Толстой и Гёте

Каприз истории выбирает  имена для того, чтобы поставить рядом их рядом, как горящие свечи,но совершенно разным пламенем.
Двадцать восьмое августа — день, когда в 1749 году во Франкфурте-на-Майне открыл глаза Иоганн Вольфганг Гёте, а в 1828 году, в яснополянской усадьбе, — Лев Николаевич Толстой. Разница в восемьдесят лет — почти век, разделяющий эпохи, и всё же один день календаря словно навсегда связал их судьбы странным, почти мистическим швом.
Оба прожили до восьмидесяти двух лет, и их смерть стала для современников не утратой, а закатом целого мира.

Память воскрешает образ Гёте в Веймаре — этого «олимпийца», как называли его за глаза. Он не был любезен с теми, кто ждал от поэта теплоты; «люди, полагавшие на основании моих сочинений, что я любезен, всегда разочаровывались, увидя человека холодного и отталкивающего», — признавался он в мемуарах. Восьмидесятилетний старец, переживший всех близких, в октябре 1827 года делился с Эккерманом дорогим воспоминанием о юношеской любви; в его голосе звучало «почти юношеское волнение» — так память удерживает тепло, которое время уже не в силах отнять.

Современники видели Гёте по-разному: кто-то замечал в нём «что-то удручающе-жуткое», кто-то — «застенчивость» и «внутреннюю смиренность». Он работал в герметически закрытой комнате, не выносил лая собак и табачного дыма, но при этом засевал улицы Веймара семенами фиалок. Когда он умер 22 марта 1832 года ровно в полдень — «в час своего рождения», — его последним словом было «Mehr Licht...» («Больше света...»). Так гаснет свет, оставляя после себя лишь тень вопроса о том, что же есть истина.

Но на другом конце Европы, в Ясной Поляне, свет горел иначе — беспокойно, мятежно, с постоянной готовностью обжечь. Толстой не знал покоя, который так ценил Гёте. «Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, ошибаться, начинать и бросать... и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость», — записал он в дневнике. Он писал дневники с восемнадцати лет до самой смерти — шестьдесят четыре года, словно пытаясь поймать ускользающую правду на лету.

Их встреча не состоялась во времени — когда Гёте угасал в Веймаре, Толстому было всего четыре года. Но Толстой возвращался к Гёте всю жизнь, читая его и отмечая в дневнике: «Читаю Гёте, и роятся мысли». Он переводил Гёте на русский, спорил с ним заочно. Гёте создавал «Фауста» шестьдесят лет — с 1771 по 1831 год, вложив в эту трагедию всю свою веру в человека, который «лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идёт за них на бой». Толстой же искал спасения не в поэзии, а в отрицании всего, что делало его великим, — и в этом была его трагедия.

Горький, вспоминая Толстого, писал, что «многих обманывал внешний демократизм Толстого». В этом была его загадка: аристократ, ходивший в крестьянском тулупе, граф, проповедовавший опрощение, гений, сомневавшийся в собственных творениях. При жизни его говорили: «Какое счастье жить в одно время с Толстым!» — и эти слова звучат как эхо того, что чувствовали современники Гёте, приезжавшие в Веймар на поклонение.

Томас Манн, размышляя о них, видел в этих двух фигурах два полюса европейского духа. Гёте принимал мир как данность, как прекраснейшую из выдумок природы. Толстой пытался этот мир переделать, перекроить по мерке собственной совести. Один ушёл со словами о свете, другой — с молитвой, но оба оставили после себя не книги даже, а целые вселенные, в которых до сих пор блуждают читатели, ища ответы на те же вопросы.

Что старость в детство нас приводит — пустяки: до самой старости мы — дети, вот в чём дело! — писал Гёте. И Толстой, в свои восемьдесят два года бежавший из дома, как мальчик, — был живым тому подтверждением.

Двадцать восьмое августа. Два гения. И вечность, которая не выбирает между светом и бурей — она вмещает и то, и другое.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал