Домашняя курица по имени Пунька

 


        Жил в городе Ленинграде один человек. Звали его Кузьма Трофимович Ушлёпкин. До выхода на пенсию работал он заведующим складом на одном малознАчимом предприятии на окраине города. Человек как человек, ничем он особенным не отличался от других граждан. Даже жил он в коммунальной квартире, а не в отдельной. Но была у него одна тайна, можно сказать мечта всей его жизни.

       Хотел он завести курицу! Трудно сказать, откуда у него возникла такая мечта, но возникла и всё тут. Жил он один. Холостой, значит был. И как вышел Кузьма Трофимович на пенсию, так сразу и решил свою голубую мечту жизни осуществить на практике. А для этого решил он в ближайшее воскресенье поехать на рынок за курицей.

        Приехал. Народу на рынке было не то, чтобы много, но сновал народ туда-сюда быстрым шагом, как заведённый.

         И Кузьма Трофимович тоже стал вместе с народом шагать. От ряда до ряда и потом снова по рядам. И чего только на рынке этом не продавали: коты и кошки всех мастей, собаки разных пород, кролики. И рыбки заморские, с длинными хвостами и прозрачными плавниками. И местные породы продавались: ерши и караси.

     –Интересно, кто это покупает ершей,-подумал Кузьма Трофимович,-неужели их держат дома в аквариуме.

       Хотел было спросить продавца, пожилого мужчину в круглых очках и тюбетейке, да постеснялся.

       –Вроде я уже пожилой человек, а буду такую ерунду спрашивать. Ещё подумает, что я дурачок какой-нибудь. Если продаёт, то значит и покупают. Значит это кому-нибудь надо. Да может для кошки любимой и покупают. А почему бы и не побаловать домашнюю любимицу.

         Постоял немного у аквариума Кузьма Трофимович, постучал костяшкой пальца по стеклу. Продавец на это ничего не сказал, но многозначительно крякнул. Тут Кузьма Трофимович решил было чихнуть: от запахов необычных и острых у него сильно зачесалось в носу. Он достал носовой платок и даже глаза зажмурил, чтобы чихнуть, как продавец снова многозначительно кашлянул и сказал:

        –Гражданин, я бы попросил бы Вас тут не чихать! Как можно! Ведь у меня живой товар, а не убоина какая-нибудь. Кругом инфекция летает. Народ гриппует. Нет чтобы дома посидеть или  полежать там. Нет, идут на рынок. А спрашивается, зачем идут? Нет, чтобы что-нибудь купить полезное для дома, для семьи. Котёнка там, щенка или вот даже рыбок. Кстати,  вот обратите внимание!-тут продавец немного отодвинул толстое стекло, что прикрывало сверху аквариум и посыпал на поверхность воды чуточку сухого корма.

       Вода сразу забурлила. Рыбки жадно набросились на корм, толкая и пихая друг-друга в борьбе за лакомство.

       –Ишь ты, как они дерутся-то. Прямо, как в жизни человеки за место под солнцем,-заметил Кузьма Трофимович, убирая носовой платок в карман. Чихать ему почему-то расхотелось.

        –А Вы как думали! Животные!-многозначительно сказал продавец, снова закрывая аквариум стеклом и вытирая руку о старое вафельное полотенце.

         На это Кузьма Трофимович ничего не сказал. Многозначительно кивнул головой и пошёл дальше по рядам в поисках курицы.

         А вот и ряд, в котором продавали птиц. Шум тут стоял ужасный. Всё птичье царство чирикало, свистело, прыгало и кудахтало.  Тут были и певчие дрозды, и щеглы, и даже чёрные вОроны с длинными блестящими клювами. Разноцветные попугайчики-неразлучники  качались на качелях в своих похожих на высокие войлочные шапки дервишей клетках. При этом они всё время что-то трещали друг-другу пронзительными голосами. Но стоило Кузьме Трофимовичу подойти к ним, как они замолкли и уставились на него своими маленькими круглыми глазками.

        -Птичка божия не знает ни заботы, ни труда,-ласково сказал Кузьма Трофимович. И хотел было уже просунуть палец между прутьев клетки, как передумал. Вместо этого он медленно провёл пальцем по проволоке. Послышался противный, раздражающий звук. Вз-вз-вз-з-з...

