Криминальная психиатрия. Часть 2

                Глава 1. Седьмой стул.



   Ратников запер дверь, положил ключ на середину стола и только после этого сел. Объяснять свой поступок он не стал. После исчезновения Корнева и полученной посылки любые объяснения казались запоздалыми: люди перестали верить словам и теперь следили за руками, взглядами, положением тела, за тем, кто выбрал место ближе к выходу и кто первым отвёл глаза от записки, лежавшей рядом с голубым детским полотенцем.

На листке по-прежнему было написано: «ПЕРВЫЙ УЖЕ В ОТДЕЛЕ». За столом находились шестеро: сам Ратников, Абреков, Агния, Лидия, Матвей Эльцин и криминалист Денис Серов, три дня назад выписанный из больницы. Седьмой стул оставили свободным. На его спинку повесили полотенце с жёлтыми утятами, которым у квартиры Коростылёвых пытались остановить кровь убитого ребёнка. Эксперты исследовали ткань трижды, однако, кроме крови Миши, следов дешёвого моющего средства и частиц человеческой кожи, ничего существенного не обнаружили. Последняя находка была самой странной: кожа принадлежала живому человеку и долго соприкасалась с открытой раной. Кто-то носил полотенце под одеждой, используя его вместо повязки, а затем выстирал, сложил и вернул полиции, оставив нетронутым единственное кровавое изображение утёнка.

В комнате с заклеенными окнами стоял больничный запах. Его принёс Серов вместе с одеждой, лекарствами и белесой кожей человека, несколько дней пролежавшего под капельницей. Внутреннюю связь отключили, компьютеры отсоединили от сети, коридор перед отделом заняли сотрудники другого управления, чьи имена Ратников получил лишь за десять минут до совещания. Все предусмотренные меры должны были сделать помещение безопасным, но Герман понимал: если неизвестный действительно находился среди них, запертая дверь только избавила его от необходимости искать жертв.

— Выложите телефоны, оружие и содержимое карманов, — приказал он.

Абреков первым положил на стол пистолет, отсоединил магазин и отодвинул его в сторону. Агния молча вынула телефон, связку ключей и блистер таблеток. Остальные последовали её примеру. Только Серов продолжал сидеть, спрятав руки под столом.

— Моё оружие осталось в хранилище, — сказал он.

— Покажите кобуру.

— Герман Андреевич, вы прекрасно знаете, откуда я вернулся.

— Поэтому и прошу показать.

Серов расстегнул пиджак. Кобура действительно была пуста, зато на рубашке под мышкой проступило большое тёмное пятно. Он заметил, куда смотрит Ратников, и начал торопливо опустошать карманы. На стол легли удостоверение, бумажник, больничная выписка, обезболивающее и небольшой складной нож.
Абреков взял нож и раскрыл лезвие.

— В больнице выдали?

— С ним я поступал.

— Медсестра не забрала?

— Наверное, не заметила.

— Или вас никто не осматривал.

Серов хотел ответить, но Ратников поставил перед ним портативный сканер.

— Встаньте.

Проверка началась с Абрекова. Герман медленно провёл прибором вдоль его тела, затем тем же способом осмотрел Лидию и Агнию. Возле груди Матвея раздался резкий сигнал. Абреков сразу потянулся к лежащему на столе пистолету, однако Агния остановила его.

— Там послеоперационная скоба. Я видела снимок.

Она расстегнула две верхние пуговицы рубашки Эльцина и показала свежий шов под ключицей. Герман проверил это место повторно, убедился, что других металлических предметов нет, и перешёл к Серову. Сканер сработал возле его правого уха. Криминалист отшатнулся с такой поспешностью, что едва не опрокинул стул.

— Это слуховой аппарат.

— До ранения вы им не пользовались, — заметил Ратников.

— После взрыва я стал хуже слышать.

— В лечебном корпусе не было взрыва.

— Тогда после стрельбы. Какая разница?

— Вас ранили ножом в бедро. В тот момент стрельба ещё не началась.

Серов прижал ладонь к уху. В его движении было не столько желание скрыть устройство, сколько страх, что его сейчас отнимут.

— Снимите аппарат, — потребовал Герман.

— Я не обязан позволять вам копаться у меня в голове.

Абреков поднялся, обошёл стол и заломил ему руку. Раненая нога подогнулась, Серов ударился грудью о столешницу, после чего сопротивляться перестал. Лидия осторожно вынула из-за его уха небольшое устройство телесного цвета и передала Агнии. На внутренней стороне находилась тонкая игла, покрытая засохшей кровью.

— Это не слуховой аппарат, — сказала она, рассматривая прибор под лампой. — Здесь нет внешнего микрофона. Звук передаётся непосредственно через кость.

— Кто его установил? — спросил Ратников.

Серов не ответил.

— Назовите врача.

— Не помню.

— В какой больнице это произошло?

— Там же, где лежал Корнев.

— Когда?

— Вчера.

Герман взял больничную выписку и развернул.

— Вас выписали три дня назад.

Серов закрыл глаза. В напряжении его лица было что-то знакомое, уже виденное Ратниковым у пациентов Зарубина: мучительная борьба между желанием заговорить и необходимостью хранить чужую тайну. Человек не просто боялся признаться — он пытался понять, какое из двух намерений принадлежало ему самому.

— Денис, посмотрите на меня.

Криминалист медленно поднял голову.

— Что вы слышали через это устройство?

— Ничего.

— Оно работало во время нашего разговора?

— Нет.

— Кто установил его вам?

— Я уже сказал, что не помню.

Лидия села напротив и некоторое время смотрела на него молча. После лечебного корпуса она почти не спала; лицо осунулось, под глазами появились серые круги, но голос оставался спокойным.

— Назовите своё первое имя.

— Денис.

— Фамилия матери до замужества?

— Рогова.

— Имя первой учительницы?

— Вера Ивановна.

— Где вы жили в семь лет?

— На улице Маршала Бирюзова, дом восемнадцать.

Ответы следовали без заминки, словно Серов не вспоминал, а читал заранее выученные строки. Лидия задала ещё несколько вопросов о школе, соседях, комнате, в которой он спал ребёнком, после чего неожиданно спросила:

— Какого цвета была входная дверь вашей квартиры?

— Зелёного.

— А как мать называла вас, когда сердилась?

Серов замолчал.

— У каждой матери остаётся своё слово, — продолжила Лидия. — Иногда это полное имя, иногда детское прозвище, иногда фамилия отца. Человек забывает адрес, номер школы, лица соседей, но это слово помнит. Как она вас называла?

— Денисом.

— Неправда.

— Вы не знали мою мать.

— Поэтому я не могу знать правильного ответа. Но вижу, когда вы достаёте воспоминание из памяти, а когда выбираете его из готового набора. Адрес и имя учительницы вы назвали мгновенно, а на простой вопрос ответить не смогли.

Серов посмотрел на остальных, будто искал среди них того, кто подскажет нужное слово. Не найдя поддержки, он потребовал отпустить его. Абреков ослабил хватку, и в тот же миг криминалист ударил его затылком в лицо, схватил со стола магазин, бросил в потолочную лампу и рванулся к двери.

Комната погрузилась в темноту. Послышался скрежет отодвинутого стула, затем два удара и короткий вскрик Агнии. Кто-то коснулся шеи Ратникова, нащупал сонную артерию и сжал пальцы. Герман перехватил запястье, резко вывернул его наружу и ударил локтем назад, но нападавший успел отступить.

— Всем оставаться на местах! — крикнул Абреков. — Никому не двигаться!

Аварийная лампа включилась через несколько секунд. Серов лежал возле двери с разбитым лицом и вывернутой ногой. Лидия прижимала его к полу коленом, удерживая обе руки за спиной. Агния стояла в противоположном конце комнаты, приложив ладонь к шее. Между пальцами медленно проступала кровь.

— Кто это сделал? — спросил Ратников.

— Не знаю. Ко мне подошли сзади.

Абреков проверил положение Серова и покачал головой.

— Это не он. Я держал его, когда Агния вскрикнула.

Значит, в темноте двигался ещё кто-то. Герман посмотрел на людей за столом, стараясь восстановить их прежние места. Матвей стоял у стены, Лидия находилась возле двери, Абреков вытирал кровь из разбитого носа. Каждый мог за несколько секунд добраться до Агнии и вернуться, но ни у кого на руках не было крови. На седьмом стуле не оказалось полотенца. Голубая ткань лежала возле ног Агнии. Один её край был туго скручен, другой пропитан свежей тёмной жидкостью. За спиной врача на стене тянулась ровная вертикальная полоса, в середине которой кто-то вывел цифру семь. Агния осмотрела порез на своей шее и сразу сказала:

— Это не моя кровь. Рана слишком маленькая.

Матвей коснулся надписи пальцем и растёр каплю.

— Смесь тёплая.

— Я приказал ничего не трогать, — резко сказал Ратников.

Эльцин поднёс палец к носу.

— Это раствор гемоглобина с антикоагулянтом. Такие пакеты лежали в подземном хранилище Зарубина.

— Каким образом смесь попала сюда?

— Кто-то принёс её заранее.

— Кто?

Матвей посмотрел на полотенце.

— Тот, кто знал, что свет погаснет.

Серов, лежавший на полу, тихо рассмеялся. Лидия перевернула его на спину и спросила, что показалось ему смешным.

— Вы опять смотрите не туда.

— Куда мы должны смотреть?

— На стул.

Все повернулись одновременно. На седьмом стуле сидел ребёнок. Мальчику было не больше десяти лет. Босые ноги не доставали до пола, на худом теле висела просторная больничная рубашка, а мокрые волосы закрывали лицо. Появиться в комнате незамеченным он не мог: дверь оставалась запертой, окна были закрыты решётками, за стеной находилась наружная охрана. И всё же ребёнок сидел в двух шагах от них и держал на коленях полотенце с утятами. Абреков поднял пистолет.

— Покажи руки.

Мальчик не шевельнулся. Лидия медленно приблизилась к нему, опустилась на корточки и спросила имя. Ребёнок поднял голову, и она отшатнулась. Лица у него не было. Глазницы, нос и рот скрывала гладкая блестящая поверхность, похожая на пересаженную кожу. Она не являлась маской: по ней проходили слабые сокращения лицевых мышц, а по бокам шеи виднелись искусственно сформированные дыхательные отверстия. Изнутри донёсся тихий протяжный звук, напоминавший плач ребёнка, захлёбывающегося во сне. Агния подошла ближе, но, коснувшись его плеча, сразу убрала руку.

— Он холодный.

Ратников проверил пульс. Сердце не билось, грудь оставалась неподвижной, однако поверхность лица продолжала сокращаться. Из-под больничной рубашки доносился едва слышный механический шум. Агния разрезала ткань. От грудины до лобка тянулся грубый хирургический шов, стянутый толстыми чёрными нитками. Внутри тела находился металлический каркас, соединённый тонкими тягами с шеей и лицевыми мышцами. Устройство заставляло мёртвое тело двигаться и издавать звуки. Самым страшным в увиденном была не изощрённость конструкции, а воспалённая ткань вокруг разреза.

— Механизм установили при жизни, — сказала Агния. — Организм пытался заживить рану.

Лидия отвернулась. На внутренней стороне рубашки крупными печатными буквами было написано: «ОН НЕ ХОТЕЛ НОВОЕ ЛИЦО». Ратников подошёл к Серову, поднял его за воротник и посадил у стены.

— Кто этот ребёнок?

— Вы уже встречались.

— Где?

— В подвале.

Герман почувствовал, как внутри начинает подниматься давно знакомая тяжесть. Она появлялась всякий раз, когда память подходила к закрытому месту и не решалась войти.

— Этого мальчика не было среди найденных.

— Потому что вы вывели только троих. Остальные ждали. Зарубин говорил, что вы вернётесь, и каждый раз, когда открывалась дверь, они думали, что пришли вы.

Перед глазами Ратникова возникло короткое видение: жёлтый подвальный свет, ряды металлических кроватей, детские ладони между прутьями и мальчик с забинтованным лицом, стоящий у стены. Он ничего не говорил, но Герман отчётливо услышал фразу, произнесённую много лет назад:

— Ты обещал забрать всех.

Воспоминание оборвалось, оставив во рту металлический привкус.

— Как его звали?

— Имя отняли раньше лица.

— Кто принёс тело в отдел?

Серов улыбнулся разбитыми губами.

— Один из вас.

— Кто именно?

— Тот, кто не испугался, когда погас свет.

Агния положила извлечённое из его уха устройство на металлический поднос и осторожно разобрала корпус.

— Здесь нет приёмника, — сказала она. — Только микрофон и накопитель. Оно ничего ему не передавало, а записывало всё, что происходило рядом.

— Значит, накопитель должны были периодически забирать, — заметил Абреков.

— Или копировать содержимое во время осмотров. Если устройство установили в больнице, доступ к Серову имели не только врачи.

Ратников снова повернулся к криминалисту.

— Сколько времени вы работаете в отделе?

— Семь лет.

— Вы настоящий Денис Серов?

— А что делает человека настоящим? Документы, отпечатки, воспоминания?

— Ответьте на вопрос.

— Я семь лет выполнял работу Дениса Серова. Если прежний Денис справлялся хуже, кому из нас принадлежит его имя?

— Где он?

— Возможно, всё ещё ждёт вас в одной из комнат.

— Кто создал вашу биографию?

— Вы называете созданными только чужие воспоминания, потому что происхождение собственных проверить не можете. Зарубин хотя бы честно признавал, что память — это не прошлое, а рассказ, который мозг повторяет самому себе.

— Зарубин мёртв.

— Он умер, когда ему позволили умереть. Неужели вы действительно поверили, что яд оказался у него случайно?

Ратников вспомнил, как доктор достал капсулу из-под одежды. В тот момент всё выглядело как заранее приготовленное самоубийство человека, понимавшего, что выхода нет. Теперь это действие приобретало другой смысл: Зарубин мог выполнить последнюю команду так же покорно, как те, кого создавал.

— Кто приказал ему принять яд?

— Первый.

— Назовите его.

— Он находится в отделе.

— Здесь шестеро.

Серов перевёл взгляд на мёртвого ребёнка.

— Теперь семеро.

Механизм внутри тела заработал быстрее. Чёрные нитки начали натягиваться и одна за другой лопнули. Из вскрывшейся полости выпал небольшой динамик. После короткого треска раздался голос матери Ратникова:

— Доброе утро, Герман.

