Изменение сознания. Книга 1. Сущность. Главы 42-43

Глава 42. Человек в пальто.

Алекс вошёл без стука — секретарша кивнула, пропуская. В кабинете пахло кофе и бумагой, и ещё чем-то дорогим, но не выпендрежным — николаевским стилем.
Николай поднялся из-за стола, улыбнулся, но улыбка была не праздничной, а деловой — как у человека, который рад, что головняк снят.
— Ну что, — сказал он, — живой?
Алекс пожал плечами и сел. Вид у него был спокойный, но усталость стояла в глазах.
— Разгребли, — ответил он. — Завод запустился. Никто не умер. Все довольны, кроме тех, кто хотел иначе.
Николай хмыкнул.
— Те всегда недовольны. А вот остальные — очень даже.
Он сел напротив, чуть наклонившись вперёд.
— Слушай, я тебе должен сказать. Там… наверху… — он сделал паузу, подбирая слово, — люди, которые смотрят на всё это издалека, — они довольны. Не только заводом. Твоим ходом мысли тоже.
Алекс усмехнулся одними глазами.
— Ну, — Николай развёл руками, — не нам судить. Так вот. Решили тебе выписать премию.
Он открыл ящик стола, достал плотный конверт.
— Здесь пять тысяч. По сегодняшним временам это не может обидеть.
Алекс взял конверт, не раскрывая.
— Спасибо.
Николай кивнул — без торжественности, просто фиксируя факт. Потом встал, подошёл к окну, постоял.
— И второе, — сказал он, не оборачиваясь. — Это от меня.
Он вернулся, положил на стол связку ключей.
— Вольво. Не новая, но в отличном состоянии, я сам на ней ездил. Будешь ездить теперь ты. Мне не надо, у меня уже другое.
Алекс посмотрел на ключи долго, будто что-то примеряя внутри.
— Это лишнее.
— Нет, — спокойно ответил Николай, — это ровно столько, сколько надо. Ты сейчас не можешь быть пешеходом. Времена не те, город не тот, и люди тоже не те.
— Ладно, спасибо. Просто это всё так неожиданно.

Николай внимательно посмотрел на Алекса.
— Ты действительно думаешь, что на этом всё закончилось?
Алекс пожал плечами.
— А разве нет? Причину мы нашли. Завод работает. Люди на местах.
Николай медленно покачал головой.
— Знаешь, Алекс… Я всегда считал, что тебе везёт.
Алекс улыбнулся.
— Это ещё почему?
— Потому что ты никогда не думаешь так, как все. Видишь то, мимо чего другие проходят. Именно это и спасло завод. Но даже ты сейчас увидел только половину картины.
Алекс насторожился.
— Не понимаю…
— Помнишь то старое рационализаторское предложение?
— Конечно.
— Само по себе оно никакого преступления не представляло. Во время строительства такие предложения появляются десятками. Чтобы быстрее провести испытания, что-то временно упрощают, где-то делают обходную схему, используют техническую воду вместо постоянной линии. Всё это проходит согласования, утверждается институтом. После окончания испытаний временную схему должны убрать и вернуть всё к проектному варианту.
— Но этого не сделали?
— Именно. И Лебедев, как технолог, прекрасно об этом знал. Он же сам был автором этого предложения.
Николай немного помолчал.
— Потом начали заболевать люди. И он почти сразу понял, откуда растут ноги. Достаточно было поднять старую документацию, признать, что временная схема так и осталась работать, устранить её — и вся история закончилась бы очень быстро.
— Но он промолчал…
— Да. Потому что именно в этот момент появились люди, которым всё это оказалось очень выгодно.
Алекс внимательно смотрел на Николая.
— Им был нужен не сам дефект. Им были нужны болезни людей. Пока люди продолжали болеть, рано или поздно завод всё равно пришлось бы остановить. А после остановки начались бы проверки, комиссии, поиски причины. Недели. Может быть, месяцы.