         Попугайчики недоумённо переглянулись и самый большой из них демонстративно распушил перья и, повернувшись перепачканным в чём-то коричневом задом, каканул в сторону Кузьмы Трофимовича. Остро пахнуло тухлятиной.

          –Во гад пернатый!-возмутился Кузьма Трофимович.-И что я тебе сделал? А ты мне вот что! Газовую атаку, значит, произвёл. Ну-ну! Вот я тебе!

           Кузьма Трофимович быстро оглянулся и скорчил попугаю зверскую рожу. Попугай фыркнул и стал демонстративно прихорашиваться: пощипывать и приглаживать волоски на боку.

          –Дурак ты и больше ничего!-важно сказал Кузьма Трофимович.- Попка дурак, попка дурак!

          –Гражданин, что это Вы себе позволяете?Дразнитесь тут, как дитя малое, а ещё в шляпе!-осуждающе заметил продавец птиц, что закончил разговор с полной дамой, которая купила у него стакан жареных семечек.

           –Если Вы ничего не собираетесь покупать, так отойдите от клеток, не заслоняйте товар! -строго продолжил он.

           Кузьма Трофимович стушевался,  с трудом проглотил ком в горле и, вытерев неожиданно выступивший пот со лба, спросил:

           –Извините, ради Бога! Я, собственно говоря, по делу.

           –Ах, по делу,-оживился продавец.-Ну это другое дело. Всегда готов Вам услужить. Что желаете? У меня есть замечательный попугай. Большой жёлтохохлый какаду! Абсолютно ручной, окольцован. Поболтать любит-страсть! Для одинокого человека прекрасный компаньон будет. Есть мало, большей частью спит. Выгуливать не надо! Это же плюс.Так ведь? Так! Мне его вчера принесли продавать. Хозяин его, старый моряк, неожиданно умер. Вот и принесли.

          –Да, Вы правы,-согласился Кузьма Трофимович, вздохнув.-Понимаете, мне не Попугай нужен, а...Тут он понизил голос и, наклонившись к продавцу, продолжил. М-мм-мм...Как бы это сказать...Мне нужна...КУРИЦА!

         Продавец отпрянул, недоумённо посмотрев на Кузьму Трофимовича, потом пожал плечами. В глазах его что-то промелькнуло, но быстро погасло.

         Несколько потускневшим голосом он продолжил:

         –Курица, говорите. Ну что же. Есть у меня и курицы. Да вот хоть Плимутрок! Вы только посмотрите. Птичка с Украины, неприхотливая, с отличным уживчивым характером. Хоть на мясо, хоть яйца Вам нести будет. И петух есть. Красавец. Живого веса пять кило! А перья можно на подушку употребить. Красота! Петушка не желаете? Хозяйке Вашей понравится, особенно, если его потушить в сухом вине. Вкуснятинка! Продавец закатил глаза и даже прищёлкнул языком.

        –Или вот Амрокс! Устойчива к холодному климату и...

        –Извините,-перебил продавца Кузьма Трофимович,-мне эти породы не подходят. Дороги они для пенсионера вообще-то. Мне бы что-нибудь попроще, нашу какую-нибудь курочку.

        –Ну как хотите. Хозяин-барин!-поскучнел продавец.-Хотя вот. Как раз товар для Вас, недорого отдам. Всего за пять рублей.

        И он поставил на прилавок небольшую клетку. В ней сидела маленькая пёстренькая курочка. Она сидела, прикрыв крошечные глазки белёсой кожицей, и поворачивая головку из стороны в сторону. Как будто прислушивалась, понимая, что сейчас решается её судьба.

        –Вот, это то, что мне и надо!-обрадовался Кузьма Трофимович.-Какая миленькая курочка, просто прелесть!

       –Значит берёте? Прямо с клеткой?Замечательно!-обрадовался продавец, заворачивая клетку в старую газету.–Так и несите за кольцо сверху. Очень удобно. Да, не желаете ли купить семечек для прокорма вашей покупки? У меня есть отличные свежие семечки подсолнечника. Кузьма Трофимович согласился.

        Получив деньги, он повернулся к группе мальчишек, что стояли у клетки с попугаями и о чём-то оживлённо беседовали.