Абреков вскинул пистолет, но Герман остановил его. Разбить устройство было нетрудно; труднее было признать, что женщина заранее знала состав участников, место совещания и принятые меры безопасности.

— Где Корнев? — спросил Ратников.

— Севастьян вернулся домой.

— У него нет дома.

— Есть. Ты просто ещё не знаешь адреса.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы ты закончил начатое и открыл остальные двери.

— В подвале?

Женщина рассмеялась.

— Подвал был первой комнатой. Ты по-прежнему думаешь, что Зарубин работал в одном здании и ставил опыты над несколькими десятками детей. Твоему отцу было удобно поддерживать эту версию. Один врач, один подвал, одна государственная программа — достаточно маленькое преступление, чтобы его можно было похоронить вместе со свидетелями.

В коридоре раздался выстрел, затем ещё один. Кто-то тяжело ударился о дверь снаружи. Абреков занял позицию сбоку.

— Охрана, ответьте!

После долгой паузы за дверью послышался хриплый мужской голос:

— Не открывайте.

— Что происходит?

— Они внутри.

— Кто?

— Дети.

По наружной стороне двери медленно провели металлическим предметом. Потом в щель возле замка вошло тонкое зазубренное лезвие.

— Хирургическая пила, — сказала Агния.

Абреков передёрнул затвор.

— Сколько их там?

Ответа не последовало. Ратников поднял голову и увидел, что один из винтов вентиляционной решётки выкручен. На потолке темнело пятно, из которого на стол упала первая красная капля, затем вторая. За решёткой открылся человеческий глаз.

— Отойдите от стены!

Потолочная панель обрушилась. Вместе с ней в комнату упало тело полицейского, охранявшего наружный коридор. Шея была перерезана, лицо закрывала прозрачная пластиковая маска, а на груди булавками закрепили фотографию. Ратников снял снимок. На нём были изображены они сами, сидевшие за столом несколько минут назад. Точка съёмки находилась внутри комнаты. На обороте было написано: «ШЕСТЕРО СМОТРЯТ НА СЕДЬМОГО». Герман снова пересчитал людей. Он, Абреков, Агния, Лидия, Матвей и Серов — шестеро. На седьмом стуле сидел мёртвый мальчик, но надпись, очевидно, относилась не к нему. Тот, кто сделал фотографию, хотел показать кого-то ещё, находившегося рядом и остававшегося невидимым для большинства. Из тела ребёнка снова послышался голос матери:

— Спроси, кто из них видит человека, которого не видишь ты.

Ратников осмотрел присутствующих. Абреков следил за дверью, Лидия стояла возле тела полицейского, Агния пыталась остановить кровь на шее. Только Матвей Эльцин не смотрел ни на погибшего, ни на запертую дверь. Он не отрывал глаз от пустого угла комнаты.

— Матвей, на кого вы смотрите?

Эльцин не ответил.

— Что там?

— Разве вы его не видите?

Ратников подошёл ближе.

— Кого я должен видеть?

— Андрея Георгиевича.

Герман почувствовал холод, но заставил себя не оборачиваться.

— Мой отец мёртв.

— Я знаю.

— Тогда кого вы видите?

Матвей повернул к нему спокойное, почти счастливое лицо.

— Он говорит, что вы плохо закрыли ему глаза.

Агния медленно отступила от Эльцина.

— Матвей, посмотрите на меня. Вы понимаете, где находитесь?

— Конечно.

— Когда вы впервые увидели Андрея Георгиевича?

— После операции. Он стоял возле кровати и молчал. Я решил, что это действие препаратов, но потом он пришёл снова.

— Почему вы никому не сказали?

— Потому что мёртвые не являются основанием для служебного рапорта.

— Что он говорит сейчас?

Эльцин прислушался к чему-то, чего остальные не слышали.

— Просит Германа не открывать дверь.

В ту же секунду пила в замке перестала двигаться. За дверью воцарилась тишина, и эта внезапная тишина оказалась страшнее выстрелов. Абреков посмотрел на Ратникова, ожидая приказа.

— Свяжитесь с наружной группой, — сказал Герман.

— Связи нет.

— Тогда будем выходить через вентиляцию.

Матвей покачал головой.

— Поздно.

— Почему?

— Они уже не в коридоре.

Серов рассмеялся.

— Спросите его, где дети.

Эльцин повернулся к вентиляционной шахте.

— В стенах.

— Их там нет, — сказал Абреков. — Воздуховод слишком узкий.

— Не живые, — уточнил Матвей.

Внутри стены раздался глухой удар. Потом ещё один. Звук двигался по кругу, словно кто-то последовательно бил изнутри по металлическим перегородкам. На стене возле цифры семь появилась трещина. Из неё посыпалась штукатурка, обнажая старую кирпичную кладку, о существовании которой никто не знал. Между кирпичами была зажата детская ладонь. Агния приблизилась и осторожно коснулась пальцев.

— Мумифицирована. Тело находится внутри стены не один год.

Удары продолжались, переходя от одной стены к другой. Это был не стук живых людей, а работа скрытого механизма, запущенного одновременно с записью. Кто-то заранее проложил внутри перегородок провода, поместил туда тела и ждал дня, когда отдел соберётся в полном составе. Ратников понял, почему комнату выбрали для совещания. Решение казалось его собственным: заклеенные окна, отсутствие сети, единственная дверь. Однако предложение впервые прозвучало от Матвея, когда тот ещё находился в больнице.

— Кто посоветовал собраться здесь? — спросил Герман.

Эльцин опустил глаза.

— Я.

— Почему именно эта комната?

— Андрей Георгиевич сказал, что здесь безопасно.

— Когда?

— Ночью перед операцией.

Абреков отошёл от двери и направил оружие на Матвея.

— Встать на колени. Руки за голову.

— Он не Первый, — сказал Серов.

— Замолчи.

— Матвей только открыл дверь. Первый никогда не делает работу своими руками. Он выбирает человека, которому хочется верить, и вкладывает в его голову правильную причину.

Ратников смотрел на Эльцина и понимал, что перед ним, вероятно, не преступник, а очередной носитель чужой воли. Но именно эта мысль могла быть заранее подготовленной ловушкой. Зарубин научил их сомневаться в виновности каждого, кто ссылался на внушение. Теперь любой убийца мог назвать себя жертвой программы, а любой следователь — оправдать жестокость необходимостью остановить её.

— Где находится передатчик? — спросил Герман.

Матвей показал на послеоперационный шов под ключицей. Агния побледнела.

— На снимке была только металлическая скоба.

— Снимок сделали после установки?

— До операции.

— Кто оперировал?

— Хирург, чья фотография лежала в посылке.

Ратников вспомнил двенадцать снимков. На одном действительно был незнакомый врач.

— Имя?

— Леонид Важин. Нейрохирург областной больницы.

— Найдите его.

— Внутренняя сеть отключена.

Герман взял со стола телефон, но экран не включился. Остальные аппараты также оказались разряжены, хотя несколько минут назад работали. Из стены шло сильное электромагнитное поле, уничтожавшее связь и содержимое накопителей.

— Они стирают запись, — сказала Агния.

— Не нашу, — ответил Серов. — Свою.

Герман подошёл к нему вплотную.

— Где Корнев?

Криминалист перестал улыбаться.

— В доме, где рос Первый.

— Адрес.

— Я не знаю.

— Кто знает?

— Ваш отец знал.

— Он мёртв.

— Поэтому его заставили вернуться.

Ратников ударил Серова. Тот опрокинулся на бок, сплюнул кровь и посмотрел на Германа без злости.

— Вы всё ещё думаете, что видения Матвея случайны? Ему не показывают мёртвого. Ему передают образ, записанный при жизни Андрея Георгиевича. Голос, движения, привычки, воспоминания — всё, что успели собрать за годы наблюдения. Для человека достаточно нескольких точных подробностей, чтобы он сам достроил покойника.

— Значит, под ключицей Матвея находится не передатчик команд, а устройство стимуляции?

— Оно раздражает определённые участки мозга и одновременно передаёт звук через кость. Он слышит голос внутри головы и видит того, кому этот голос принадлежит. Зарубин называл это возвращением свидетеля.

Агния достала инструменты.

— Устройство нужно удалить.

— Здесь нельзя, — сказал Серов. — При попытке извлечения оно нагреется.

— Откуда вы знаете?

— Такое уже делали со мной.

В его голосе впервые появилась не усвоенная насмешка, а человеческий страх. Ратников заметил старый шрам за левым ухом, почти скрытый волосами.

— Кого вы видели?

Серов долго молчал.

— Мать. Иногда она просыпается рядом со мной. Иногда стоит среди людей. Я понимаю, что её нет, но всё равно отвечаю, потому что она говорит то, чего не мог знать никто, кроме неё.

— Ваша настоящая мать?

— Я не знаю. В этом и состоял опыт. Ребёнку давали чужие воспоминания, а потом возвращали женщину, называвшую себя его матерью. Если он узнавал её, тест считался успешным.

Матвей тихо застонал и схватился за шов. Под кожей возникло движение, словно металлический предмет пытался развернуться внутри тела. Агния бросилась к нему, но Эльцин оттолкнул её и прижался спиной к стене.

— Он сердится, — сказал Матвей.

— Кто?

— Андрей Георгиевич.

— Почему?

— Герман должен открыть дверь.

Абреков крепче сжал пистолет.

— Только что он просил этого не делать.

— Теперь говорит, что дети замёрзли.

Матвей заплакал. Не громко и не жалобно — слёзы просто потекли по его лицу, пока он продолжал слушать голос, звучавший внутри головы. Ратников подошёл к двери. За ней не было слышно ни движения, ни дыхания. В замке оставалась хирургическая пила, но лезвие больше не двигалось.

— Не открывайте, — сказала Агния.

— Если там лежат раненые сотрудники, они истекут кровью.

— Именно на это и рассчитано.

— Возможно.

— Герман, за дверью нас ждут.

— Здесь нас тоже ждали.

Он взял ключ со стола, вставил в замок и посмотрел на остальных.

— Отойдите к стене. Абреков прикрывает проём. Лидия остаётся возле Серова. Агния следит за Матвеем.

— А вы? — спросил Абреков.

— Открою дверь.

Герман повернул ключ, но замок не поддался. Попробовал ещё раз и почувствовал сопротивление снаружи. Кто-то удерживал ручку. В этот момент мёртвый мальчик на седьмом стуле поднял руку. Механизм двигал ею рывками, но указательный палец точно направился на Ратникова. Из тела раздался уже не голос матери, а голос Андрея Георгиевича:

— Не открывай, сын.

Матвей закричал и упал на колени. Ратников отступил от двери. Абреков поднял оружие, ожидая нового приказа. В комнате пахло кровью, лекарствами и нагретым металлом. За кирпичной кладкой находились тела детей, под кожей Эльцина работало устройство, заставлявшее его видеть покойника, а у стены сидел человек, семь лет проживший под чужим именем. Всё это готовили задолго до убийства семьи Коростылёвых. Отдел не обнаружил преступление — его привели к нему, шаг за шагом внушая, что каждое принятое решение принадлежит следователям.

Герман посмотрел на фотографию, приколотую к груди мёртвого полицейского. Теперь он заметил деталь, которую раньше не увидел. В момент съёмки свободный стул ещё пустовал, но в стекле шкафа отражался седьмой человек. Он стоял за спиной Ратникова, положив руку ему на плечо. Это был Андрей Георгиевич. Точно таким его видел Матвей. Под отражением имелась дата. Фотографию сделали девятнадцать лет назад, хотя все сидевшие за столом выглядели так же, как сегодня. Ратников перевернул снимок. Под прежней надписью медленно проступали новые слова, нанесённые бесцветным реактивом: «ПЕРВЫЙ — НЕ ТОТ, КТО ПРИШЁЛ РАНЬШЕ. ПЕРВЫЙ — ТОТ, КОГО ВЫ ВСЕ ПОМНИТЕ». В стене снова заработал механизм. На этот раз удары сложились в определённый ритм. Семь коротких, один длинный, затем ещё семь коротких. Лидия прислушалась и сказала, что это не случайная последовательность.

— Дети подавали такой сигнал из палат. Семь ударов означали, что врач вошёл в коридор. Один длинный — что он выбрал ребёнка.

— Кого выбрали сейчас? — спросил Абреков.

Лидия посмотрела на Ратникова. Длинный удар повторился. После него все устройства в комнате отключились. Замолчал динамик внутри мёртвого тела, перестал двигаться механизм под кожей Матвея, погас аварийный свет. В темноте кто-то подошёл к Герману и осторожно вложил в его ладонь маленький предмет. Это оказался молочный зуб с вырезанной буквой «Г». Ратников сжал его пальцами и услышал голос ребёнка, доносившийся из-за кирпичной стены:

— Ты всё-таки вернулся. Теперь забери остальных.

На этот раз голос не был записью. За стеной находился кто-то живой.




                Глава 2. Четыре комнаты.




   Голос ребёнка за кирпичной стеной прозвучал только один раз, но сомнений не оставил. Это была не запись и не акустический обман: кто-то живой находился в узком пространстве между старой кладкой и внутренней перегородкой комнаты. Он дышал тяжело, с влажным присвистом, а после произнесённых слов начал скрести ногтями по кирпичу, словно уже не верил, что люди с другой стороны способны добраться до него.

Ратников приказал Абрекову вскрывать кладку, а сам подошёл к двери. Хирургическая пила застряла в замке и мешала повернуть ключ, поэтому пришлось выбить запор выстрелом. Коридор оказался пуст. Возле стены лежали двое сотрудников наружной охраны: один был мёртв, второй ещё дышал. Его бронежилет разрезали вдоль груди, рубашку раздвинули и оставили на теле семь неглубоких ран, расположенных правильным кругом. Кровь стекала по бокам, собиралась под спиной и медленно вытекала из-под него, но ни одна рана не задевала крупного сосуда. Нападавший знал анатомию и намеренно сохранял человеку жизнь.

Ратников опустился возле раненого.

— Кто вошёл в коридор?

Сотрудник попытался заговорить, но вместо слов изо рта вышла кровь. Герман повернул его голову набок, освободил дыхательные пути и повторил вопрос.

— Женщина, — выдохнул тот. — Врач.

— Как она выглядела?

— Белый халат. Пропуск. Сказала, что у одного из ваших приступ.

— Она была одна?

— Сначала одна.

— А потом?

Мужчина сжал пальцы Ратникова.

— Дети вышли из лифта.

— Сколько?

— Четверо. Может, пятеро. Лица закрыты бинтами. Я приказал остановиться, а они заплакали. Все одновременно.

— Кто стрелял?

— Я.

— В кого попали?

Раненый посмотрел на свои окровавленные руки.

— Ни в кого. Они держали перед собой другого мальчика.

— Живого?

— Пока я не выстрелил.

Сотрудник закрыл глаза. Агния подбежала с медицинским набором, зажала раны и приказала принести носилки. Второй охранник лежал ближе к лифту, лицом вниз. Когда его перевернули, под телом обнаружили девочку лет восьми в серой больничной одежде. Пуля вошла ей в затылок и вышла через глаз. Мёртвый полицейский прижимал ребёнка к себе обеими руками, будто пытался защитить уже после того, как понял, что сам её убил.

На спине девочки кровью было написано:

«ПЕРВАЯ КОМНАТА».

Лифт стоял на этаже с раскрытыми дверями. Кабина оказалась пуста, только на зеркале сохранились отпечатки маленьких ладоней, а в углу лежал отрезанный человеческий палец с обручальным кольцом. Палец был свежим, кровь ещё не свернулась.

Лидия сняла кольцо, осмотрела гравировку и прочитала:

— «Леониду от Веры. Двадцать лет вместе».

— Леонид Важин, — сказала Агния. — Хирург, оперировавший Матвея.

Ратников вспомнил фотографию из посылки. Нейрохирург являлся одним из пяти незнакомых людей, отмеченных надписью «Не Первый». Если палец принадлежал ему, преступник уже добрался до следующего участника программы.

— Проверьте адрес Важина, — приказал Герман. — Одновременно установите личности судьи, священника и учительницы с фотографий. Они не случайные свидетели. Все четверо связаны с детьми Зарубина.

Связь восстановилась неожиданно, как только Абреков вынул из стены первый металлический стержень. Телефоны одновременно включились и начали принимать пропущенные сообщения. Дежурная часть пыталась связаться с отделом последние девять минут. В разных районах города почти одновременно поступили три вызова: из квартиры нейрохирурга Важина, из церковного приюта при храме Святителя Алексия и из здания районного суда.

Четвёртый вызов пришёл из школы.

В каждом случае сообщали о нескольких убитых.

Ратников понял, что надпись в лифте означала не помещение за кирпичной кладкой. Первая комната уже открылась где-то в городе, и за ней последовали остальные.

Он разделил группу. Абреков с Агнией остались вскрывать стену и оказывать помощь найденному ребёнку. Лидия поехала в школу вместе с оперативниками. Матвея, в теле которого продолжало работать устройство, заперли в комнате для допросов под медицинским наблюдением. Серову надели наручники, однако, когда его повели по коридору, он посмотрел на Ратникова и сказал:

— Не выбирайте врача первым.

— Почему?

— Он уже закончил.

— Что именно?

— Вашего отца оперировали дважды. Первый раз — после ранения. Второй — после смерти.

Герман остановился.

— О чём вы говорите?

— Андрей Георгиевич слишком много помнил. Люди Зарубина не могли позволить, чтобы его воспоминания пропали вместе с телом.

— Где находится тело отца?

— Вы оставили его в морге.

— Кто его забрал?

Серов улыбнулся.

— Тот, кто собирает умерших для новых комнат.

Ратников ударил его лицом о стену, но криминалист только сплюнул кровь и повторил:

— Не выбирайте врача. Он уже пустой.

Квартира Леонида Важина находилась в новом доме, где коридоры пахли краской, дорогим деревом и ещё не выветрившейся строительной пылью. Возле двери стояли двое патрульных. Один из них держал ладонь у рта, второй смотрел в стену и не решался войти повторно.

Первое тело лежало в прихожей. Женщина лет пятидесяти была одета в ночную рубашку. Её прибили к входной двери хирургическими скобами, проведёнными через кожу плеч, живота и бёдер. Рот оставили свободным, но язык отрезали и положили в карман халата, висевшего рядом. Судя по количеству крови и следам ногтей на двери, женщина оставалась в сознании, когда убийца начал работать. Она пыталась вырваться, разрывала собственную кожу, однако каждая попытка только расширяла раны.

На её груди было выведено:

«ОНА МОЛЧАЛА, КОГДА ДЕТИ КРИЧАЛИ».

— Жена Важина, — сообщил следователь. — Вера Петровна. Работала старшей медсестрой в закрытом детском отделении с девяносто девятого по две тысячи седьмой год. В официальной биографии этих лет нет.

— Где сам врач?

— В кабинете.

Кровь начиналась в прихожей и тянулась через всю квартиру широкой неровной полосой. Убийца не пытался скрыть следы, наоборот, собирал их, превращая в направление. На светлом полу виднелись отпечатки босых детских ступней. Некоторые принадлежали живым людям, другие были нанесены отрубленными ногами: след обрывался, затем начинался снова под другим углом.

В гостиной за столом сидели трое неизвестных мужчин. Их одели в детские пижамы, связали запястья за спиной и перерезали горло. Головы лежали на тарелках, а в раскрытые рты вставили соски-пустышки. Над столом висел плакат:

«ЗАВТРАК В ПЕРВОЙ КОМНАТЕ».

Все трое являлись сотрудниками частной охраны. Пистолеты остались в кобурах. На телах не было следов борьбы, зато на сгибах локтей обнаружились точки от инъекций.

В кабинете Важина стоял операционный стол. Его привезли в квартиру заранее и собрали на месте. Нейрохирург лежал под яркими лампами, полностью обнажённый, с закреплённой в металлической раме головой. Верхнюю часть черепа сняли хирургической пилой и аккуратно положили рядом. Мозг оставался открытым. В нескольких участках коры торчали тонкие электроды, соединённые с ноутбуком.

Врач был жив.

Глаза двигались, следя за вошедшим Ратниковым, но остальные мышцы не подчинялись. Кровь стекала по вискам, заполняла ушные раковины и капала на пол. Возле правой руки лежал отрезанный палец. Обручального кольца на нём не было.

— Леонид Сергеевич, вы меня слышите?

Важин моргнул.

— Один раз — да, два раза — нет.

Он моргнул один раз.

— Вы устанавливали устройство Матвею Эльцину?

Один раз.

— По приказу Зарубина?

Два.

— По приказу Первого?

Один.

— Вы знаете настоящее имя Первого?

Глазные яблоки задрожали. Врач попытался моргнуть, но электроды подали разряд. Тело выгнулось на ремнях, из рассечённой головы хлынула кровь.

На экране ноутбука появилась надпись:

«НЕ ЗАДАВАЙТЕ ЕМУ ТРУДНЫХ ВОПРОСОВ».

Ратников выдернул сетевой кабель, однако аппарат продолжал работать от аккумулятора. На мониторе отобразилась запись мозговой активности Важина, а рядом — четыре окна прямой трансляции.

В первом показывали квартиру врача.

Во втором — церковный приют.

В третьем — зал суда.

В четвёртом — школьный класс.

Преступники не просто совершали убийства одновременно. Они связали места общей системой и заставляли жертв видеть друг друга.

На экране из церковного приюта священник стоял на коленях в комнате, залитой кровью. Перед ним лежали дети. Изображение школьного класса показывало Лидию, только что вошедшую внутрь. В суде женщина в мантии сидела перед несколькими связанными людьми.

— Что объединяет эти комнаты? — спросил Ратников.

Важин моргнул один раз, затем перевёл взгляд на стену.

Там висела старая групповая фотография. В первом ряду стояли дети в одинаковых серых рубашках. Позади них находились Зарубин, Андрей Ратников, Леонид Важин, молодая женщина-судья, священник без рясы и учительница. Лица нескольких детей были вырезаны. На месте одного оставалось тёмное отверстие.

Под фотографией кровью написали:

«ЧЕТЫРЕ ВЗРОСЛЫХ. ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ ДЕТЕЙ. НИ ОДНОГО СВИДЕТЕЛЯ».

— Кто сделал снимок?

Важин моргнул один раз.

— Андрей Ратников?

Два.

— Моя мать?

Два.

— Первый?

Один.

— Первый был ребёнком из этой группы?

Один.

— Он находится на фотографии?

Один.

— Его лицо вырезано?

Два.

Герман всмотрелся в снимок. Не у всех детей лица были уничтожены. В самом углу стоял мальчик, которого никто не держал за плечи. В отличие от остальных, он не смотрел в объектив. Его голова была повёрнута к взрослым, и каждый из них, включая Зарубина, смотрел на него.

— Это он?

Важин не успел ответить. Электроды вошли глубже, словно кто-то управлял ими дистанционно. На экране появилась новая надпись:

«ВРАЧ ЗАКОНЧИЛ».

Разряд прошёл через мозг. Леонид Важин выгнулся, ремни впились в кожу, из носа и глаз потекла кровь. Ратников сорвал крепление с одного запястья, но тело уже обмякло. На экране линия мозговой активности выпрямилась.

Через несколько секунд пальцы мёртвого врача начали двигаться.

Они отбивали семь коротких ударов и один длинный.

В церковном приюте находились одиннадцать детей. Все они были живы, но каждого заставили держать в руках часть человеческого тела.

Кто-то сжимал отрезанное ухо, кто-то — палец, кусок кожи или окровавленный зуб. Самая младшая девочка стояла возле стены, прижимая к груди человеческое сердце. Оно было тёплым, и кровь продолжала течь по её платью, заполняя туфли.

Священник отец Алексий стоял перед детьми на коленях. Рясу разрезали на спине, кожу покрывали многочисленные тонкие надрезы, складывающиеся в имена. Некоторые принадлежали детям, содержавшимся в приюте, остальные были неизвестны. Его руки прибили к полу длинными строительными гвоздями.

Когда оперативники вошли, он закричал:

— Не трогайте детей!

Один из бойцов приблизился к девочке с сердцем, но она отступила и подняла подбородок. Вокруг её шеи был закреплён ошейник со взрывным устройством.

Такие же ошейники находились на остальных.

На стене работал проектор. Он показывал операцию Важина, школьный класс и зал суда. Дети видели, как в других местах убивали людей, а человек за кадром повторял, что их собственная жизнь зависит от послушания остальных участников.

Отец Алексий поднял голову и посмотрел прямо в камеру, соединённую с квартирой врача.

— Герман Ратников, если вы меня слышите, не отключайте трансляцию. Ошейники связаны с изображением. Если сигнал пропадёт, дети погибнут.

— Кто устроил это? — спросил руководитель группы.

— Человек, которого мы однажды отдали Зарубину.

— Имя.

Священник закрыл глаза.

— У него не было имени. Мы называли его Первым, потому что он заставил остальных детей вспоминать то, чего с ними никогда не происходило.

— Вы участвовали в опытах?

— Я исповедовал детей.

— Малолетних пациентов психиатрического отделения?

— Меня пригласили как психолога. Священником я стал позже.

— Что вы делали?

— Слушал их признания и записывал. Зарубин хотел понять, можно ли внушить человеку не только ложное воспоминание, но и вину за преступление, которого он не совершал.

— Получилось?

Отец Алексий посмотрел на детей.

— Получилось слишком хорошо.

За его спиной открылась дверь. Вошёл мальчик в серой больничной рубашке. Лицо закрывали окровавленные бинты, в руках находился медицинский скальпель.

Бойцы направили на него оружие.

— Не стреляйте! — закричал священник. — Ошейники реагируют на выстрел!

Мальчик подошёл к самой младшей девочке и забрал у неё сердце. Потом опустился возле отца Алексия.

— Чьё это? — спросил он.

Священник заплакал.

— Твоей матери.

— Ты сказал ей, что меня похоронили.

— Я хотел спасти тебя.

— Ты оставил меня Зарубину.

— Я был трусом.

— Скажи правильно.

Отец Алексий с трудом поднял голову.

— Я обменял тебя на собственную безопасность.

Мальчик положил сердце ему в рот.

Кровь потекла по бороде священника, смешиваясь со слезами.

— Теперь причасти себя.

В районном суде убийство уже закончилось.

Судья Тамара Гладкова сидела в своём кресле, а перед ней на полу лежали семь тел. Это были бывшие сотрудники прокуратуры, врачи и чиновники, подписывавшие документы о закрытии детского отделения. Каждому связали руки, прочитали обвинение и дали возможность произнести последнее слово. Потом Гладкову заставили вынести приговор.

Всех семерых она признала невиновными.

После каждого оправдания человеку перерезали горло.

Кровь стекала по ступеням, затопила место секретаря и дошла до первого ряда. Судья сидела босиком, держа ноги в красной жиже. Перед ней лежал нож, которым совершили убийства. На рукояти находились только её отпечатки.

Когда полиция вошла, Гладкова продолжала читать пустому залу решение:

— В действиях обвиняемых отсутствует состав преступления. Проведение медицинских исследований являлось необходимым для государственной безопасности. Смерть несовершеннолетних наступила вследствие имеющихся заболеваний…

Голос дрожал, но она повторяла текст без остановки. На шее был закреплён металлический обруч. От него шли провода к креслу.

— Тамара Львовна, положите документ, — приказал оперативник.

Она подняла на него глаза.

— Если я остановлюсь, меня убьют.

— Кто?

— Дети.

— Здесь нет детей.

— Они под полом.

Один из сотрудников услышал тихий стук и приподнял деревянную панель. Под ней находилась рука. Затем показалось лицо мальчика. Всё пространство под залом было заполнено живыми детьми, лежавшими вплотную друг к другу. Их рты заклеили, запястья соединили одной проволокой. Под телами проходил электрический кабель, связанный с креслом судьи.

Гладкова читала, чтобы ток не пошёл под пол.

— Сколько времени вы участвовали в программе Зарубина? — спросил переговорщик.

— Я ничего не знала.

Из-под пола раздался электрический треск. Один ребёнок забился в судорогах.

— Не лгите, — произнёс голос из динамиков.

Судья закричала:

— Я оформляла решения! Только решения! Мне приносили медицинские заключения, и я продлевала содержание детей!

— Сколько детей умерло?

— Не знаю.

Ток ударил снова. На этот раз закричали сразу трое.

— Сколько?

