Последняя метаморфоза Овидия

Последняя метаморфоза Овидия

Когда я впервые увидел спектакль Б. Коски «Отель Метаморфоз», я почти ничего не понял. На сцене мелькали превращения, погони, насилие, эротика, возникало дерево. Это было красиво, тревожно, иногда смешно — но совершенно непонятно, почему всё это происходит и как связано между собой. Тогда я решил разобраться. Я прошел по мифам, восстановил контекст, выяснил, кто во что превращается и зачем. И когда я посмотрел спектакль во второй раз, это было уже совсем другое зрелище. Те же жесты, те же образы — но за каждым из них стояла история. Кукла оказывалась женщиной, которую Пигмалион сам создал и полюбил. Странное дерево, возникавшее в гостиничном номере, — Миррой. За двумя почти одинаковыми фигурами рядом с Нарциссом вдруг обнаруживался его собственный взгляд на себя. Даже кровать, которая то принимала, то буквально поглощала персонажей, переставала быть просто сценическим трюком: через неё этот гостиничный номер сообщался с подземным миром.

И тогда я понял, что точно так же мы воспринимаем сами «Метаморфозы» Овидия. Мы все знаем эти имена: Нарцисс, Икар, Орфей, Дафна, Пигмалион, Актеон. Они повсюду: в живописи, в операх, в психологии, в названиях, в крылатых фразах. Но самого Овидия при этом почти никто не читает. В школьном сознании это просто большой античный сборник мифов — эдакий поэтический справочник по греческим преданиям. А когда открываешь книгу, выясняется, что перед тобой один из самых мрачных хорроров, когда-либо созданных.

Возьмём историю Актеона. В пересказе она умещается в одну строку: охотник случайно увидел обнажённую богиню, она превратила его в оленя, и его растерзали собственные собаки. Но у Овидия это не краткое сообщение. Он заставляет читателя присутствовать при превращении секунда за секундой. Актеон ещё человек, но на голове уже растут рога. Вытягивается шея, руки становятся ногами, тело покрывается шерстью. Он бежит и вдруг замечает, что бежит быстрее, чем когда-либо. А потом видит своё отражение в воде — и узнаёт в олене себя. Его сознание никуда не исчезло. Исчезло только тело, через которое он мог быть узнан другими. Когда его замечают собаки — его собственные охотничьи псы, которых Овидий называет поимённо, — он хочет крикнуть: «Это же я, ваш хозяин!» — но из человеческого сознания выходит уже не человеческий голос. Это страшнее самого превращения. Для себя он всё ещё Актеон; для всех остальных — уже добыча. И никакого суда, никакой инстанции, где можно доказать, кто ты есть на самом деле, не существует.

Или Дафна. Мы привыкли видеть её в мраморе Бернини: прекрасная девушка превращается в лавровое дерево, рядом стоит Аполлон, и всё это очень эстетично. Но если убрать в сторону музейный лоск, остаётся простая и страшная ситуация: мужчина преследует женщину, она убегает, он быстрее, и единственный способ спастись — перестать быть человеком. Овидий не пропускает деталей: сначала немеют конечности, грудь покрывается корой, волосы становятся листвой, руки — ветвями, ноги врастают в землю. Дафна спаслась — но какой ценой? Аполлон подходит к дереву, чувствует под корой биение сердца, целует ствол и объявляет лавр своим. Теперь даже новая форма не избавляет её от власти преследователя: он присваивает и её превращение, делая дерево своим символом, своим венцом. Метаморфоза ничего не исправила — она лишь сделала конфликт вечным.

Арахна — особая история. Это спор двух художников. Арахна ткёт так искусно, что люди говорят: её научила сама Минерва. Арахна отвечает: ничего подобного, пусть богиня приходит и соревнуется. Минерва приходит. И начинается конкурс, в котором каждая из участниц предлагает свою версию устройства мира. Минерва ткёт торжественные сцены божественного порядка: власть справедлива, смертному полезно знать своё место. Арахна отвечает — и изображает богов совсем иначе: их превращения, обманы, похищения, насилие. Бога, который становится быком, лебедем, золотом, лишь бы получить желаемое. Это две картины мира: одна показывает власть такой, какой она хочет себя видеть, другая — такой, какой она является на деле. Минерва не может найти в работе Арахны ни одного художественного недостатка. И тогда она просто уничтожает работу соперницы. Не сумев победить Арахну в искусстве, Минерва воспользовалась тем, чего у соперницы не было, — властью богини. Арахна пытается повеситься, но Минерва превращает её в паука. Пусть живёт и ткёт дальше — но уже в той форме, которую ей назначили. Здесь есть что-то гораздо более страшное, чем простая месть: власть не просто наказывает — она решает, в каком облике ты отныне будешь существовать.