Николай сделал небольшую паузу.
— За это время можно было доказать всё, что угодно. Что руководство не справляется. Что собственник не контролирует предприятие. Что заказчик ошибся. Поднять шум, дестабилизировать обстановку и под этим предлогом начать передел управления заводом.
Алекс молчал.
— Лебедеву предложили молчать. И он согласился. Врачу тоже дали понять, что лучше не торопиться со своими выводами. Всё это были звенья одной цепи.
Николай снова посмотрел на Алекса.
— А потом приехал ты.
— И что?
— И знаешь, что они сразу поняли?
— Что?
— Что ты оказался для них настоящей находкой.
Алекс удивлённо поднял глаза.
— Ты приехал как независимый специалист. Человек со стороны. Когда именно ты первым заговорил о необходимости остановить завод, они поняли, что всё складывается даже лучше, чем они рассчитывали. Тебя никто не уговаривал. Наоборот, тебе помогали. Где-то отвечали на вопросы, где-то подсовывали нужные материалы, где-то не мешали проверкам. Им было нужно только одно — чтобы решение об остановке завода исходило именно от тебя. Тогда оно выглядело бы абсолютно объективным.
— Значит… я работал на них?
— До определённого момента — да. Сам того не понимая.
Алекс тяжело вздохнул.
— А потом?
Николай впервые улыбнулся.
— А потом они просчитались.
— В чём?
— Они были уверены, что после остановки начнутся долгие поиски причины. Они рассчитывали на недели, а может быть, и на месяцы. Всё это время люди продолжали бы болеть, завод стоял бы, а они спокойно довели бы свой план до конца.
Он выдержал паузу.
— Но они не знали одного.
— Чего?
— Что ты действительно думаешь не так, как все. Ты не просто остановил завод. Ты почти сразу нашёл настоящую причину. В тот момент вся их комбинация рассыпалась.
Николай встал.
— Поэтому, Алекс, ты раскрыл не одно дело. Ты раскрыл сразу два. Одно — почему заболели люди. А второе — кто решил превратить их болезнь в оружие.

Алекс долго молчал.
Всё оказалось намного сложнее, чем он представлял себе ещё несколько минут назад. Иногда самое опасное скрывается вовсе не в причине происходящего, а в тех, кто умеет этой причиной воспользоваться.
Он тяжело вздохнул.
— Да… Жизнь, оказывается, куда сложнее, чем мне казалось.
Немного помолчав, он поднял глаза на Николая
— Кстати ... я ведь познакомился с людьми. Фонд Парацельса. Они изучают странные вещи. Не эзотерика, не мистики. Жёсткая физика и странные результаты. Интеллектуально — самые интересные люди, которых я встречал за последние годы.
— Они хотят тебя забрать? — в голосе Николая не было ревности, только аналитика.
— Они пока задают вопросы.
— Ты отвечаешь?
— Частично.
Они поговорили ещё минут пятнадцать — про завод, про людей, про дурость системы, про то, как трудно в России что-то починить, и как ещё труднее — объяснить, что ты чинил. Когда Алекс вышел, в голове было непривычно тихо.

Утро началось с сюрприза. Квартира ещё была наполнена остаточным запахом кофе, и Алекс только собирался выйти, когда в дверь постучали — ровно два раза, без колебаний. Не требовательный стук, но и не деликатный — скорее такой, которым не проверяют, дома ли кто, а сообщают о приходе.
На пороге стоял человек в длинном, узком пальто тёмного цвета. Высокий, сухощавый, с тем спокойствием в позе, которое обычно бывает у тех, кто привык управлять ситуацией заранее. Лицо — резкое, спокойное, без возраста. Но главное — глаза. Точнее, то, что скрывало глаза: круглые очки с жёлтыми, чуть зеленоватыми стёклами. Через них выражение взгляда было непроницаемо. Возникало ощущение, что за стеклом — не глаза, а прибор, тихо фиксирующий происходящее.