— Двадцать восемь!

— Сколько было похоронено под своими именами?

— Ни одного.

— Куда дели тела?

Гладкова замолчала.

В зале запахло горелой кожей.

— Куда дели тела?

— Передавали Важину.

— Для чего?

— Для обучения хирургов и продолжения исследований. Некоторых детей объявляли умершими, но они оставались живы.

— Кто подписал первый приказ?

Судья посмотрела прямо в одну из камер.

— Андрей Ратников.

В школе Лидию встретила тишина.

Коридоры были пусты, двери классов открыты, на досках оставались незаконченные задания. Первые тела нашли возле столовой. Учитель физкультуры и двое охранников лежали на животе со связанными ногами. Их заставили ползти по битому стеклу до тех пор, пока они не потеряли столько крови, что уже не могли двигаться. После этого каждому разбили затылок школьным молотком.

На полу мелом написали:

«ОНИ НЕ ДОШЛИ ДО ВТОРОЙ КОМНАТЫ».

В кабинете начальных классов сидели двадцать восемь учеников. Дети не двигались и смотрели на учительницу, стоявшую возле доски. На каждой парте лежала фотография одного из пациентов Зарубина. Некоторые были сняты живыми, другие — после смерти.

Учительницу звали Елена Савельева. На старой фотографии из квартиры Важина она стояла рядом с Зарубиным. Теперь её руки были покрыты кровью, а к животу проволокой привязали прозрачный пакет. Внутри находились человеческие глаза.

— Лидия Сергеевна, — произнесла она, узнав вошедшую женщину. — Не подходите к детям.

— Почему?

— Они спят.

— Они смотрят на вас.

— Это не значит, что они проснулись.

Лидия присмотрелась. Зрачки детей были расширены, дыхание замедлено. На шеях виднелись следы инъекций.

— Что им ввели?

— Препарат Зарубина. Через несколько минут они начнут видеть одно и то же.

— Что именно?

— Убийство своих родителей.

— Кто это устроил?

— Один из моих учеников.

— Первый?

Савельева покачала головой.

— Первого нельзя было учить. Он сам обучал нас.

На доске висели четыре детских рисунка. Первый изображал квартиру врача, второй — церковь, третий — зал суда, четвёртый — этот класс. На каждом рисунке стоял высокий человек без лица, державший ребёнка за руку.

— Что произойдёт, когда дети проснутся?

— Они пойдут домой.

— И убьют родителей?

— Будут уверены, что уже убили. Для некоторых этого окажется достаточно, чтобы довести воспоминание до конца.

Лидия медленно подошла к первой парте. Мальчик лет девяти смотрел сквозь неё и шевелил губами. Она наклонилась и услышала:

— Мама, не закрывай дверь. Я ещё здесь.

У девочки за соседней партой по подбородку стекала кровь. Она откусила кончик собственного языка, но не почувствовала боли.

— Есть противоядие? — спросила Лидия.

— Противоядия от памяти не существует.

— Я спрашиваю о препарате.

— Ампулы лежат в учительском столе. Их двадцать семь.

— А детей двадцать восемь.

— Поэтому меня заставили выбрать, кто останется таким навсегда.

Лидия открыла ящик. Внутри действительно находились ампулы и двадцать восемь одноразовых шприцев.

— Вы уже выбрали?

Савельева посмотрела на мальчика у окна.

— Он пришёл в мой класс два года назад. Документы были настоящими, мать посещала собрания, отец забирал его по пятницам. Я не сразу поняла, что оба меняются. Иногда за ним приходили совершенно другие люди, но называли те же семейные подробности. Мальчик каждый раз узнавал их.

— Как его зовут?

— Миша.

Лидия почувствовала, как у неё похолодели руки.

— Фамилия?

— Коростылёв.

— Миша Коростылёв мёртв.

— Тот мальчик — да.

Ребёнок у окна повернул голову. Это был не Миша, которого нашли в квартире, однако причёска, выражение лица и даже движение плеч почти точно повторяли убитого. Он улыбнулся Лидии и поднял фотографию. На ней был настоящий Миша, сидящий рядом с ним за одной партой.

— Нас было двое, — сказал мальчик. — Мама просто не знала, кого забрала домой.

Дети в классе одновременно закрыли глаза.

Савельева закричала:

— Началось!

Тела учеников напряглись. Кто-то начал плакать, другие застонали или забились в судорогах. Лидия схватила первую ампулу, набрала препарат и ввела ближайшему ребёнку. В класс ворвались медики. Они работали быстро, переходя от парты к парте, но времени не хватало. Дети просыпались раньше, чем получали уколы, падали на пол и отбивались от рук взрослых, принимая их за родителей, которых им приказали убить.

Один мальчик вонзил карандаш медику в глаз. Девочка разбила ампулу и полоснула осколком по горлу соседке. Кровь брызнула на фотографии, доску и лицо учительницы. Другой ребёнок опрокинул парту, схватил металлическую ножку и начал бить ею лежавшего одноклассника, крича, что отец больше не войдёт в его комнату.

Лидия добралась до мальчика у окна последней.

Осталась одна ампула.

Он смотрел на неё спокойно.

— Это не противоядие.

— Что там?

— Воспоминание Зарубина.

— Лжёшь.

— Введите и увидите его глазами.

За спиной Лидии учительница Савельева вырвала пакет с глазами из проволоки, разбила окно и выпрыгнула с четвёртого этажа. Тело ударилось о козырёк, перевернулось и упало во двор. Пакет лопнул; глаза рассыпались по снегу, оставляя красные углубления.

Мальчик протянул Лидии руку.

— Вы хотели узнать, кто Первый. Введите препарат.

— Сначала назови своё имя.

— Оно вам не поможет.

— Почему?

— Потому что вы уже знаете меня под другим.

Лидия приставила иглу к его вене, но не нажала на поршень.

— Где настоящий Миша?

— В стене вашего отдела.

Она почувствовала, как внутри всё оборвалось.

— Он жив?

— Пока Герман не вытащит его.

— Что с ним сделали?

— То же, что со всеми нами. Дали выбрать чужую жизнь вместо собственной.

— А ты кем выбрал стать?

Мальчик улыбнулся.

— Тем, кого никто не станет искать после похорон.

Абреков разбил последний кирпич и расширил отверстие. За стеной находилась узкая камера, заполненная кровью почти до щиколоток. Трубы, проложенные сверху, медленно подавали её внутрь. На полу сидел мальчик с закрытым бинтами лицом. К стене его удерживал металлический ошейник, а обе руки были погружены в прозрачные сосуды с красной жидкостью.

Возле ног лежали семь тел. Все детские. Их расположили кругом, головами к центру, и соединили вскрытые сосуды с общей системой трубок. Кровь погибших детей перекачивалась к мальчику, поддерживая в нём жизнь.

Агния пролезла внутрь и перекрыла подачу.

— Миша, ты меня слышишь?

Ребёнок поднял голову.

— Вы Агния.

— Да.

— Я видел вашу фотографию.

— Кто показал?

— Мама Германа.

— Она была здесь?

— Она всегда рядом, когда открывают комнату.

Абреков снял бинты. Под ними оказалось лицо Миши Коростылёва — бледное, осунувшееся, но несомненно то самое, которое они видели на семейных фотографиях и посмертных снимках.

— Мы похоронили тебя, — прошептал он.

— Нет. Вы похоронили мальчика, которого научили быть мной.

Агния осмотрела сосуды и увидела, что трубки входили не только в вены ребёнка. На затылке, под волосами, находился разъём, соединённый с системой в стене.

— Что тебе передавали?

— Их последние воспоминания.

Миша посмотрел на тела вокруг.

— Они умирали, а я запоминал, как это происходит. Первый говорил, что один из нас должен сохранить всех.

— Кто Первый?

— Тот, кто научился переходить без операции.

— Переходить куда?

— Из одного человека в другого.

Абреков решил, что мальчик бредит, но Агния поняла смысл.

— Он не переносит сознание. Он передаёт систему воспоминаний, реакции, страхи и команды. Каждый следующий носитель уверен, что является продолжением предыдущего.

Миша кивнул.

— Поэтому Первый не может умереть.

— Где он сейчас?

— В четырёх комнатах.

— Одновременно?

— Это не четыре преступника. Это четыре части одного воспоминания. Врач хранил тело, священник — вину, судья — имена, учительница — детей. Когда они заговорят, Первый вспомнит себя полностью.

Из коридора донёсся голос Ратникова. Герман вернулся из квартиры Важина и остановился возле пролома, увидев мальчика.

Миша улыбнулся.

— Ты всё-таки пришёл.

Ратников вошёл в кровавую камеру, не обращая внимания на то, как жидкость наполняет ботинки. Он опустился перед ребёнком и долго смотрел на его лицо.

— Я тебя помню.

— Нет. Ты помнишь, как ушёл.

— Я вернулся ночью.

— Вернулся. Открыл дверь. Вывел троих.

— А тебя не успел.

— Успел.

Герман замер.

— Что это значит?

— Ты вывел меня первым. Потом отец приказал отнести меня обратно.

— Зачем?

— Потому что я видел его лицо, когда он убивал детей.

— Мой отец не убивал детей.

Миша посмотрел на семь тел, лежавших вокруг.

— Все вы говорите так до первой комнаты.

Телефон Ратникова зазвонил. На экране появилось имя Лидии. Он ответил и услышал выстрелы, детские крики и тяжёлое дыхание.

— Герман, в школе второй Миша. Он утверждает, что настоящий находится у вас.

Ратников смотрел на мальчика перед собой.

— Он здесь.

— Тогда кто сидит передо мной?

— Не трогай его. Я еду.

— Поздно. Он ввёл препарат себе.

На другом конце связи мальчик закричал. Крик быстро перешёл в смех, а потом заговорил взрослый мужской голос:

— Четыре комнаты открыты. Врач отдал тело. Священник вернул вину. Судья назвала мёртвых. Учительница разбудила детей.

— Кто ты? — спросил Ратников.

— Тот, кого твой отец не сумел похоронить.

— Назови имя.

— Спроси мальчика в крови.

Связь оборвалась. Миша, сидевший перед Германом, начал дрожать. Из носа пошла кровь, затем она выступила из ушей и уголков глаз. Агния попыталась отсоединить разъём на затылке, но ребёнок вцепился в её руку.

— Не надо. Если отключите меня, он войдёт в другого.

— Кто войдёт?

— Я.

— Ты Миша.

— Уже нет.

Тело выгнулось. Руки выскользнули из сосудов, разбрызгивая кровь по стенам. Мальчик открыл рот и произнёс голосом Андрея Георгиевича:

— Герман, отойди от него.

Потом заговорил голосом Зарубина:

— Субъект готов.

Следующим был голос матери Ратникова:

— Не бойся, сынок. Он только вспоминает.

Голоса сменяли друг друга всё быстрее: детские, женские, старческие, знакомые и неизвестные. Миша повторял последние слова умерших, их признания, мольбы и проклятия. Семь тел вокруг него начали дёргаться от электрических импульсов. Кровь в камере пошла волнами. Агния достала шприц с успокоительным, но Герман удержал её руку.

— Подожди.

Среди десятков чужих голосов появился один тихий, едва слышный. Собственный голос Ратникова.

— Меня зовут Герман. Мне двенадцать лет. Отец привёл меня в подвал и велел выбрать ребёнка.

Герман побледнел.

— Я этого не говорил.

Миша продолжал:

— Я выбрал Первого, потому что он не плакал. Отец дал мне нож и приказал разрезать ему руку. Я сделал это. Потом Первый посмотрел на меня и сказал, что теперь сможет стать мной.

Ратников схватил мальчика за плечи.

— Замолчи.

— Ночью я вернулся и открыл дверь. Вывел троих детей. Одного звали Севастьяном. Второго — Мишей. Третьего я не помню, потому что третьим был я сам.

— Замолчи!

— Зарубин стёр мне память и отправил домой. Но перед этим Первый оставил во мне своё имя.

Агния отступила от Германа. Абреков медленно поднял оружие. Миша открыл глаза. В них больше не было детского страха.

— Первый уже в отделе, — сказал он голосом Ратникова. — Он пришёл сюда много лет назад и всё это время расследовал самого себя.

В комнате стало тихо. Только кровь продолжала течь по трубкам и капать с пальцев мёртвых детей. Абреков направил пистолет Герману в грудь.

— Отойдите от мальчика.

Ратников медленно поднялся.

— Ты веришь ему?

— Я верю фактам. Он знает то, чего не мог знать.

— Эти слова могли записать заранее.

— Вашим голосом?

— Голос подделывается.

— А воспоминание о подвале?

Герман посмотрел на Мишу. Тот сидел спокойно, окружённый мёртвыми детьми, словно закончил работу, для которой его сохраняли живым. Телефон снова зазвонил. На этот раз номер не определился. Ратников включил громкую связь. В трубке звучал плач десятков детей. Потом мать Германа произнесла:

— Не стреляйте в моего сына. Пока он считает себя Ратниковым, он ещё может привести нас к Первому.

— Где ты?

— В пятой комнате.

— Их было четыре.

— Четыре для города. Пятая — для семьи.

— Что ты сделала с телом отца?

— Вернула его туда, где он начал убивать.

— Назови место.

— Ты его помнишь. Просто боишься открыть последнюю дверь.

Позади неё раздался тяжёлый удар и мужской стон. Герман узнал голос. Андрей Георгиевич был мёртв, но сейчас он дышал в телефон.

— Сын, — прошептал он. — Не приезжай один. Они вскрыли мне грудь, но сердце ещё работает.

Связь оборвалась. Ратников посмотрел на Абрекова.

— Опусти оружие.

— Сначала скажите, кто вы.

Герман снял кобуру, положил пистолет в кровь и оттолкнул ногой.

— Я человек, который найдёт пятую комнату. Если после этого выяснится, что во мне живёт Первый, ты сам пустишь мне пулю в голову.

Абреков не опустил ствол.

— А если Первым окажусь я?

Ратников подошёл ближе, пока дуло не упёрлось ему в грудь.

— Тогда стрелять придётся мне.

За стенами отдела одновременно зазвонили телефоны. Сотни аппаратов включились в кабинетах, коридорах, морге и пустых палатах. Каждый воспроизводил один и тот же детский голос:

— Пятая комната открывается.

Внизу, в здании судебного морга, сработала сигнализация холодильной камеры. Дежурный патологоанатом успел позвонить только один раз. Он сообщил, что тело Андрея Ратникова исчезло, а все остальные покойники лежат на полу с вскрытыми грудными клетками. Их сердца были вырезаны. Кроме одного. В дальней камере нашли живого мужчину, зашитого в тело умершей женщины. Он дышал через трубку, выведенную между её зубами, и держал в руке записку:
«Я ЗНАЮ, КТО БУДЕТ ШЕСТЫМ».




                Глава 3. Пятая комната.




   Судебный морг находился в подвальном этаже областной больницы, однако попасть туда Ратникову удалось только через сорок минут. Все четыре лестницы оказались заблокированы каталками с телами, грузовой лифт остановился между этажами, а в вентиляцию кто-то пустил смесь хлороформа и больничного дезинфицирующего средства. Двое сотрудников потеряли сознание, ещё один сорвался с лестничного пролёта и сломал позвоночник. Людей эвакуировали через окна, но в самом здании продолжали работать врачи, принимали роды, оперировали и подключали больных к аппаратам, не зная, что под ними уже открылась пятая комната.

Ратников ехал в больницу вместе с Абрековым и Агнией. Мишу Коростылёва оставили под охраной в отделе, хотя Герман понимал, что защитить его обычным способом невозможно. В ребёнке находились чужие воспоминания, обрывки голосов и, возможно, команды, действие которых ещё не началось. Выключить установленное в затылке устройство Агния не решилась: любое вмешательство могло вызвать кровоизлияние или запустить программу передачи данных. Рядом с мальчиком осталась Лидия, вернувшаяся из школы с чужой кровью на лице и единственной неиспользованной ампулой в кармане.

Матвея Эльцина отправили в операционный блок под усиленной охраной. Устройство под его ключицей продолжало нагреваться, но на рентгене уже не походило на металлическую скобу. Оно раскрылось внутри тела несколькими тонкими лепестками, обхватило подключичную артерию и приблизилось к нервному пучку. Тот, кто устанавливал механизм, предусмотрел попытку извлечения: достаточно было одного неверного движения, чтобы Матвей умер от кровотечения за несколько минут.

Серов находился в отдельной машине. Ратников не хотел брать его с собой, однако тот заявил, что знает устройство морга и может провести группу через старый технический тоннель. На вопрос, откуда ему известны помещения закрытого объекта, криминалист ответил, что однажды уже просыпался там среди мёртвых и сумел выйти только потому, что один из покойников указал дорогу.

— Мёртвые вам часто помогают? — спросил Абреков.

— Чаще живых. Они хотя бы не меняют показания.

Разбитое лицо Серова опухло, губы почернели от запёкшейся крови, но голос оставался спокойным. Он будто окончательно перестал изображать сотрудника отдела и теперь позволял им видеть того, кем являлся на самом деле. Ратников пока не мог понять, стало ли это признаком доверия или началом новой игры.

В больничном дворе стояли пожарные машины, полиция и несколько десятков карет скорой помощи. Возле входа лежали пациенты, выведенные из заражённого корпуса. Некоторые плакали, другие пытались вернуться внутрь за родственниками. Роженицу везли по мокрому снегу на каталке, прикрыв одеялом, а возле её головы шёл врач и держал поднятый пакет с кровью.

Герман посмотрел на кровь и вспомнил слова Миши: врач хранил тело, священник — вину, судья — имена, учительница — детей. Пятая комната предназначалась семье. Если мать говорила правду, тело Андрея Ратникова находилось в морге. Но после всего увиденного Герман уже не был уверен, что слово «тело» ещё означало смерть.

Серов провёл их к хозяйственной пристройке. За ржавой дверью начинался коридор, построенный ещё до реконструкции больницы. По нему когда-то перевозили умерших из инфекционного корпуса, не показывая посетителям. Стены были покрыты плесенью, под ногами стояла вода, а вдоль потолка тянулись старые трубы. На одной из них кровью нарисовали стрелку.

— Нас ждут, — сказал Абреков.

— Нас ведут, — поправил Ратников. — Это не одно и то же.

Первая дверь оказалась открыта. За ней находилась раздевалка санитаров. В шкафах висела одежда, на лавке лежали телефоны и документы работников морга. Самих людей нашли в душевой. Пятеро мужчин стояли под включённой водой, привязанные проволокой к трубам. Их тела были покрыты глубокими разрезами, но все ещё оставались живы. Вода смывала кровь в сток и одновременно мешала ей сворачиваться.

Агния перекрыла кран и подошла к ближайшему.

— Кто это сделал?

Санитар поднял голову. Веки ему сшили, поэтому он не видел врача, но, услышав женский голос, начал плакать.

— Они пришли в мешках.

— Кто?

— Дети.

— Их доставили как умерших?

— Да. Четыре мешка. Документы подписаны. Мы открыли первый, а оттуда вышла девочка.

— Сколько их было?

— Семеро. Четверо в мешках, трое уже ждали внутри.

— Женщина была с ними?

— Была. Она сказала, что ищет мужа.

— Как выглядела?

— Не знаю. Она сама зашила мне глаза.

Ратников показал фотографию матери.

— Голос узнаёте?

— Это она.

— Куда пошла?

— В секционную. Забрала тело мужчины из камеры семнадцать. Потом дети начали вытаскивать остальных.

— Зачем вас оставили в живых?

Санитар судорожно сглотнул.

— Чтобы мы признались.

— В чём?

— Мы продавали органы.

В душевой стало тихо. Агния посмотрела на него с отвращением.

— Чьи органы?

— Невостребованных тел. Иногда бездомных. Иногда тех, кого привозили без документов.

— Детей?

— Я не трогал детей.

За соседней трубой другой санитар начал смеяться.

— Врёт. Все трогали.

Первый попытался повернуть голову, но проволока удерживала шею.

— Замолчи.

— Он зубы вырывал. Золотые коронки продавал. У младенцев брал ткани для частной лаборатории.

Ратников приблизился к смеющемуся мужчине.

— Какая лаборатория?

— «Нейрон». На окраине. Мы туда отправляли глаза, гипофиз, участки мозга. Они хорошо платили за свежих.

— Кто принимал материал?

— Доктор Важин. Потом другой мужчина. Имени не называл, только ставил на актах букву «И».

Абреков осмотрел раны санитаров.

— Почему они ещё живы?

Агния поняла первой.

— Их подготовили как доноров.

Под каждой душевой решёткой находилась отдельная ёмкость. Кровь не уходила в канализацию, а собиралась в резервуары под полом. Оттуда прозрачные трубки тянулись в стену и дальше, к секционным помещениям.

— Пятая комната питается их кровью, — сказала она.

Санитар услышал и начал рваться из проволоки.

— Не оставляйте нас!

— Снимайте их, — приказал Ратников прибывшим медикам. — Каждый должен выжить. Не ради них — ради показаний.

Они двинулись дальше. Чем ближе становилась секционная, тем больше крови появлялось на полу. Сначала это были отдельные пятна, потом следы босых ног, затем сплошной слой, доходивший до подошв. На стенах висели металлические таблички с номерами камер. Под каждым номером кто-то прикрепил детскую фотографию и написал дату смерти. Некоторые снимки относились к программе Зарубина, другие были сделаны недавно. Среди них Ратников увидел фотографию Миши Коростылёва, Корнева, Серова и собственную школьную карточку.

Под его снимком стояла дата завтрашнего дня.

Абреков тоже заметил.

— Похоже на предупреждение.

— Нет. Предупреждение оставляет выбор. Здесь мне назначили смерть.

— Можно отменить.

— Для этого нужно узнать, что должно произойти завтра.

Серов, шедший в наручниках между двумя сотрудниками, остановился возле своей фотографии. Под ней не было даты, только одно слово:

«ИСПОЛЬЗОВАН».

Он смотрел на надпись дольше, чем на тела в душевой.

— Что это значит? — спросил Ратников.

— Я больше им не нужен.

— Вам страшно?

— Да.

— Впервые вижу.

— Раньше у меня оставалась роль. Теперь они забрали даже её.

Герман не успел ответить. Из дальней секционной донёсся мужской крик, оборвавшийся влажным хрипом. Группа ускорила шаг.

Дверь была заперта изнутри. Абреков установил небольшой заряд возле замка, отвёл людей и подорвал. Металл выгнулся, дверь распахнулась, ударилась о стену и вернулась назад, оставив на ней кровавый отпечаток человеческой ладони.

Внутри горел хирургический свет.

На столах лежали двенадцать тел с вскрытыми грудными клетками. Сердца отсутствовали, но кровь продолжала циркулировать по соединённым сосудам, словно все покойники были частями одного организма. Трубки шли от одного тела к другому, собирались в общий резервуар и заканчивались возле дальней стены, где на вертикальной раме находился Андрей Георгиевич.

Его грудная клетка была раскрыта.

Внутри билось сердце.

Оно принадлежало не ему: слишком маленькое, с тонкими сосудами и свежими следами пересадки. Аппарат проталкивал кровь через мёртвое тело, заставляя мышцы сокращаться. Пальцы Андрея двигались, рот открывался, глаза оставались закрытыми, но грудь поднималась, создавая видимость дыхания.

Мать Ратникова стояла возле операционного стола в белом халате. Повреждённую выстрелом руку перевязали, на другой была хирургическая перчатка. За её спиной находились четверо детей в серых рубашках. Каждый держал нож.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она.

Абреков направил оружие ей в голову.

— Отойдите от тела.

— Какого именно? Здесь их двенадцать.

— Руки вверх.

Она посмотрела на пистолет без страха.

— Если выстрелишь, дети закончат операцию.

— Они не успеют.

— Ты готов проверить?

Ратников жестом приказал Абрекову опустить ствол.

— Чьё сердце в теле отца?

Женщина коснулась открытой груди мужа.

— Мальчика, которого ты не вывел из подвала.

— Зачем?

— Сердце хранит только кровь, но человек верит, что в нём живут любовь, страх и совесть. Зарубин хотел проверить, можно ли вернуть личность, если соединить орган ребёнка с телом того, кто его убил.

— Отец не убивал этого мальчика.

— Ты всё ещё защищаешь его.

— Я хочу знать правду.

— Правда не меняется от твоего желания, Герман. Андрей привозил детей, оформлял охрану, заставлял родителей подписывать отказ и уничтожил архив. Сам он редко держал нож, поэтому считал себя невиновным.

— Зачем ты оставалась с ним?

Впервые в её лице появилось что-то человеческое, не связанное с болезнью или расчётом.

— Потому что любила. Иногда любовь — самая грязная форма соучастия. Человек знает, что рядом с ним убийца, и всё равно готовит ему ужин, стирает рубашки, ложится с ним в одну постель. Не потому, что прощает, а потому, что боится остаться без той части жизни, которую уже отдал.

Андрей Георгиевич открыл глаза.

Один зрачок оставался неподвижным, второй повернулся к сыну. Губы задрожали, из горла вышел глухой звук.

— Он жив? — спросил Герман.

— Мозг умер. Но некоторые центры удалось запустить. Он может слышать и воспроизводить простые реакции.

— Это не человек.

— А кто решает, сколько должно остаться, чтобы тело снова назвать человеком? Врач? Следователь? Родственник?

— Тот, кто не использует мёртвого для пытки живых.

Мать улыбнулась.

— Тогда ты уже ответил, зачем я его вернула.

Она нажала кнопку на аппарате. По телу Андрея прошёл разряд. Спина выгнулась, открытая грудь разошлась ещё шире, сердце забилось быстрее. Изо рта вырвался крик, слишком осмысленный для мёртвого.

Ратников шагнул к столу.

Дети подняли ножи.

— Не подходи, — сказала женщина. — Каждый из них связан с одним телом. Если ребёнок умрёт, остановится насос, питающий твоего отца.

— Они заложники.

— Они добровольцы.

— Дети не могут добровольно согласиться на смерть.

— Государство считало иначе, когда отдавало их Зарубину.

Герман посмотрел на мальчиков и девочек. В их глазах не было наркотической пустоты. Они понимали происходящее и держали оружие уверенно.

— Как вас зовут? — спросил он ближайшего мальчика.

— Андрей.

— Это настоящее имя?

— Теперь настоящее.

— Кто дал?

— Ваш отец.

— Почему ты хочешь умереть за него?

Мальчик покачал головой.

— Не за него. За того, чьё сердце внутри.

— Ты знал этого ребёнка?

— Я помню его жизнь.

— Воспоминания можно внушить.

— Боль тоже?

— Особенно боль.

Мальчик задумался. На мгновение рука с ножом опустилась, но мать Ратникова включила тихую запись. В секционной послышался плач младенцев. Все четверо детей вздрогнули и одновременно прижали лезвия к собственным шеям.

— Выключи, — потребовал Герман.

— Они должны вспомнить, ради чего пришли.

— Это не их память.

— А твоя принадлежит тебе?

В дальнем углу раздался стон.

Там, под металлической мойкой, лежала женщина, тело которой использовали как оболочку для живого мужчины. Разрез проходил от груди до нижней части живота. Края кожи стянули вокруг его тела, руки спрятали вдоль бёдер покойной, ноги зафиксировали внутри её ног. Дышал он через трубку, выведенную между зубами мёртвой.

Агния приблизилась, но мать предупредила:

— Не трогайте. Швы соединены с сонной артерией.

— Чьей?

— Обоих. У мёртвой кровь уже не идёт. У живого — пока идёт.

Мужчина внутри тела моргнул. Его лицо было видно через раздвинутую грудную клетку женщины. На лбу лежала записка:

«Я ЗНАЮ, КТО БУДЕТ ШЕСТЫМ».

— Кто он? — спросил Ратников.

— Николай Барсуков, бывший санитар первого корпуса, — ответила мать. — Носил детей в подвал, убирал кровь, сжигал одежду. Потом двадцать лет рассказывал себе, что только выполнял работу.

— Почему зашили именно в женское тело?

— Она была матерью одного из погибших мальчиков. Барсуков сообщил ей, что сын умер от инфекции, и убедил подписать отказ от выдачи тела. Теперь он наконец вернулся к женщине, которую лишил ребёнка.

Агния осмотрела швы.

— Его можно вытащить.

— Можно. Но тогда он не скажет, кто будет шестым.

— Он скажет после операции.

— Если переживёт.

Барсуков застонал и задвигал глазами. Ратников наклонился к трубке.

— Николай, вы меня слышите?

Мужчина моргнул.

— Кто будет шестым?

Он попытался заговорить, но трубка пропускала только воздух. Агния нашла на полу окровавленный блокнот и карандаш, вложила его в руку Барсукова, скрытую под кожей мёртвой женщины. Пальцы долго не слушались, затем на бумаге появились первые неровные буквы.

«НЕ ЧЕЛОВЕК».

— Шестой — не человек? — спросил Ратников.

Барсуков моргнул.

Он продолжил писать:

«ШЕСТОЙ — ГОРОД».

— Что это значит?

Карандаш сломался. Барсуков забился внутри чужого тела. Швы натянулись, один лопнул, и из разреза хлынула кровь. Агния прижала рану, потребовала инструменты и приказала медикам готовиться к извлечению.

Мать Ратникова спокойно наблюдала.

— Вы опоздали, Герман. Четыре комнаты уже отдали Первому память. Пятая возвращает семью. Когда откроется шестая, он получит всех остальных.

— Что должно произойти?

— Двадцать восемь детей вернутся домой.

— Большинство из них мертвы.

— Поэтому вернутся не они.

Ратников вспомнил школьников, которым ввели препарат. Двадцать восемь детей, каждый получил чужое воспоминание и приказ увидеть убийство родителей. Если они действительно отправятся домой, преступления начнутся одновременно в разных районах. Не четыре сцены и не один подвал — весь город превратится в продолжение программы.

Он включил рацию.

— Всем постам: установить местонахождение детей из школы номер сто семнадцать. Никого не передавать родителям до медицинского осмотра. Блокировать выезды из города. Проверить детские больницы, приюты и морги.

Из рации донёсся голос дежурного:

— Герман Андреевич, детей уже вывезли.

— Кто разрешил?

— Поступил ваш приказ.

— Я приказа не отдавал.

— Голос ваш. Код подтверждения тоже.

— Куда их повезли?

— По домашним адресам.

Мать улыбнулась.

— Они соскучились по родителям.

Герман шагнул к ней, но дети сильнее прижали ножи к шеям. На коже выступила кровь.

— Останови их.

— Я не управляю шестой комнатой.

— Кто управляет?

Она посмотрела на Андрея Георгиевича.

— Твой отец.

Мёртвый мужчина снова открыл глаза. На этот раз оба зрачка двинулись синхронно. Из динамика, спрятанного в его горле, прозвучал знакомый голос:

— Код операции «Домой». Активировать всех двадцать восемь субъектов. Задача: устранение семьи, освобождение от первого свидетеля, сбор крови у входной двери.

— Когда он записал это? — спросил Герман.

— Девятнадцать лет назад, — ответила мать. — Он всегда знал, что однажды программу придётся закрыть вместе с её участниками.

— Значит, отец приказал детям убить родителей?

— Не родных. Тех, кому их отдали после опытов. Большинство семей получили не своих детей.

Ратников почувствовал, как смысл сказанного меняет всё дело. Семья Коростылёвых могла быть не первой случайной жертвой и не началом новой серии. Их убили потому, что один из детей программы вырос в чужом доме или был подменён ещё младенцем. Теперь то же должно было произойти одновременно в двадцати восьми семьях.

— Почему у дверей оставляют кровь?

— Чтобы настоящий ребёнок смог найти дорогу домой.

В рации раздались первые сообщения. На улице Лесной подросток запер родителей в ванной и вскрыл газовую трубу. На проспекте Победы десятилетняя девочка ударила спящую мать ножом в глаз и написала на стене имя другой женщины. В частном доме возле железной дороги двое братьев связали отца, сняли с него кожу на лице и пытались надеть её на себя. В квартире судмедэксперта мальчик семи лет отравил младшую сестру, после чего позвонил в полицию и сообщил, что освободил семью от подмены.

Вызовы следовали один за другим. На каждом адресе находили кровь возле входной двери. Шестая комната открылась сразу по всему городу. Ратников слушал сообщения и понимал, что не успеет остановить всех. Отдел располагал именами детей, но преступник разослал их по разным адресам, используя поддельные приказы и полицейский транспорт. Пока сотрудники проверят маршруты, в домах уже будут умирать люди.

— Дай список адресов, — потребовал он.

— Он в голове твоего отца.

— Мозг мёртв.

— Но запись осталась.

— Где?

Мать указала на сердце, бившееся в открытой груди Андрея.

— Зарубин любил символы. Вживил накопитель в миокард ребёнка. Каждый импульс сердца передаёт часть кода. Остановите его — потеряете адреса. Оставите работать — программа продолжит отдавать команды.

Агния посмотрела на аппарат.

— Я могу подключить внешний накопитель и перехватить сигнал.

— Сколько времени?

— Не меньше десяти минут.

— У нас нет десяти минут.

— Другого способа нет.

Мать Ратникова приблизилась к сыну. Дети не остановили её.

— Есть. Ты знаешь код завершения.

— Нет.

— Знаешь. Отец заставил тебя произнести его в подвале.

— Мне было двенадцать.

— Поэтому Зарубин и выбрал тебя. Детский голос не вызывал подозрения у остальных.

— Я не помню.

— Вспомни первую дверь. Ребёнка, которому разрезал руку. Слова, которые сказал после этого.

Перед глазами Германа снова возник подвал. На этот раз воспоминание не исчезло. Он увидел собственную детскую руку с ножом, мальчика, сидящего на кровати, и отца, стоявшего позади. Андрей Георгиевич держал сына за плечо и спокойно повторял, что нужно выполнить приказ, иначе погибнут другие.
Герман разрезал мальчику предплечье. Кровь потекла на пол. Мальчик не заплакал. Он посмотрел на Ратникова и произнёс:

— Теперь скажи, что меня нет.

Двенадцатилетний Герман повторил:

— Тебя нет.

— Громче.

— Тебя нет.

— Назови себя.

— Герман Ратников.

— Ещё раз.

— Я Герман Ратников.

Мальчик улыбнулся.

— Теперь нас двое.

Воспоминание оборвалось.

— Код не «тебя нет», — сказал Герман. — Это была команда стирания личности.

— Произнеси её в передатчик, — попросила мать.

— Она подействует на всех детей.

— Поэтому и остановит их.

— Что с ними произойдёт?

Женщина не ответила. Агния, подключавшая провода к аппарату, подняла голову.

— Если команда разрушает закреплённую личность, дети могут потерять память, речь, основные навыки. Некоторые впадут в кому.

— Зато родители останутся живы, — сказала мать.

— Ты предлагаешь уничтожить двадцать восемь детей.

— Я предлагаю Герману снова сделать то, что он умеет лучше всего: выбрать, чья жизнь важнее.

В рации кричала женщина. На заднем плане ребёнок требовал назвать его настоящим именем, затем послышался удар и связь оборвалась. Ратников взял микрофон, соединённый с аппаратом. Достаточно было произнести две фразы, чтобы команда ушла ко всем активированным субъектам. Возможно, они прекратят убийства. Возможно, умрут или навсегда останутся пустыми. Он вспомнил, как отец привёл его в подвал и превратил чужую боль в проверку послушания. Теперь мать предлагала ту же систему, только вместо ножа в руке находился микрофон, а вместо одного ребёнка — двадцать восемь.

— Я не повторю его выбор, — сказал Герман.

— Тогда люди будут умирать.

— Дай адреса.

— Они в сердце.

Ратников посмотрел на Агнию.

— Сколько осталось?

— Семь минут.

— У нас будет семь.

Он вызвал все свободные группы, приказал отслеживать машины, развозившие детей, поднимать записи камер и проверять каждый домашний адрес из школьных документов. Потом подошёл к мальчику, державшему нож возле горла.

— Ты помнишь ребёнка, чьё сердце находится внутри?

— Да.

— Как его звали?

— Герман.

Ратников посмотрел на мать.

— Моим именем называли не только меня.

— В подвале имена переходили от одного к другому.

— Значит, голос на записи мог принадлежать ребёнку, которого научили говорить как я.

— Мог.

— И приказ «Домой» мог отдать не отец.

— Мог.

— Кто тогда лежит на столе?

Женщина впервые отвела глаза. Герман подошёл к телу, наклонился и сорвал полоску искусственной кожи возле правого виска. Под ней обнаружились старые хирургические швы. Лицо Андрея Георгиевича было маской, созданной из пересаженных тканей и изменённых костей.

— Это не мой отец.

Мать молчала.

— Где его тело?

— У Первого.

— Кто этот человек?

— Тот, кого Андрей выбрал вместо себя.

— Имя.

Она посмотрела на детей и поняла, что скрывать больше нечего.

— Николай Ратников.

— У отца не было брата.

— Был сын.

Герман почувствовал, как в комнате стало холодно.

— Ты родила другого ребёнка?

— За год до тебя. Он прожил шесть месяцев. Андрей сказал, что Николай умер от воспаления лёгких, но отдал его Зарубину. Ему нужен был младенец, на котором можно формировать память с рождения.

— Первый — мой брат?

— Первый был твоим братом. Потом стал всеми, кого сумел заставить помнить себя.

Тело на столе открыло глаза и заговорило без динамика:

— Здравствуй, Герман.

Голос был слабым, но живым.

— Николай?

— Одно из имён.

— Ты убил семью Коростылёвых?

— Нет. Я только научил мальчика помнить, почему он должен это сделать.

— Где отец?

— Возле первой двери.

— Он жив?

— Пока не вспомнит, кто из нас его настоящий сын.

Агния крикнула, что получила первый адрес. Затем второй, третий. На экране начали появляться улицы и номера домов. Ратников передавал их группам, пока список рос. Пять преступлений уже произошли, на трёх адресах удалось задержать детей до нападения, остальные оставались неизвестны. Когда устройство выдало двадцать седьмой адрес, сердце в открытой груди замедлилось.

— Должен быть ещё один, — сказала Агния.

Последний импульс прошёл через провода. На экране появилась фотография дома Ратникова. Адрес принадлежал ему.

— Кто находится у меня? — спросил Герман.

Николай улыбнулся лицом Андрея Георгиевича.

— Семья.

— У меня нет детей.

— Теперь есть.

Телефон в кармане зазвонил. Видеосвязь показывала его квартиру. За кухонным столом сидела маленькая девочка с фотографии из посылки. Перед ней лежал нож. На стене кровью было написано имя Германа. Девочка посмотрела в камеру.

— Папа, я дождалась.

Из коридора квартиры донёсся голос матери Ратникова, хотя она продолжала стоять рядом с ним в секционной:

— Возвращайся домой, сынок. Шестая комната выбрала тебя.




                Глава 4. Возвращение домой.




   Ратников выехал из больницы через четыре минуты после того, как на экране появился его домашний адрес. Оставлять мать в секционной было опасно, брать с собой — ещё опаснее, но выбора не оставалось. Абреков надел на неё наручники, соединил короткой цепью с поясным ремнём и посадил в отдельную машину между двумя сотрудниками. Четверо детей, державших ножи возле собственных шей, остались с Агнией. Она отключила звуковую систему, ввела им успокоительное и начала поочерёдно отсоединять датчики, связывавшие их с насосами. Тело человека с лицом Андрея Георгиевича продолжало лежать на столе. Маленькое сердце внутри его раскрытой груди билось всё медленнее, но Николай Ратников, или тот, кто называл себя его именем, ещё оставался жив.

Перед уходом Герман подошёл к нему.

— Если ты мой брат, скажи то, чего не мог узнать от Зарубина.

Николай долго смотрел на него глазами отца.

— В семь лет ты разбил чашку с синим ободком и спрятал осколки под ванной. Мать обвинила Андрея, потому что он пришёл пьяным. Ты молчал, пока отец не ударил её. Потом признался и получил ремнём. Ночью она легла рядом с тобой и сказала, что простила. Ты запомнил не прощение, а то, что она не попросила прощения у тебя.

Ратников почувствовал, как память возвращает запах мокрого кафеля, тёмное пространство под ванной и синий осколок, порезавший палец. Об этом не знал никто, кроме троих членов семьи.

— Мать могла рассказать.

— Могла. Поэтому ты никогда не узнаешь, брат ли я, пока не вспомнишь сам.

— Зачем девочка находится в моей квартире?

— Чтобы ты понял, как легко любить чужого ребёнка, если он правильно назовёт тебя.

— Кто она?

— Твоя дочь.

Герман не ответил. Николай улыбнулся, но улыбка получилась отцовской — сдержанной, почти виноватой. Именно так Андрей Георгиевич улыбался, когда сообщал сыну ложь, которую считал необходимой.

— У меня нет дочери.

— У тебя нет памяти о ней. Это не одно и то же.

По дороге Ратников несколько раз включал запись из квартиры. Девочка продолжала сидеть за столом. На вид ей было восемь или девять лет. Светлые волосы были заплетены, на бледном лице не осталось следов слёз, хотя глаза покраснели. Перед ней лежал нож, рядом стояла миска с водой, ставшей розовой от крови. Девочка держала руки под столом, поэтому Герман не видел, ранена ли она.

Из коридора время от времени доносился голос его матери:

— Папа скоро придёт. Потерпи, Верочка.

Мать находилась в полицейской машине, но запись шла в реальном времени. Значит, в квартире говорила другая женщина или заранее подготовленная система, способная отвечать ребёнку. Ратников пытался связаться с девочкой, однако она не реагировала на его голос. Когда он назвал её Верой, ребёнок поднял голову и посмотрел прямо в камеру.

— Ты помнишь моё имя, — сказала она. — Значит, они соврали.

— Кто соврал?

— Врачи. Сказали, что ты меня забыл.

— Где твоя мать?

Девочка посмотрела в сторону коридора.

— Она дома.

— Как её зовут?

— Мама.

— Назови имя.

— Ты запретил.

— Когда?

— До того, как отдал меня.

Герман отключил экран. Любой следующий вопрос мог оказаться частью подготовленного допроса, в котором ответы ребёнка должны были разрушать его быстрее, чем угрозы. Он не знал Веру, не помнил женщины, способной родить от него дочь, и всё же в детском лице было что-то знакомое. Не сходство черт, а выражение настороженности: девочка ждала удара ещё до того, как взрослый повышал голос.