Всего таких историй у Овидия около двухсот пятидесяти. Они вложены одна в другую, перетекают друг в друга. Мир начинается с хаоса, обретает форму — и потом, на протяжении пятнадцати книг, эта форма непрерывно нарушается. Люди становятся зверями, деревьями, камнями, реками, созвездиями, статуи — женщинами, живое — неживым и наоборот. И Овидия интересует не столько результат, сколько момент перехода: та секунда, когда прежняя форма ещё не ушла, а новая уже наступает. Он невероятно кинематографичен — он показывает превращение по частям. Вот ещё человеческая рука, а вот уже ветвь. Вот человек пытается заговорить, а голос уже принадлежит зверю. Мы знаем финал, но Овидий заставляет смотреть процесс. Именно поэтому школьный пересказ так безжалостен: он выбрасывает самое главное.

Если читать достаточно долго, превращение перестаёт казаться фантастическим приёмом. Мы и без богов знаем, что человек может однажды перестать быть тем, кем был: после смерти близкого, после войны, после унижения, после встречи с властью. Физически он остаётся тем же человеком — но какая-то прежняя форма его жизни исчезает навсегда. Мы говорим: «он стал другим». Овидий относится к этой фразе буквально. Стал другим? Покажи чем. Деревом? Оленем? Камнем? Пауком? В этом смысле «Метаморфозы» — это книга о необратимости. С человеком что-то произошло — и назад дороги нет.

Но после десятка таких историй возникает ещё один вопрос: кто превращает? Чаще всего тот, кто сильнее. Боги у Овидия не являются моральным законом вселенной — они могут быть справедливыми, но могут быть похотливыми, ревнивыми, тщеславными и обидчивыми. Для смертного разница невелика: если бог решил изменить твою жизнь, вопрос о его правоте становится почти академическим. Актеон не хотел оскорблять Диану, Дафна не сделала Аполлону ничего плохого, Арахна, возможно, была права — это ничего не меняет. Потому что превращение — это ещё и власть над формой чужого существования. Бог может решить не только, будешь ли ты жить, но и чем ты будешь жить дальше.

А теперь из книги — в реальность. Овидий жил в Риме времён Августа. Республика закончилась, наступил порядок, и новая власть активно создавала образ правильного Рима: правильное прошлое, правильная семья, правильная нравственность, правильное отношение к богам. Август восстанавливает храмы, принимает законы о браке, окружает политический порядок языком возвращения к старым добродетелям. Это огромная работа по закреплению формы. И в этом Риме живёт поэт, у которого ничего не хочет оставаться в назначенной форме. Боги превращаются в животных ради секса, мужчины — в женщин, женщины — в мужчин, герои оказываются смешными, торжественные мифы — эротическими. Овидий не пишет трактатов против власти. Он просто играет. А в мире, который хочет установить правильные значения, демонстрация того, насколько легко любое значение превратить в другое, сама по себе опасна.

А потом наступает 8 год нашей эры. По приказу Августа Овидия отправляют в ссылку в Томы — далёкий город на Чёрном море. Он остаётся жив, его имущество не конфисковано, гражданство не отнято. Он просто больше не может жить в Риме. Сам Овидий назовёт причину двумя словами: carmen et error — стихотворение и ошибка. Со стихотворением более-менее ясно — речь о его любовной поэзии. Что за ошибка — мы не знаем. Но важно другое: есть человек, у него есть имя, жена, друзья, читатели, привычная жизнь. Происходит одно решение — и той формы существования, которую он считал своей жизнью, больше нет. Овидий становится персонажем собственных «Метаморфоз». В ссылке он не превращается в героического борца. Он хочет домой. Он пишет, просит, оправдывается, хвалит Августа и Тиберия. Надеется, что решение изменят. Не изменяют. И это ужасно похоже на его книгу: Актеон внутри оленя знает, что он Актеон, Ниоба внутри камня плачет, под корой Дафны бьётся сердце. А в Томах живёт человек, для которого Рим продолжает существовать во всех подробностях — но сам он больше не существует в Риме. Его не уничтожили; ему назначили другую форму жизни.

В самом конце «Метаморфоз» Овидий пишет, что закончил труд, который не смогут уничтожить ни гнев Юпитера, ни огонь, ни время. Его тело погибнет, но лучшая часть его продолжит жить. Это вызывающее заявление после пятнадцати книг, в которых боги безраздельно распоряжались человеческими телами. И почти сразу после создания этой книги распоряжаться формой жизни самого Овидия начинает уже не Юпитер, а император. В «Метаморфозах» около двухсот пятидесяти мифов. Но последнюю метаморфозу Овидий не написал — она произошла с автором.

И, возможно, поэтому его стоит читать сегодня. Не потому, что без него мы забудем античных героев — они давно живут собственной жизнью. И не потому, что всякому образованному человеку положено знать классику. А потому, что за мрамором и музейными названиями скрывается очень странная книга. Книга о том, насколько ненадёжна форма, которую мы называем собой. О том, что тело может перестать тебе принадлежать, что чужое желание способно изменить твою жизнь, что горе может стать тобой, что окружающие могут увидеть в тебе уже не того, кем ты себя считаешь, и что существует власть, способная не убить человека, а просто решить, в какой форме ему отныне позволено существовать.