— Доброе утро, — сказал он спокойно, почти лениво. — Разрешите войти?
Интонация не была вопросом. Алекс отступил на шаг автоматически — как это делали многие, разговаривая с ним. Человек прошёл внутрь так, словно входил в пространство, заранее подготовленное под него. Пальто он не снял и не потянулся к пуговицам, будто между ним и миром должна была остаться прослойка ткани.
Он не был похож ни на бандита, ни на обычного человека. Скорее — на университетского преподавателя, которому надоели студенты. В движениях — ни одной лишней эмоции. Он оглядел комнату так, как смотрят не на интерьер, а на карту.
— Вы Алекс, — сказал он. Не спрашивал, утверждал. — Я давно хотел с вами познакомиться.
Алекс промолчал. Гость выдержал паузу и продолжил — всё тем же ровным голосом:
— Ваши способности привлекают внимание. Сейчас — особенно.
Он прошёл ближе, но не нависал. Он не угрожал — он убеждал. Этим он и отличался. Когда-то он действительно учился — это было видно по словам и паузам. Литература, философия, возможно, даже психология. Но потом, как будто кто-то выключил свет. Он понял, что все эти разговоры о добре и истине — игрушки для слабых. Что в мире есть только одно: обстоятельства, которые требуют решения. И если ты не принимаешь решение — его примут за тебя.
— Вы интересный человек, — продолжал он. — И с редкими качествами. А редкие качества — всегда валюта.
Он сказал это так, как будто говорил про погоду.
— У меня есть люди, которым вы бы очень пригодились. Формально вы никому ничего не должны, но обстоятельства… — он слегка улыбнулся и сделал маленький жест рукой в сторону бумаги на столе. — …обстоятельства имеют свойство догонять.
На столе лежала повестка. Алекс уже видел её с утра, и она была единственным предметом, нарушавшим порядок. Человек в пальто посмотрел на неё с интересом врача, рассматривающего симптом.
— Вот это, — сказал он спокойно, — первый шаг. Потом будут второй и третий. Страна такая. Здесь никто не живёт сам — только по обстоятельствам. Вы ведь не исключение.
Алекс смотрел на него молча. Человек в пальто сделал короткую паузу, словно ожидая реакции. Реакции не последовало.
— Я пришёл предложить сотрудничество, сказал он наконец.
Он сказал это без угрозы. Словно пришёл поговорить о погоде.
— Вы думаете, что у вас есть выбор. Это нормально. Интеллигенция всегда так думает. Но в этой стране выбор — это роскошь. А на роскошь вы ещё не заработали.
Он выдержал паузу и добавил чуть мягче:
— Вы могли бы принести пользу. И получить взамен куда больше, чем имеете.
Он говорил так, что после разговора с ним человек выходил, уже не помня, в какой момент согласился.
Алекс ответил спокойно:
— Я подумаю.
Гость чуть наклонил голову, как человек, изучающий реакцию прибора.
— Уже лучше. Думать — это первая ступень действия. А без действия нет развития.
Он сделал шаг к двери. У порога обернулся:
—  Я рад вашему решению. До встречи Алекс. Вы нам пригодитесь.
И вышел, не хлопнув дверью. Как будто дверь сама закрылась. Когда он ушёл, в квартире стало иначе. Будто что-то тёмное сначала вошло, а потом растворилось.

Повестка лежала на столе, как чужая вещь, забытая кем-то у него в квартире.
Алекс уже несколько раз брал её в руки, читал одинаковые слова о «нанесении вреда» и «незаконном доходе», откладывал, снова брал — будто от этого что-то могло измениться. Телефон звякнул неожиданно. Старый, проводной — с коротким металлическим звуком.
— Александр? — голос был мужской, спокойный, с лёгкой прокуренной хрипотцой.