Абреков сидел рядом и слушал сообщения оперативных групп. Кровавые нападения продолжались. Из двадцати восьми детей девятерых успели перехватить до возвращения домой, четверо находились в больницах, трое исчезли вместе с сопровождавшими сотрудниками. На остальных адресах уже были жертвы. Один ребёнок убил приёмных родителей и лёг между телами, другой выпустил кровь всей семье в ванну, уверяя прибывших полицейских, что собирает её для младшего брата. Две сестры подожгли дом, предварительно заперев мать и бабушку в подвале. Самой младшей участнице было шесть лет; она не смогла удержать нож, поэтому смешала лекарства отца с крысиным ядом и подала ему вместе с водой.

— Дети действуют по-разному, — сказал Абреков. — Нет единой команды.

— Команда одна, способы выбирает память. Каждый убивает так, как, по его убеждению, поступили с ним.

— Тогда их нельзя считать невменяемыми.

— Пока нельзя считать вообще. Мы не знаем, где заканчивается внушение и начинается решение.

— Для мёртвых родителей разницы нет.

— Для суда есть.

— До суда ещё дожить нужно.

Ратников посмотрел на карту адресов. Красные отметки покрывали город неправильным кругом. На первый взгляд квартиры находились в разных районах, но, если соединить их по времени поступления вызовов, получалась замкнутая линия. Внутри неё оставался старый центральный квартал: больница, здание суда, школа и храм располагались по краям, а в середине находился заброшенный родильный дом, закрытый восемнадцать лет назад из-за аварийного состояния.

— Передай всем группам: конечная точка — старый роддом на Знаменской, — сказал Герман. — Адреса образуют периметр вокруг него.

— Почему роддом?

— Там могли подменять детей до того, как их передавали семьям. Если Первый хотел распространить себя не только через память, ему требовались младенцы без сформированной личности.

— И настоящие документы.

— Их проще всего создать при рождении. Один ребёнок умирает на бумаге, другой получает его имя.

В машине с задержанной матерью раздались выстрелы.

Водитель впереди резко затормозил. Полицейский автомобиль, шедший следом, врезался ему в заднее крыло, развернулся и остановился поперёк дороги. Из разбитого окна выпала рука сотрудника. Пальцы ещё сжимали пистолет.

Абреков выскочил первым. Ратников обошёл машину с другой стороны и увидел водителя, лежавшего на руле. Пуля вошла ему в затылок. Второй сотрудник был ранен в шею и пытался зажать сосуд. Наручники матери висели на поручне, ремень оказался перерезан.

Женщина стояла возле открытой задней двери. В здоровой руке она держала пистолет.

— Положи оружие, — сказал Герман.

— Я не стреляла.

— Тогда брось.

Она медленно опустила пистолет на асфальт.

— Кто это сделал?

— Сотрудник рядом со мной.

Раненый полицейский попытался поднять голову.

— Врёт… Она сказала код…

— Какой код? — спросил Ратников.

— Позвала его Андреем.

Мать посмотрела на сына.

— Он услышал имя твоего отца, выхватил оружие и застрелил водителя. Потом пытался убить меня.

— Почему?

— Потому что пятнадцать лет считал себя сыном Андрея Ратникова.

Герман приблизился к раненому сотруднику. Это был капитан Максим Орлов, переведённый в наружную группу из другого управления. Ратников видел его впервые утром, когда получил список охраны.

— Вы знали моего отца?

Орлов захрипел.

— Он приходил… в детский дом.

— Какой?

— Номер семь. Забирал меня по выходным. Говорил… если буду хорошим, назовёт сыном.

— Сколько вам было лет?

— Шесть.

— Почему вы выстрелили в водителя?

Орлов посмотрел на мать Германа.

— Она сказала, что он увезёт меня обратно.

— Тебе сорок лет, Максим.

— Я знаю.

— Тогда почему поверил?

Полицейский заплакал.

— Потому что всё это время ждал, когда отец вернётся.

Он умер до приезда скорой помощи. Мать Ратникова смотрела на него без жалости, но Герман заметил, как дрожит её перевязанная рука.

— Ты знала, что имя запустит команду.

— Знала.

— Значит, это ты его убила.

— Если человек сорок лет носит в голове заряженный пистолет, виноват тот, кто нажал на спуск, или тот, кто его туда положил?

— Ты нажала.

— Чтобы спасти себя.

— Водитель был невиновен.

— Невиновные всегда лежат ближе к тому, кто получил команду.

Ратников надел на неё новые наручники и посадил в свою машину. Абреков хотел вызвать подкрепление, но Герман отказался ждать. До квартиры оставалось меньше десяти минут, а камера показывала, что Вера уже достала руки из-под стола. На запястьях были глубокие разрезы. Кровь капала в миску, и девочка время от времени помешивала её ножом.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Ратников через телефон.

— Мама сказала, что тебе нужна моя кровь.

— Остановись. Прижми полотенце к рукам.

— Ты просил не останавливаться, пока миска не наполнится.

— Это был не я.

— Голос твой.

— Голос можно подделать.

Девочка задумалась.

— Тогда скажи то, что знаем только мы.

Герман молчал.

— Не знаешь?

— Я тебя не помню.

— Значит, врачи говорили правду.

Она сделала новый разрез.

— Вера, послушай меня. Даже если я забыл тебя, ты не должна умирать, чтобы заставить меня вспомнить.

— Почему?

— Потому что отец не требует у ребёнка доказательств кровью.

Девочка подняла лицо. В её глазах впервые появилось сомнение.

— А чем требует?

Ратников не нашёл ответа. Он помнил собственного отца, который требовал послушания, молчания и готовности причинить боль другому. Детство научило Германа распознавать плохого отца, но не объяснило, каким должен быть хороший.

— Ничем, — сказал он. — Ребёнок не обязан заслуживать право быть любимым.

Нож выпал из руки Веры. Она заплакала беззвучно, сжав окровавленные запястья. Из коридора вышла женщина. Сначала в камере показалась тень, затем белый халат и босые ноги. Лицо было закрыто хирургической маской. Женщина подошла к девочке, подняла нож и сказала:

— Папа снова тебя обманывает.

Ратников узнал голос. Он принадлежал Агнии. Герман немедленно связался с секционной. Настоящая Агния ответила после третьего вызова. За её спиной работали медики, выводившие детей из наркоза.

— Где ты? — спросил он.

— В морге. Что случилось?

— В моей квартире женщина говорит твоим голосом.

Агния побледнела.

— Покажи.

Он перевёл изображение. Женщина в маске держала Веру за волосы и подносила нож к её горлу.

— Это не я.

— Я вижу.

— Но халат мой. На кармане разрыв. Он появился, когда я вытаскивала Мишу из стены.

— Кто мог забрать одежду?

— В отделе я переодевалась. Старый халат остался в комнате осмотра.

— Значит, женщина была внутри здания.

— Или мужчина. Телосложение под халатом не разобрать.

Человек на экране снял маску. Лицо действительно принадлежало Агнии. Различий почти не было: та же линия скул, родинка возле губ, светлые глаза. Только волосы оказались короче и на несколько тонов темнее. Настоящая Агния смотрела на своё второе лицо и не могла заговорить.

— Ты знаешь её? — спросил Герман.

— Нет.

Женщина в квартире услышала вопрос через телефон.

— Она знает. Просто не помнит.

— Кто вы?

— Шестая Агния.

— Что это значит?

— Зарубин создавал серии. Германов было девять, Миш — двенадцать, Андреев — семеро. Агний получилось шесть. Первые пять не подошли.

Настоящая Агния схватилась за край стола.

— У меня есть родители. Детские фотографии, школа, медицинские документы.

— У всех нас есть.

— Я родилась за десять лет до начала программы.

— Твоё тело — да. Агния появилась позже.

Женщина в квартире разрезала собственную ладонь и провела кровью по лицу Веры.

— Она моя дочь, — сказала она. — И твоя.

Ратников не сразу понял, к кому обращены последние слова.

— Объясните.

— Вера родилась в лаборатории «Нейрон». Для неё использовали материал двух субъектов, лучше остальных сопротивлявшихся внушению. Твой и Агнии.

Настоящая Агния опустилась на стул.

— У меня никогда не брали яйцеклетки.

— В двадцать три года тебя оперировали после разрыва кисты.

Агния молчала. По её лицу Ратников понял, что операция действительно была.

— Кто оперировал? — спросил он.

— Важин.

— Поэтому его фотография находилась в посылке.

— Нет, — ответила женщина из квартиры. — Фотографии показывали не будущих жертв. Они показывали родителей Первого.

— Почему тогда там были судья, священник и учительница?

— Родителями становятся не только те, кто даёт тело. Судья дала имя, священник — вину, учительница — язык, Важин — лицо. Каждый вложил часть, а потом решил, что отвечает только за свою.

— Чью часть дали мы?

Женщина посмотрела на Веру.

— Вы двое научили её сопротивляться. Поэтому ребёнка признали неудачным.

— Где её держали?

— В шестой комнате.

— В роддоме на Знаменской?

— Возвращайся домой, Герман. Она ждёт.

Связь прервалась. Камера погасла. Когда Ратников подъехал к дому, район уже оцепили. Он запретил штурмовать квартиру: неизвестная могла перерезать девочке горло или запустить скрытое устройство. Соседей вывели, электричество отключили, газ перекрыли. В подъезде пахло кровью. Первого убитого нашли у почтовых ящиков. Это был мужчина в форме электрика. Ему разрезали живот и набили рану детскими письмами. На конвертах стоял один адрес — квартира Ратникова. Все письма были написаны Верой.

«Папа, сегодня мне разрешили запомнить море». «Папа, мама Агния снова не пришла». «Папа, я хорошо перенесла операцию и не плакала». «Папа, если я стану другой девочкой, ты меня узнаешь?» Последнее письмо было датировано три года назад. На втором этаже лежала женщина из соседней квартиры. Её руки прибили к полу кухонными ножами, но она оставалась жива. Ратников узнал пенсионерку, которая часто жаловалась на шум и оставляла у его двери пакеты с мусором.

— Кто прошёл наверх? — спросил он.

— Вы.

— Посмотрите внимательнее.

Женщина прищурилась.

— Лицо ваше. Только моложе. Он поздоровался и назвал меня по имени. Сказал, что забыл ключи.

— С ним была женщина?

— Потом пришла врач. Я хотела позвонить вам, а она ударила меня. Они спорили.

— О чём?

— Мужчина хотел убить девочку. Врач не позволяла.

— Куда он ушёл?

— В вашу квартиру.

На третьем этаже кровь текла из-под двери семьи Волковых. Внутри нашли супругов и взрослого сына. Их посадили перед телевизором и заставили смотреть домашние записи Ратникова. После этого отцу перерезали горло, мать задушили проводом, а сына прибили к креслу и оставили в живых. На его груди вырезали:

«СОСЕДИ ЗНАЮТ, КЕМ ТЫ БЫЛ».

— Что вы видели на записи? — спросил Герман.

Молодой мужчина говорил с трудом. Губы ему прокололи толстой нитью, но не сшили полностью.

— Вас… с детьми.

— Где?

— В подвале. Вы их били.

— Что ещё?

— Один мальчик называл вас братом. Потом вы надели белый халат и начали делать уколы.

— Это был я?

— Лицо ваше.

Ратников вспомнил слова матери: Германов было девять. Если Зарубин создавал не только психологические копии, но и хирургически изменял лица, любая запись могла показывать человека, похожего на него. Вина становилась не следствием поступка, а инструментом управления: достаточно было предъявить изображение, чтобы заставить следователя сомневаться в собственной биографии.

Возле квартиры стояла детская обувь. Маленькие белые туфли были наполнены кровью. На двери кто-то оставил отпечаток ладони и провёл от него линию к замочной скважине.

Ратников вставил ключ.

— Я войду один, — сказал он Абрекову.

— Исключено.

— Она ждёт меня. Увидит группу — убьёт ребёнка.

— У вас дома человек с вашим лицом.

— Поэтому ты останешься снаружи. Если выйдут двое, стреляй в того, кто не назовёт последнюю фразу отца.

— Какую?

Герман посмотрел на него.

— Её он сказал мне перед смертью. Настоящий я ответит.

— А если второй знает?

— Тогда стреляй в обоих.

Он открыл дверь. В квартире было темно. Кровь покрывала пол прихожей тонким слоем, но тел не было видно. На стенах висели фотографии, которых раньше не существовало: Герман держал младенца, Агния стояла возле детской кровати, Вера делала первые шаги. Снимки выглядели убедительно, хотя Ратников точно знал, что никогда не присутствовал в этих местах. Из кухни раздался голос:

— Сними оружие, папа.

Он положил пистолет на пол и прошёл дальше. Вера сидела за столом. Запястья были перевязаны полотенцами, лицо оставалось бледным, но кровотечение остановили. Рядом стояла женщина с лицом Агнии. Она держала руку на плече девочки, другой сжимала нож. Напротив них сидел мужчина. У него было лицо молодого Ратникова. Так Герман выглядел лет в тридцать: короткие волосы, прямая спина, тонкий шрам возле подбородка. Даже одежду подобрали похожую на ту, которую он носил в начале службы. Отличались только глаза. В них не было напряжения человека, привыкшего искать опасность. Незнакомец смотрел спокойно, почти ласково.

— Наконец-то семья собралась, — сказал он.

— Ты Николай?

— Иногда.

— Ты Первый?

— Иногда.

— Кто девочка?

— Вера Ратникова.

— Я не её отец.

— Отцовство не определяется памятью.

— И лабораторией тоже.

Мужчина улыбнулся.

— Ты уже защищаешь её. Значит, определилось быстрее, чем я рассчитывал.

— Отпусти ребёнка.

— Она свободна. Спроси.

Ратников посмотрел на Веру.

— Ты можешь встать и подойти ко мне?

Девочка перевела взгляд на мужчину. Тот кивнул. Вера поднялась, но женщина с лицом Агнии удержала её за плечо.

— Она останется с матерью.

— Вы ей не мать.

— Я носила её.

Настоящая Агния слушала разговор через скрытый микрофон в одежде Ратникова. В наушнике послышалось её дыхание.

— Спроси про роды, — сказала она.

Герман повторил вопрос.

Женщина положила ладонь на живот.

— Мне ввели эмбрион. Вера родилась на тридцать четвёртой неделе. Два месяца не могла дышать самостоятельно. Важин сказал, что она умрёт, но девочка выжила.

— Почему вы похожи на Агнию?