        Потом Кузьма Трофимович бережно взял клетку за кольцо и понёс её к выходу.

        В дороге он крайне осторожно держал клетку в руке и  на коленях. Иногда он подносил клетку к уху и прислушивался: всё ли там в порядке. Сквозь газетную бумагу доносилось слабое шуршание. Значит всё нормально-жива курочка!

         Придя домой, Кузьма Трофимович быстро разделся и прошёл в свою комнату. Быстро закрыв дверь на щеколду, он поставил клетку на стол и посмотрел вокруг.
         Сквозь неплотно закрытые окна лился тёплый осенний свет. Кузьма Трофимович решил открыть клетку и выпустить курицу побегать. Он открыл дверцу и засунул руку. Курочка от страха забилась в угол и замерла. Он бережно сжал её маленькое тельце в кулаке и вытащил курочку, потом осторожно поставил её на пол.
         Она тут же встрепенулась, замахала серыми крылышками и стала бегать по комнате. При этом она сильно прихрамывала на правую ножку. Было видно, что на лапке у неё не хватает пальца.
          -А теперь ясно, почему продавец мне её так дёшево продал! -подумал Кузьма Трофимович.-Подсунул-таки мне дефектный товар и рад, наверное, что облапошил покупателя. Вот урод! Но, как бы там ни было, надо покупку накормить.
         Кузьма Трофимович достал из кармана плаща кулёк с семечками и насыпал их в небольшое блюдце. Поставил его при входе у помойного ведра. Курочка тут же подбежала к нему, посмотрела на Кузьму Трофимовича и стала жадно клевать семечки.
          -Ишь ты, как клюёт. Проголодалась видать, сидючи в клетке-то! -улыбнулся Кузьма Трофимович и вытер пот со лба носовым платком.-Ну и денёк сегодня. Вроде и осень уже наступила, а парит и парит. Как бы дождя не было.
         Он встал и подошёл к окну. За окном заходящее солнце ярко освещало крыши домов. Слабый ветерок легко шевелил кроны деревьев. Откуда-то снизу доносились звуки отъезжающих машин и громкий женский разговор.
         Кузьма Трофимович решительно закрыл окно и, обернувшись, посмотрел на курицу. Она продолжала клевать семечки, правда теперь она делала это медленнее, было видно, что первый голод она уже утолила и теперь выбирала семечки покрупнее.
             -Однако надо же придумать тебе имя. Без имени никак нельзя!-подумал Кузьма Трофимович, присаживаясь на стул. Он задумчиво посмотрел на стену, потом перевёл взгляд на потолок, как будто там была какая-то подсказка.
    -А назову-ка я тебя...Пунька!-воскликнул Кузьма Трофимович.-А почему бы и нет. Красивое такое имя у тебя будет. Мне нравится.
         –Пунька, а Пунька! Ты меня слышишь?!-воскликнул Кузьма Трофимович.
           Курочка перестала клевать семечки и внимательно посмотрела на Кузьму Трофимовича. Потом она потрясла головой, распушила крылья и громко сказала: ”Ко-о-о!”
       –Понравилось имя-то!-обрадовался Кузьма Трофимович и засмеялся.

       Кузьма Трофимович так и замер со смехом, а потом тихонько присел на край стула, боясь спугнуть момент. Пунька ещё пару раз тряхнула крыльями, будто примеряла новое имя, и снова деловито склонила голову к блюдцу — продолжила выбирать семечки.
       «Ну вот, теперь у меня есть Пунька», — подумал Кузьма Трофимович и почувствовал, как внутри разливается непривычное, но очень приятное тепло. В комнате вдруг стало как будто уютнее, будто сама тишина теперь была не одинокой, а домашней.
       Он посидел ещё немного, глядя, как курочка ходит по полу, осторожно переставляя лапки, и вдруг спохватился:
— А ведь жить-то ей где-то надо! Не на полу же ей всю жизнь бегать. Да и соседи не обрадуются, если она по коридору начнёт расхаживать.