— Здравствуйте. Меня зовут Андрей Петрович. Я адвокат. Думаю, нам пора познакомиться.
— Откуда вы знаете… — начал Алекс.
— Повестку не я вам выписывал, — мягко перебил голос. — Но знаю, что она у вас. Скажем так: мне передали ваш номер друзья. Люди, которые не хотели бы, чтобы вы… запутались.
Пауза повисла между ними.
— Я вас не просил, — сказал Алекс сухо.
— Понимаю, — согласился тот. — Но суд, к сожалению, не спрашивает, просили вы или нет. Он просто наступает. Давайте сделаем так: я зайду к вам, объясню, что там за «конструкция». Потом вы решите, нужен я вам или нет. Ладно?
Тон был без нажима, без агрессии — как будто предлагают не защиту, а услугу сантехника.
Алекс помолчал, потом сказал:
— Приходите.
Андрей Петрович оказался ниже, чем представлялся по голосу: плотный, аккуратный, в тёмном костюме, который немного выдавал провинциальную дороговизну. Портфель — старый, но ухоженный. Глаза внимательные, без лишней мягкости. Он прошёл в комнату, кивнул на повестку:
— Можно?
Взял, бегло пробежал глазами, ухмыльнулся:
— Ну да. Классика жанра. «Вред здоровью», «незаконная предпринимательская деятельность», «доход, не подтверждённый документами». — Он поднял взгляд. — Вас предупреждали, что вы слишком хорошо зарабатываете?
Алекс молчал.
— Ладно, давайте без шуток, — адвокат сел на край стула, положил повестку на стол. — Объясняю по-простому. Это не про правду. Это про сигнал. Кто-то наверху решил, что вас надо поставить в стойло. Убедиться, что вы понимаете правила игры.
— Я работал с больными, — спокойно ответил Алекс. — Я не продавал водку, не гнал фальшивые справки. Кому я мешаю?
Андрей Петрович слегка развёл руками:
— Это не мой участок. У меня участок вот тут, — он постучал пальцем по гербовой шапке повестки. — Здесь написано: «мешаете». Дальше детали мало кого интересуют.
Он наклонился вперёд:
— Вам предлагают втянуться в процесс. Придёте на первое заседание — начнётся длинная, мутная история. Запросы, экспертизы, зачёты, допросы свидетелей… Года полтора можно из жизни выкинуть. Итог всё равно будет зависеть не от ваших аргументов.
— А от чего? — спросил Алекс.
— От того, кто договорится, — честно ответил адвокат. — Поэтому вы меня и слушаете.
Он открыл портфель, достал блокнот, ручку.
— Есть два пути. Первый — идейный. Вы говорите: «Я ни в чём не виноват», идёте в суд, доказываете, спорите, возмущаетесь, пишете жалобы. — Он чуть пожал плечами. — Я видел таких. Некоторые даже выигрывают. Через много лет. Если доживают.
Алекс смотрел на него спокойно.
— Второй? — спросил он.
— Второй — обычный, — Андрей Петрович чуть улыбнулся. — Мы с вами идём к судье. Не в зал заседаний, а в кабинет. Объясняем, что вы человек мирный, шум не любите, выезжать не собираетесь. Судья объясняет, что дело можно «оптимизировать» — затушить, спустить на тормозах, забыть. Это стоит денег. Сумма называется одна. Дальше вы решаете.
— Сколько? — без эмоций спросил Алекс.
Адвокат опустил глаза в блокнот, хотя там было пусто.
— Десять, — сказал он. — В долларах, конечно. Рублями у нас никто не мыслит.
— Немало, — тихо заметил Алекс.
— Это, — адвокат аккуратно сложил повестку пополам, — цена тишины. Ваша и их. Поверьте, это ещё гуманно. У вас нет бизнеса с оборотом, нет склада с алкоголем, нет казино. За это берут больше.
Он поднялся.
