах месит грязь на лесоповале. Нары, вонь махорки и голодная смерть, дышащая в затылок.

Но даже там музыка, физика спасли его. «Шарашка» — секретная тюрьма для ученых. Туполев, Королев... и он, Термен, создающий под конвоем прослушивающие устройства. Тот самый «Златоуст» — пассивный жучок без батареек в деревянном гербе США, который семь лет висел в кабинете американского посла, пока чекисты слушали врага его ушами.

После освобождения он продолжал работать на госбезопасность. Но его не забыли и на Западе. В 1967 году в Москву приехал Гарольд Шонберг, ведущий музыкальный критик газеты «Нью-Йорк Таймс», авангардист и исследователь электронной музыки. Он был потрясен, узнав, что изобретатель терменвокса, человек, с которым играл Рахманинов, возможно, еще жив и прозябает в коммуналке. Шонберг потратил несколько дней, чтобы отыскать Термена через закрытые архивы и знакомых. Наконец он увидел его — седого старика, торгующего газетами возле метро. Журналист подошел, представился. Термен испугался, оглянулся по сторонам, но потом пригласил Шонберга в свою крошечную комнату, заваленную осциллографами. Интервью длилось всю ночь.

Вернувшись в США, Шонберг опубликовал статью под названием «Гений, которого забыли. Лев Термен жив, но закрыт». Он писал, что создатель первого в мире электронного музыкального инструмента влачит жалкое существование, лишенный возможности работать, и что советские власти сознательно похоронили его талант. Статья произвела эффект разорвавшейся бомбы.

Реакция СССР последовала мгновенно. Через три дня в лабораторию, где Термен все еще числился младшим сотрудником Акустического института, ворвались люди в штатском. Они вынесли и разбили всё оборудование, включая опытные образцы терменвоксов. Термена уволили «за профессиональное несоответствие», запретив работать по специальности. Ему пришлось устроиться механиком в Московскую консерваторию — чинить розетки и музыкальные инструменты. Но и оттуда его вышвырнули через несколько лет, когда кто-то из партийного начальства увидел на обложке западного журнала фотографию «советского гения» и узнал в нем старика, который молча чинил рояль в репетиционном зале.

Прошлое накатывало волнами, пока перо скрипело по бумаге заявления. Он пережил всё. Смерть Сталина. Нищету. Забвение. И вот теперь, когда Союз трещал, как перегруженная электросеть, он пришел за своим партбилетом. Не потому, что верил в коммунизм образца 1991 года. Он верил в то утро 1922 года, в горящие глаза Ленина, в электрический «Жаворонок», символизировавший новый мир. Он держал слово, данное покойнику семьдесят лет назад. Это был кодекс чести русского офицера, дворянина и ученого. Гештальт, который нужно закрыть.

Через неделю ему позвонили. Партбилет номер 0397619 был готов.

Лев Сергеевич Термен аккуратно положил красную книжечку во внутренний карман пиджака, туда же, где когда-то носил патенты на изобретения, перевернувшие мир.

— Я успел, Владимир Ильич, — беззвучно прошептал он одними губами, глядя куда-то сквозь обшарпанную стену райкома.

Вечером, сидя в своей тесной московской квартире, забитой осциллографами и катушками проводов, Термен подошел к старому терменвоксу. Он включил лампы, и они засветились мягким янтарным светом. Лев Сергеевич поднял свои девяностопятилетние, узловатые, все в старческих пигментных пятнах, но все еще чуткие руки. Он не касался инструмента. Он дирижировал пространством.