     Кузьма Трофимович огляделся. Комната была небольшая: кровать, стол, шкаф, стул да пара полок. Места для курятника тут явно не хватало. Но тут взгляд его упал на старый деревянный ящик, стоявший в углу под окном. Когда-то в нём хранились инструменты, но после выхода на пенсию инструменты стали не нужны, и ящик так и стоял, покрытый тонким слоем пыли.
— А что, если… — пробормотал Кузьма Трофимович, поднимаясь. Он подошёл к ящику, смахнул пыль рукавом и приоткрыл крышку. Внутри было чисто, только пахло деревом и чуть-чуть — старым железом.
— Подойдёт! — решил он.

      Кузьма Трофимович быстро сбегал на кухню, принёс оттуда старую тряпку, протёр ящик изнутри, а потом насыпал на дно немного сухих опилок, которые нашёл в кладовке. Получилось что-то вроде мягкой подстилки. Сверху он накинул кусок марли — чтобы и воздух был, и Пунька не выскочила.

Когда всё было готово, он осторожно позвал:

— Пунька, иди сюда! Тут тебе домик.

      Курочка, услышав голос, подняла голову, посмотрела на ящик, потом на Кузьму Трофимовича, будто раздумывая, можно ли доверять этому странному человеку, который купил её на рынке и дал такое необычное имя. Потом, видимо, решила, что хуже уже не будет, и, прихрамывая, подошла ближе.

      Кузьма Трофимович наклонился, бережно подхватил её и посадил в ящик. Пунька сначала забеспокоилась, забегала туда-сюда, но потом, почувствовав мягкость опилок, немного успокоилась. Она поклевала что-то невидимое, поводила клювом по марле, будто проверяя, надёжно ли всё устроено, и наконец присела, поджав одну лапку.

— Вот и хорошо, вот и ладно, — тихо сказал Кузьма Трофимович, прикрывая ящик не до конца, чтобы воздух проходил. Он сел на стул напротив, сложил руки на коленях и долго смотрел на свою новую подопечную.

      А Пунька, в свою очередь, смотрела на него. Её маленькие чёрные глазки казались удивительно внимательными, будто она тоже пыталась понять, что за человек теперь будет рядом с ней.

Вдруг из коридора донёсся голос соседки, тёти Маши:

— Кузьма Трофимович! А у вас там что — птица? Я сквозь дверь слышала!

      Кузьма Трофимович вздрогнул, будто его поймали на чём-то запретном. Он быстро глянул на ящик, потом на дверь, словно раздумывая, стоит ли признаваться.

— Да так… Курочка у меня теперь, — негромко ответил он, подходя к двери и приоткрывая её.

      Тётя Маша, полная женщина в цветастом халате, стояла в коридоре, уперев руки в бока.

— Курочка? Да вы что, с ума сошли? В коммунальной-то квартире! А если она кудахтать начнёт? А если перья по всему коридору полетят? А если…

— Не начнёт, — перебил её Кузьма Трофимович, стараясь говорить твёрдо. — Она тихая. И живёт у меня в комнате, никуда не выходит.

      Тётя Маша прищурилась, будто пытаясь разглядеть сквозь дверь, правду ли он говорит.

— Ну смотри, Кузьма Трофимович. Если хоть одно пёрышко увижу в коридоре — я тебе такое устрою!

И, покачав головой, она ушла, бормоча что-то себе под нос.

      Кузьма Трофимович закрыл дверь, прислонился к ней спиной и выдохнул.

— Ну вот, Пунька, теперь официально: мы с тобой живём вместе. И никому не мешаем.

Пунька в ответ тихонько квокнула — будто согласилась.

      Остаток вечера Кузьма Трофимович провёл, устраивая комнату так, чтобы и ему было удобно, и курочке спокойно. Он поставил ящик поближе к батарее — осень уже вступала в свои права, и по ночам становилось прохладно. Нашёл старую коробку, положил туда немного зерна, чтобы Пунька могла клевать, когда захочет. Даже кусочек яблока ей дал — она сначала подозрительно поклевала, а потом, видимо, распробовав, стала есть охотнее.

     Перед сном Кузьма Трофимович сел у окна, посмотрел на тёмные крыши, на редкие огоньки в окнах соседних домов и подумал:

     «А ведь правильно я сделал. Пусть она маленькая, пусть прихрамывает, пусть с ней хлопот будет… Но теперь я не один».

       Он погасил свет, оставив лишь тусклую лампочку над столом, чтобы Пунька не боялась темноты. И, лёжа в кровати, слушал, как в углу тихонько шуршит опилками его новая подруга.