— Я не уговариваю, — сказал он. — Я показываю дверь. Открывать её или идти стенку головой пробивать — ваше дело. Но если вы всё-таки захотите «договориться», лучше сделать это до первого заседания. Потом аппетит вырастет.
Алекс спросил:
— Вы точно «от друзей»?
Андрей Петрович на секунду задержал взгляд:
— Скажем так: людям, которые вам желают зла, такие адвокаты не нужны.
Он постучал костяшками по столу.
— Завтра в десять я буду у входа в суд. Если придёте — пойдём вместе. Если нет — значит, вы выбрали первый путь. Я вас за это уважать буду. Но помогать — уже меньше.
Он ушёл так же тихо, как вошёл.

В кабинете судьи пахло бумагой, дешёвым кофе и чем-то лекарственным — может быть, мазью от радикулита.
Судья был не старый и не молодой, с тяжёлым лицом человека, которому давно надоело читать чужие истории. На столе лежало дело Алекса — тонкая папка, но уже с гербовой обложкой.
— Так, — судья пролистал первые страницы, поставил пальцем на формулировке. — Александр… Частная практика… Нелицензированная деятельность… Ну да, ну да.
Он поднял глаза, посмотрел на Алекса поверх очков. Не как на врага — как на единицу учёта.
— Понимаете, — лениво начал он, — в нашей системе нет понятия «немножко виноват». Есть либо «виноват», либо «нет состава». А если повестка уже ушла, значит, кто-то посчитал, что состав есть. Остальное — вопрос оформления.
Андрей Петрович, сидевший рядом, чуть подался вперёд:
— Коллега, мы все понимаем загруженность суда. И шум вокруг таких дел никому не нужен. Человек лечил людей, не торговал оружием. Может, найдём разумное решение?
Судья посмотрел на него без особого интереса. Потом откинулся на спинку стула, сцепил пальцы в замок.
— Разумное… — повторил он. — Разумное — это когда никто не шумит. Ни сверху, ни снизу. Ни прокуратура, ни пресса, ни ваши… — он на секунду задержал взгляд на Алексe. — …пациенты.
Он помолчал.
— Таких дел много. Принцип один и тот же. Если сторона хочет тишины, она… — он сделал неопределённый жест рукой, будто что-то перекладывает. — …учитывает нагрузку суда. И тогда мы находим основание, чтобы не доводить процесс до конца. Недостаточность доказательств, малозначительность — ещё бог знает что. Все довольны.
— В каком объёме вы бы хотели, чтобы нагрузку учли? — спросил Андрей Петрович ровно, без тени иронии.
Судья даже не моргнул.
— Десять, — сказал он. — Зелёных. Это если до заседания. Если после — больше. Потому что бумаг станет больше.
Алекс почувствовал, как внутри всё сжалось — не от суммы, а от холодной обыденности, с которой это прозвучало.
— Никаких гарантий вы мне не дадите, — сказал он.
Судья слегка пожал плечами:
— В нашей жизни гарантии даёт только Господь Бог. Остальные дают расписки. Но расписки вам не нужны, поверьте. Нужен результат. А результат у вас будет. Если все стороны будут действовать разумно.
Он уже смотрел в папку, давая понять, что разговор закончен.
На улице воздух показался сырым и тяжёлым. Адвокат закурил, не предлагая сигарету.
— Ну вот, — сказал он. — Теперь всё по-честному. Есть цифра, есть условия. Остальное — ваша философия. Хотите — платим, забываем. Не хотите — идём в бой. Я вас, кстати, и в бою вести могу. Но там совсем другая ставка. Нервы, годы, здоровье.
— У меня нет десяти, — спокойно сказал Алекс. — И брать мне их неоткуда.
— Это вопрос решаемый, — пожал плечами Андрей Петрович. — В вашем положении всегда находится какой-нибудь… благотворитель. — Он глянул на него внимательно. — Но вы, похоже, не из тех, кто любит быть должен.
Алекс не ответил. Потому что это было точно.
