Закрытое окно. Часть вторая

Часть вторая.

Когда случилось несчастье, мне было двенадцать лет. Эля была младше меня на три года, хрупкое, бледное создание с грудью слабой и болезненной; она часто кашляла, особенно в сырость, и любила западную библиотеку, где стоял широкий дубовый стол, тяжелые занавеси и старый камин. Той осенью она часто кашляла. Доктор велел ей избегать сырости и сквозняков, но что пользы в таких наставлениях, когда дом наш был стар, а окна его, как нарочно, плохо закрывались и также плохо открывались??
В тот вечер осенняя буря разгулялась с такой яростью, будто сама природа пыталась предупредить нас о надвигающейся беде. Ветер выл за окнами, дождь бился в стекла, а тьма, иногда прорезаемая вспышками молний, медленно поглощала всё вокруг, оставляя после себя лишь тревожное предчувствие.

С тех пор мой разум словно стал играть со мной в жестокие прятки. Он прячет воспоминания того вечера за плотной завесой мрака, стирая лица, голоса и детали, будто пытаясь уберечь меня от истины, которую я, возможно, не смог бы вынести.
Из далёкого детства мне остались лишь обрывки воспоминаний… Я помню только, что в тот вечер моя сестра Элли исчезла из моей жизни навсегда. А ещё я помню болезнь, которая обрушилась на меня вскоре после этого — тяжёлую и безжалостную, словно огромная каменная глыба, придавившая меня к земле и отнявшая остатки прежнего мира.

Как мне рассказывала в то время Варвара Ивановна, когда меня нашли, я уже был в лихорадке. Тело моё горело. Я бредил, метался, повторял бессвязные слова, а затем, как сказали врачи, погрузился в ту долгую нервическую горячку, в которой разум, дабы не быть растерзанным, сам себе вырезает память. Меня держали в постели почти две недели. Мне давали бальзамы, горькие микстуры; приходили и уходили лица, о которых я не помню ничего, кроме белизны их рук и тени на стене. Дом наш был весь покрыт траурной тишиной, и никто не произносил имени Элеоноры при мне. Слишком велико было, вероятно, сострадание моей матери; или, быть может, страх. Ибо дом, где случилось такое, быстро учится молчанию.

Потому-то я и забыл. Вернее, думал, что забыл.

Но память не исчезает, о нет, она лишь зарывается глубже, как мертвец в тёмной земле, и иногда, когда воздух становится сырым, когда часы останавливаются, когда в закрытой комнате загорается свеча, она поднимается на поверхность, чтобы потребовать своего.
Так было и со мною.