      Так началась их совместная жизнь — необычная, немного нелепая, но оттого ещё более настоящая.

      Прошла неделя, и жизнь Кузьмы Трофимовича с Пунькой потихоньку вошла в свою особенную колею. По утрам он первым делом подходил к ящику, шептал: «Ну, как ты там, Пунька?», а она в ответ квоктала — будто докладывала, что ночь прошла спокойно. Кузьма Трофимович улыбался, насыпал ей зёрнышек, ставил рядом блюдце с водой и только потом шёл заваривать себе чай.

       Соседка тётя Маша поначалу ещё ворчала, проходя мимо его двери, но, не увидев ни перьев в коридоре, ни громкого кудахтанья, понемногу успокоилась. Правда, время от времени она всё же останавливалась у порога и спрашивала с подозрением:

— Кузьма Трофимович, а она точно не собирается нестись прямо на полу? А то у нас тут линолеум, знаете ли…

— Не собирается, — терпеливо отвечал Кузьма Трофимович. — Она у меня дисциплинированная.

Но однажды утром всё пошло не так.

        Кузьма Трофимович проснулся от странного ощущения: будто лицо у него стало каким-то… непривычным. Он провёл рукой по щеке — и пальцы нащупали не привычную щетину, а что-то жёсткое, похожее на мелкие пёрышки. Он вскочил, подбежал к зеркалу над комодом и замер.

        В отражении на него смотрел не совсем он. Лицо по-прежнему было человеческим, но нос будто вытянулся и затвердел, превращаясь в острый клюв. На макушке пробивался маленький красный гребешок, а шея стала длиннее и тоньше.

— Да что же это такое?! — прохрипел Кузьма Трофимович, но вместо слов из горла вырвалось громкое: «Ку-ка-ре-ку!»

        Пунька, сидевшая в своём ящике, подняла голову, внимательно посмотрела на него и вдруг кивнула — будто сказала: «Так и должно быть».

       Кузьма Трофимович заметался по комнате. Он хватался за лицо, пытался стереть эти странные наросты, но они не стирались. Наоборот — с каждой минутой его тело всё больше менялось: руки тяжелели, пальцы срастались, покрываясь чешуйчатой кожей, а на спине проступали перья. Вскоре он уже не мог стоять прямо — ноги согнулись в коленях, стали тонкими и жилистыми, а ступни превратились в когтистые лапы.
       Он упал на пол, но не ударился — а мягко приземлился, как птица. И тут он вдруг понял: он больше не человек. Он — петух. Огромный, яркий, с пышным хвостом, который переливался всеми оттенками золотого и багряного.

        «Это сон, — подумал Кузьма Трофимович, вернее, уже Петух Кузьма. — Это просто дурной сон. Сейчас я проснусь, выпью чаю, покормлю Пуньку…»

Но проснуться не получалось.

       И в этот самый момент в дверь громко постучали.

— Кузьма Трофимович! — раздался за дверью голос тёти Маши. — Я знаю, что вы там! Слышу, как у вас кто-то орёт! Это что, петух?! Да вы с ума сошли! В коммунальной квартире держать петуха — это же издевательство! Я сейчас милицию вызову!

        Петух Кузьма замер. В его груди поднялась горячая волна гнева — не человеческого, а птичьего, острого и яростного. Он подошёл к двери, распахнул её — и увидел тётю Машу, стоявшую с поднятым кулаком, готовая снова стучать.

Она застыла, глядя на него широко раскрытыми глазами.

— Ты… ты… — пролепетала она, отступая на шаг. — Да что же это…

       Но Петух Кузьма уже не слушал. Его клюв щёлкнул, когтистые лапы рванулись вперёд. Тётя Маша закричала, замахала руками, пытаясь защититься, но было поздно. Петух налетел на неё, яростно клюя и хлопая крыльями.
       Через несколько минут всё было кончено. Тётя Маша лежала на полу, неподвижная, а Петух Кузьма тяжело дышал, расправив крылья и глядя на своё отражение в блестящей ручке шкафа. Он тряхнул головой, сбрасывая остатки человеческой растерянности. Теперь он знал, что делать.