— Ладно, — адвокат стряхнул пепел. — Я своё дело сделал. Номер у вас есть. Если что — звоните. А если нет… значит, вы решили пойти по первому пути. Иногда люди так делают. Не часто.
Он ушёл, оставив Алекса одного на сером январском тротуаре.
Вечером Алекс снова смотрел на повестку. Десять тысяч в голове звучали как диагноз. Он мысленно перебирал варианты: экономия, долги, Николай…
На имени Николая мысль упиралась, как в стену. Брать? Не брать? Просить? Объяснять?
Телефон зазвонил снова.
— Алекс? — голос был женский, тёплый, немного уставший. — Это Ира.
Ирина, жена Николая. Психолог, с которой можно было поговорить о чём угодно, кроме собственных слабостей.
— Привет, — сказал он. — Что случилось?
— У меня к тебе просьба, — вздохнула она. — Небольшая, но очень важная. У моей подруги беда. Она реставратор в музее. Рука… — Ирина замялась. — В общем, в таком состоянии, что работать не может. Лечилась уже у всех, где только можно. Но к таким, как ты, боится идти. Стыдно, говорит. Могу я тебя уговорить прийти к ней на работу? Просто посмотреть. Без всяких обещаний.
Алекс посмотрел на повестку, на пустой стол, на настенные часы.
— Завтра сможешь? — продолжила Ирина. — Утром? Мы тебя проведём без очередей, не волнуйся.
Он вдруг почувствовал странное облегчение от того, что нужно заняться чем-то понятным.
— Смогу, — сказал он. — С утра.
— Спасибо, — искренне сказала Ирина. — Правда, спасибо. Ей это очень нужно. И мне тоже.
Он положил трубку. Повестка всё так же лежала на столе.

Глава 43. Пиркгеймер

Февраль 1529. Дом Пиркгеймера стоял особняком — не только физически, но и по духу. Здесь не было роскоши, хотя семья могла бы позволить себе многое. Зато были книги — тысячи книг, собранных за долгую жизнь, когда Нюрнберг ещё служил воротами Европы, и мысли текли между странами свободнее, чем ныне между соседними улицами. Пиркгеймер чувствовал, что его время подходит к концу. С каждым месяцем тело становилось легче — не от здоровья, а от возраста. Словно оно само готовилось стать пергаментом, а потом — пеплом, который вернётся в те книги, среди которых он прожил полвека.
«Странно, — думал он, — прожить жизнь в поисках знания и прийти к мысли, что истинное знание — это признание собственных пределов».
Он вспомнил молодость. Как они с Рейхлином спорили до ночи о буквах каббалы. Как в Нюрнберг приходили книги Пико — новые, опасные, дерзкие. Как мир казался единым: Бог, природа, человек — всё связано тайной симметрией. Теперь же всё распадалось. Католики и протестанты рвали Европу на две половины. Знание и власть становились врагами. Люди забывали, что мысль — это мост, а не стена. Пиркгеймер вздохнул. Он чувствовал себя последним свидетелем света, который начал тускнеть.
— Если бы у меня было ещё пять лет… — думал он. — Я бы пересмотрел весь трактат о числах. Я бы…
 Он осёкся. Пять лет для молодого — миг. Пять лет для старика — роскошь, которую Бог дарит крайне скупо.
С улицы доносились звуки Нюрнберга: голос пекаря, стук колёс, оклик торговца. Город жил, как живут города — не замечая, что один из его мудрейших людей угасает, как надломленный лист.
Нюрнберг был другим, когда Пиркгеймер был молод. Тогда вера ещё не раскололась на крики. Тогда книги не жгли. Тогда знание было подвигом, а не обвинением. Теперь каждый шаг в сторону — причина для подозрения. Мир стал узким. Тесным. Враждебным ко всему, что пытается заглянуть глубже. Он закрыл глаза.