       Он повернулся к Пуньке. Она сидела в ящике, спокойно глядя на него своими чёрными глазами.

— Пора, — проклокотал Петух Кузьма.

Пунька кивнула.

       Он подошёл к окну, распахнул створки. За стеклом темнело осеннее небо, и в нём кружились странные огни — не звёзды, а яркие, пульсирующие точки, будто зовущие куда-то вдаль.
       Петух Кузьма взмахнул крыльями — и поднялся в воздух, легко, словно всю жизнь только этим и занимался. Пунька вспорхнула следом, ловко цепляясь когтями за его хвост.
        Они летели над крышами Ленинграда, над тёмными улицами и редкими фонарями, всё выше и выше, пока город не превратился в россыпь тусклых огоньков внизу. А потом они ворвались в вихрь света и цвета, который ждал их в небе.
        Мир за окном был совсем другим. Здесь не было коммунальных квартир и ворчливых соседей. Здесь воздух был густым и сладким, земля усыпана зёрнами, а небо переливалось всеми оттенками радуги. Здесь птицы не прятались в ящиках, а летали свободно, пели на рассвете и знали, что их никто не прогонит.
        Петух Кузьма приземлился на мягкую траву, встряхнул перьями и посмотрел на Пуньку.

— Ну вот, — проклокотал он. — Теперь мы дома.

Пунька радостно заквохтала и побежала по траве, подбирая зёрна.

      А где-то далеко внизу, в пустой комнате коммунальной квартиры, на столе всё ещё стояло блюдце с недоеденными семечками. И никто уже не спрашивал, куда делся Кузьма Трофимович Ушлёпкин.
      Ведь теперь он был не просто пенсионером из Ленинграда. Теперь он был Петухом Кузьмой — и жил в мире, где ему было по-настоящему хорошо.

      В мире, куда улетели Петух Кузьма и Пунька, время текло иначе. Не по часам и не по календарю, а по солнцу — когда оно вставало, Петух Кузьма, по старой привычке, вскидывал голову и пел на весь луг так громко, что просыпались даже птицы, которые вообще не жили на этом луге, а просто пролетали мимо.

— Ку-ка-ре-ку-у-у! — неслось над травами, и эхо катилось по холмам, подпрыгивая, как мячик.

      Пунька поначалу пугалась этого крика, вздрагивала и жалась к Кузьме, но потом привыкла. Более того — она стала подпевать. Выходило у неё, правда, не очень: тихое, робкое «ко-ко-ко» где-то на фоне, но Кузьма не критиковал. Наоборот — каждый раз после её подголоска он поворачивал к ней голову и важно кивал, как дирижёр, довольный своей оркестранткой.

      Жили они на широком лугу, у кромки которого росла рощица невысоких деревьев с крупными золотистыми яблоками. Яблоки падали в траву, и Пунька их клевала — осторожно, мелкими ударами, выискивая червячков. Кузьма же предпочитал зерно, которое росло здесь же, прямо на лугу, — сколько хочешь, бери, никто не запретит и не попросит денег. Жизнь была хорошая, но однажды Пунька стала вести себя странно.

      Она перестала бегать по лугу, перестала клевать яблоки. Вместо этого она забилась в укромное место под корнями старого дерева, где земля была мягкая и тёплая, и сидела там, не выходя. Кузьма подходил, заглядывал — она смотрела на него по-особенному, прищурив глаза, и тихонько квохтала.

      — Квох-квох-квох…

      — Ты чего? — спрашивал Кузьма. — Заболела?

      — Квох-квох, — отвечала Пунька, и в этом «квох» было столько терпеливого достоинства, что Кузьма понял: нет, не заболела. Просто ждёт.

       Прошло три дня. На четвёртый Кузьма услышал из-под корней незнакомый звук. Тихий, едва различимый, но живой:

       — Пи-пи-пи…

      Он подскочил с того места, где дремал, и бросился к дереву. Пунька сидела в углублении, а вокруг неё, прижимаясь к тёплым перьям, копошились три крошечных пушистых комочка. Жёлтые, как цыплята из детской книжки, только ещё меньше. У одного была чёрная точка на голове, у другого — рыжее пятнышко, а третий был весь белый-белый, как снежок.