«И всё же Бог иногда посылает человеку шанс увидеть продолжение, прежде чем самому уйти».
Он вспомнил имя, которое всё чаще звучало в городе: Теофраст Парацельс.
Пиркгеймер поднялся — медленно, преодолевая привычную тяжесть возраста — и направился в библиотеку. Он открыл дубовую дверь, и запах старой бумаги и чернил ударил в лицо, словно запах родного дома. Он любил этот запах. Пиркгеймер подошёл к дальним полкам. Провёл рукой по корешкам — он знал каждый на ощупь: латинские трактаты по математике, греческие тексты натурфилософо, редкие немецкие рукописи времён Империи и — главное — книги каббалистов
Он достал толстый кожаный том — собственные записи. Слова, написанные в разные годы, в разных странах, разными чернилами; иногда при хорошем свете, иногда при свечах; иногда после долгих бесед с людьми, которых давно нет в живых. Он листал страницы. Там были имена: Иоганн Рейхлин — старый, но ясный ум, наставник и друг, гуманисты Базеля, учёные Страсбурга, итальянские мыслители у которых он учился не словам, а смелости. А дальше — заметки о путешествиях:
«В Праге говорили о новых звёздах…», «В Вене спорили о строении мира…»,
«В Италии видел врача, который лечил дух, а не тело…»
Пиркгеймер тихо улыбнулся. Он чувствовал себя последним, кто помнил ту Европу — где мысль была выше веры, а знание — выше страха. Он сел к столу. Тяжёлые руки легли на страницы, будто он боялся выпустить прошлое.
«Я прожил долгую жизнь», — подумал он.  Он видел, как поднимались люди — и падали. Как гибли государства. Как запрещали книги — и снова разрешали. Как вера менялась быстрее листьев на деревьях. Он видел мудрых — и фанатиков. Тех, кто искал истину — и тех, кто искал власть. И вдруг понял: всё, что он знает, всё, что понял, записал, пережил — скоро уйдёт вместе с ним. Но тоски он не чувствовал.
Только спокойное принятие. Ему было семьдесят. Но сейчас он выглядел моложе — взгляд стал живым. Почему? Потому что впервые за много лет он чувствовал интерес.
Настоящий, живой интеллектуальный голод — тот самый, что когда-то сделал его великим гуманистом. Он прошёлся по комнате, как человек, на грани открытия.
— Этот человек…
— Этот врач…
— Кто он?
Он улыбнулся — как старый алхимик, нашедший редкий знак в книге. Он взял письмо, лежавшее на столе. Имя, которое он слышал всё чаще: Парацель.
Он ещё не видел его. Но уже знал: это не просто врач. Есть люди, что приходят тихо. Есть — что приходят ветром. А есть — что приходят как знак. Парацельс был из третьих.
Он прочёл письмо. О лечении мальчика. О спасении Крамера. О методах, которых нет ни у Галена, ни у Авиценны. И между строк — тревога. Город встревожен. Город чувствует приближение чего-то, что может всё изменить.
Пиркгеймер отложил письмо.
— Чудеса? В шестнадцатом веке? Нет… — он усмехнулся. — Это не чудо. Это ум. Или знание. Или то, что стоит выше знания.
— Что ж, — сказал он. — Пора увидеть его своими глазами.
Он ясно понимал:
— Этот человек идёт туда, куда мы не дошли. — Он делает то, о чём мы лишь мечтали.
Старик закрыл глаза.
— Позвать его. Завтра.
Любопытство Пиркгеймера было не слабостью, а интуицией человека, который всю жизнь жил среди мыслителей. Парацельс был не просто врачом. Он был знаком эпохи, который Пиркгеймер узнал сразу — с первой же фразы о нём.
«Этот человек не случайный. Он пришёл либо слишком рано… либо точно вовремя».
Он поднял голову.
— Завтра… мы увидимся.
И впервые за много месяцев он почувствовал почти юношеское предвкушение.