       — Пи-пи-пи! — звонко и требовательно пищали они, тыкаясь клювиками в бока матери, и Пунька, квохтая, аккуратно подвигала их крылом, укрыла.

        Кузьма стоял над ними, и если бы петухи умели плакать — он бы, наверное, заплакал. Но петухи не плачут. Вместо этого он выпрямился, расправил крылья, запрокинул голову и прокричал на весь мир так, что с ближайших деревьев посыпались листья:

        — Ку-ка-ре-ку-у-у-у-у!!!

        Пунька не испугалась. Она подняла голову, посмотрела на него своими чёрными спокойными глазами и, кажется, улыбнулась. Настолько, насколько курица вообще может улыбнуться.
       Первого цыплёнка назвали Чик. Он был самый шустрый, вылезал из-под крыла матери раньше всех и тут же начинал бегать по лугу, спотыкаясь о травинки и пища так, будто уже умеет говорить, просто ещё не нашёл нужные слова. Второго назвали Рыжик — за рыжее пятнышко. Он был задумчивый и медлительный. Часто садился на одно место и подолгу смотрел в небо, как будто что-то вспоминал. Третьего, белого, назвали Снежок.

      Кузьма учил их всему, что знал сам. Показывал, как искать зерно: сначала когтем подцепить землю, потом подобрать. Как отличить хорошее яблоко от плохого. Как переходить ручей — по камушкам, осторожно, не замочив лапы. А Пунька учила их другому: как прятаться, если в небе появится тень хищной птицы, как прижаться к земле и замереть, не дыша, не шевелясь.

      Когда цыплята подросли, выяснилось, что Чик — тоже петух. Он первым попробовал кукарекать, но вместо этого выдал что-то среднее между «пи-пи» и «ку», получилось жалко и смешно. Кузьма отнесся к этому серьёзно. Он встал рядом с сыном, набрал воздуха в грудь и выдал длинный, чистый, раскатистый крик — образец для подражания. Чик прислушался, сморщился, снова попробовал. Снова не вышло.

      — Ничего, — сказал Кузьма. — Я тоже в молодости, помню, слова путал. Научишься.
   
        Рыжик и Снежок оказались курочками. Рыжик пошла характером в мать — спокойная, рассудительная, всегда знала, где лучшее зерно. А Снежок была мечтательница: любила отходить на край луга и стоять одна, глядя на закат. Кузьма поначалу беспокоился, ходил за ней, но Пунька его останавливала:

        — Квох, — говорила она, что на их языке означало примерно: «Оставь. Она в себя смотрит».

         И Кузьма оставлял.

         Однажды утром, когда солнце только поднялось над горизонтом и луг ещё блестел от росы, Кузьма взлетел на самую высокую ветку старого яблоневого дерева. Он посмотрел вниз: Пунька ходила по траве, за ней, гуськом, семенили трое цыплят — уже не цыплят, а почти взрослых птиц, крепких, ловких, знающих, как жить в этом мире.

         Он подумал — по-человечески, потому что где-то глубоко внутри он всё ещё был немного Кузьмой Трофимовичем Ушлёпкиным, пенсионером из Ленинграда, который однажды пошёл на рынок за курицей, а нашёл семью.

         «А ведь хорошо, что продавец подсунул мне дефектную курочку с больной лапкой. Другой бы не купил, прошёл мимо. А я купил. И вот — гляди-ка. Вот она, семья. Вот она, жизнь. И никому не надо объяснять, почему у тебя курица, а не кошка. И соседки нет. И на склад идти не надо. И вообще — ничего не надо. Только вот это небо, этот луг, эти глупые пушистые дети, которые клюют червяков и думают, что это величайшее счастье на свете. А может, они и правы. Может, оно и есть».

         Он запрокинул голову и запел.

        Чик, услыхав отца, задрал свою маленькую голову и попробовал подпеть. На этот раз вышло лучше — почти похоже, только в конце сорвалось на фальцет. Пунька остановилась, прислушалась, кивнула.

        И весь луг, и вся рощица, и небо, и солнце — всё это на миг замерло, слушая двух петухов: одного большого, бывшего человека, и одного маленького, который только учился жить.

       А потом мир продолжился, как и должен продолжаться мир, в котором есть семья.



Пятница, 28 августа 2026 г.