— Потому что меня готовили заменить её. Лицо изменили, голос поставили, биографию записали. Но в последнюю минуту Первый решил, что настоящая Агния полезнее внутри отдела.

— Как вас звали раньше?

Женщина растерялась.

— Агния.

— До операции.

— У меня не было другого имени.

— Было. Они заставили забыть.

— Замолчи.

— Вы не мать Веры. Вы ещё один ребёнок, которому дали готовую жизнь.

Она сильнее сжала нож. Мужчина с лицом Ратникова смотрел на неё с интересом, не вмешиваясь. Герман понял, что именно этого он и добивался: семья являлась не союзом, а очередным опытом. Каждому дали роль и наблюдали, кто первым откажется от неё.

— Что случится, если вы вспомните прежнее имя? — спросил Ратников.

— Я потеряю дочь.

— Вера останется Верой.

— Она знает меня как Агнию.

— Ребёнку нужна не Агния. Ему нужен человек, который не отдаст его обратно в лабораторию.

Женщина заплакала. Рука с ножом опустилась. Мужчина напротив перестал улыбаться.

— Не слушай его. Он пришёл забрать Веру.

— Я пришёл вывести её отсюда.

— Куда? В отдел? В больницу? К врачам, которые снова откроют ей голову?

— Я не позволю.

— Ты уже однажды позволил.

— Когда?

— В день её рождения.

Незнакомец достал телефон и включил запись. На экране Ратников стоял возле операционного стола, на котором лежал новорождённый ребёнок. Рядом находились Важин и Зарубин. Герман держал ручку и подписывал документ.

— Это не я.

— Лицо твоё, голос твой, подпись твоя.

— Германов было девять.

— Правильно. Но только один из них работал следователем и имел доступ к программе защиты свидетелей.

— Что я подписал?

— Новый акт о смерти Веры.

В записи молодой Ратников произнёс:

— Ребёнок умер при рождении. Тело передано для медицинского исследования. Мать не установлена.

Герман услышал собственный голос и почувствовал, как внутри открывается пустота. Он мог назвать запись подделкой, но рука на экране поставила подпись тем же движением, которым он расписывался до сих пор. Вера смотрела на него.

— Ты знал, что я жива?

— Не помню.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

— Ты отдал меня?

— Если на записи действительно я — значит, отдал.

Девочка опустила голову. Мужчина положил перед ней нож.

— Теперь ты знаешь, кто виноват.

Женщина с лицом Агнии отступила к стене. Вера взяла нож обеими руками. Она была слишком слаба после кровопотери, лезвие дрожало, но взгляд оставался осмысленным.

— Ты убил меня до того, как я научилась говорить, — сказала она.

— На бумаге.

— Для всех остальных этого хватило.

— Да.

— Почему я должна тебе верить?

— Не должна.

Ратников подошёл ближе и опустился перед ней на колени.

— Если хочешь ударить, я не стану защищаться. Но сначала выйдем отсюда. Ты можешь ненавидеть меня живой. Это честнее, чем умереть по приказу человека, который всю твою жизнь объяснял, кого ты должна любить и кого убить.

Мужчина с молодым лицом Германа поднялся.

— Не смей отнимать у неё выбор.

— Ты дал ей только нож и виновного. Это не выбор.

— Так работает правосудие.

— Нет. Так работает месть.

— Разница в том, кто пишет приговор.

— Разница в том, что после правосудия человек не обязан становиться похожим на своего мучителя.

Вера продолжала держать нож. По перевязкам на запястьях снова пошла кровь.

— Если ты мой отец, скажи, что мне делать.

— Не знаю.

— Отец должен знать.

— Плохой всегда знает. Хороший иногда честно признаёт, что не имеет права решать за ребёнка.

Она посмотрела на мужчину с лицом Ратникова, потом на женщину, которую называла матерью. Никто не приблизился. Вера положила нож на стол. Мужчина ударил её раньше, чем Герман успел подняться. Ладонь пришлась по виску, ребёнок упал, ударившись головой о край стула. Женщина с лицом Агнии закричала и бросилась на него. Он встретил её ножом, вошедшим под рёбра, повернул лезвие и оттолкнул. Кровь хлынула на белый халат.

Ратников врезался в незнакомца всем телом. Они упали на стол, разбили миску, кровь разлилась по полу. Мужчина дрался так же, как Герман: закрывал левый бок, бил коротко, не расходуя силы, пытался захватить кисть и повредить большой палец. Каждое движение было знакомым, словно Ратников боролся не с двойником, а с собственной памятью о сотнях задержаний. Незнакомец ударил его головой в лицо. Хрустнул нос, кровь залила губы. Герман перехватил руку с ножом, вывернул и прижал к столу.

— Последняя фраза отца, — сказал он.

Мужчина улыбнулся окровавленным ртом.

— «Не верь, если она попросит спасти».

Это были те самые слова. Ратников на мгновение ослабил хватку. Двойник вырвался, ударил ножом, но лезвие скользнуло по рёбрам. Герман отступил и понял, что проверка бесполезна. Незнакомец знал разговор возле умирающего Андрея Георгиевича. Значит, либо находился в актовом зале, либо получил запись непосредственно из памяти свидетеля. Дверь распахнулась. Абреков увидел двух Ратниковых и поднял пистолет.

— Не двигаться!

Оба мужчины замерли.

— Кто настоящий?

Незнакомец указал на Германа.

— Он Первый. Я пытался спасти девочку.

— Последняя фраза Андрея Георгиевича?

Они ответили одновременно:

— Не верь, если она попросит спасти.

Абреков переводил ствол с одного на другого. Внешне мужчины отличались возрастом, но после всего увиденного это ничего не доказывало. Настоящий Ратников мог быть хирургически изменён, а двойник — носить его прежнее лицо. Женщина с лицом Агнии лежала у стены, зажимая рану. Она подняла окровавленную руку и указала на молодого.

— Он…

Незнакомец метнул нож. Лезвие вошло ей в горло. Кровь ударила на стену, женщина захрипела, пытаясь удержать воздух, и через несколько секунд обмякла. Абреков выстрелил. Пуля попала двойнику в плечо, развернула его, но он успел схватить Веру и закрыться её телом. Второй рукой достал из-под рубашки маленький пульт.

— Если выстрелишь ещё раз, шестая комната закроется вместе с детьми.

— Отпусти девочку.

— Она принадлежит семье.

— У тебя нет семьи.

— Поэтому я создаю её из ваших.

Он попятился к окну. За стеклом, на крыше соседнего дома, стояли дети. Их было больше двадцати. У каждого в руках находился прозрачный пакет с кровью. Они выливали её на снег, рисуя огромный круг вокруг дома Ратникова.

— Что они делают? — спросил Герман.

— Возвращают кровь туда, откуда всё началось.

— При чём здесь мой дом?

— Ты жил над шестой комнатой девять лет и ни разу не спросил, почему в подвале нет доступа к старой части здания.

Ратников посмотрел на пол. Под слоем крови проступали линии, которых прежде не замечал. Доски были уложены поверх металлического люка. Мужчина нажал кнопку. Пол под кухонным столом разошёлся. Из глубины поднялся запах сырости, лекарств и разложившейся плоти. Под квартирой находилось помещение, освещённое жёлтыми лампами. Внизу стояли детские кровати, операционные столы и стеклянные шкафы с папками. На стене висела фотография молодого Андрея Георгиевича. Посреди комнаты, привязанный к креслу, сидел старик. Его лицо было изуродовано, грудь перевязана, одна нога отсутствовала, но Ратников узнал отца сразу. Не по внешности — по тому, как он держал голову, слегка наклонив её вправо, будто вслушивался в голос, звучавший только для него.

Настоящий Андрей Георгиевич был жив.

Старик поднял глаза и увидел сына.

— Герман, — прошептал он. — Не дай ему открыть архив.

Незнакомец засмеялся.

— Папа наконец выбрал, кого назвать сыном.

Из глубины шестой комнаты раздались металлические удары. Шкафы с документами начали открываться один за другим. На пол выпадали сотни детских историй болезни, свидетельств о смерти, актов усыновления и фотографий. Среди них находились документы людей, никогда не считавших себя участниками программы: полицейских, врачей, судей, учителей, военнослужащих. Первый создавал не убийц. Он создавал государство внутри государства, населённое людьми с чужими именами. Незнакомец прижал нож к горлу Веры и посмотрел на Ратникова.

— Спускайся, брат. Отец двадцать лет ждал, чтобы рассказать, кого из нас он принёс Зарубину первым.

Андрей Георгиевич поднял голову и прохрипел:

— Не слушай его, Герман. У меня никогда не было сына по имени Николай.

Мужчина с лицом Ратникова перестал улыбаться.

— Скажи правду, папа.

— Николай был не моим сыном.

— Скажи, чьим.

Старик посмотрел на женщину, лежавшую в крови возле стены. Она ещё дышала и пыталась зажать рану на горле.

— Её, — ответил Андрей Георгиевич. — Первого родила Агния.

Настоящая Агния услышала эти слова через микрофон. В морге упал металлический поднос.

— Этого не может быть, — произнесла она.

Андрей Георгиевич поднял глаза к камере, будто видел её сквозь стены и расстояние.

— Может. Потому что ты не та Агния, которую помнишь.

Вера закричала. Свет во всём доме погас. Из открывшейся комнаты снизу хлынула кровь — старая, густая, смешанная с водой и химическими растворами. Она быстро заполняла кухню, поднимаясь над обувью, унося фотографии и детские письма.

Двойник потянул Веру к люку. Ратников бросился за ними. Абреков выстрелил ещё раз, но пуля попала в лампу. В темноте Герман успел схватить девочку за руку. С другой стороны её удерживал человек с его лицом. Вера повисла над раскрытой шахтой, захлёбываясь криком. Внизу Андрей Георгиевич смотрел на сыновей и повторял одно слово:

— Отпусти.

Никто не понимал, к кому он обращается. Ратников тянул ребёнка к себе, чувствуя, как окровавленная ладонь выскальзывает из пальцев. Двойник держал её за другую руку и улыбался.

— Выбирай, Герман. Если спасёшь дочь, потеряешь отца. Если спустишься за правдой, девочка станет моей.

— Я не обязан выбирать из того, что ты предложил.

— Все так говорят перед первой потерей.

Ратников отпустил руку Веры. Девочка закричала и начала падать, но в тот же миг Абреков бросился на пол, перехватил её за одежду и вытащил из провала. Герман использовал секунду, ударил двойника в горло и столкнул вниз. Мужчина падал недолго. Он приземлился на металлический стол, перевернулся и сразу поднялся, будто заранее знал высоту. Андрей Георгиевич смотрел на него без страха. Двойник подошёл к старику.

— Теперь скажи, кто я.

— Никто.

— Неправильный ответ.

Он взял хирургическую пилу. Ратников спрыгнул в шестую комнату. Пила вошла Андрею Георгиевичу в плечо. Кровь брызнула на документы, стену и лицо двойника. Старик закричал, но незнакомец продолжал давить, пока зубцы не коснулись кости.

Герман ударил его сзади. Пила выпала. Мужчины столкнулись между операционными столами, ломая стойки и опрокидывая банки с препаратами. Двойник схватил стеклянный осколок и полоснул Ратникова по груди. Герман ответил ударом в висок, затем в живот, прижал противника к шкафу. Сверху Абреков кричал, что выводит Веру. Женщина с лицом Агнии ещё оставалась в кухне. Если её не поднять в ближайшие минуты, она истечёт кровью.

— Уходи за дочерью, — прохрипел Андрей Георгиевич.

— Я вернусь.

— Нет. Выслушай сейчас.

Герман удерживал двойника, но тот неожиданно перестал сопротивляться.

— Пусть говорит.

Старик с трудом поднял голову.

— Первого не было.

— Что?

— Зарубин придумал его, чтобы каждый участник боялся другого. Не существовало ребёнка, способного переходить из тела в тело. Были операции, препараты, подменённые документы и сотни людей, которым внушили одну общую легенду. Первый — это имя, которым они закрывали собственные преступления.

Двойник покачал головой.

— Ты снова лжёшь.

— Тебя зовут Павел Лавров. Твоя мать работала санитаркой. Зарубин изменил тебе лицо и дал память Николая.

— Я помню, как ты держал меня на руках.

— Это записали.

— Я помню голос матери.

— Его повторяли через динамик.

— Я помню Германову кровь на своей руке.

— Потому что ты был в подвале. Но ты не брат ему.

Лицо двойника изменилось. Впервые уверенность уступила месту детскому страху.

— Тогда кто я?

— Один из мальчиков, которых я не спас.

— Почему не спас?

Андрей Георгиевич закрыл глаза.

— Потому что спасал себя.

Павел отпустил Ратникова и подошёл к старику. В руке всё ещё находился осколок стекла.

— Посмотри на меня.

Андрей открыл глаза.

— Назови моё имя.

— Павел.

— Ещё раз.

— Павел Лавров.

— Кто моя мать?

— Анна Лаврова. Она умерла в подвале, когда попыталась тебя забрать.

— Кто убил?

Старик посмотрел на сына.

— Я.

Павел всадил осколок ему в грудь. Герман не успел остановить. Стекло вошло между рёбрами, Андрей Георгиевич дёрнулся, изо рта пошла кровь. Павел ударил снова, но Ратников перехватил руку и отбросил его к стене.

— Ты получил правду! — крикнул Герман.

— Нет. Он дал мне новое воспоминание.

— Он признался.

— Значит, захотел, чтобы я убил его. Даже сейчас он управляет нами.

Андрей Георгиевич закашлялся.

— Герман… архив…

Ратников прижал ладонь к ране.

— Молчи.

— В шкафу… чёрная папка. Там настоящее имя твоей матери.

— Я знаю, как её зовут.

Старик слабо покачал головой.

— Не знаешь.

Позади раздался щелчок. Павел открыл металлический шкаф и достал чёрную папку. Внутри лежала единственная фотография. Он посмотрел на неё, затем на Ратникова.

— Брат, тебе это не понравится.

— Положи папку.

— Твоя мать никогда не была пациенткой Зарубина.

— Кем она была?

Павел перевернул фотографию. На снимке молодая женщина стояла рядом с Фаддеем Зарубиным в операционной. На её халате была табличка: «Доктор Елизавета Ильина. Руководитель программы». Под фотографией находилась дата, сделанная за три года до рождения Германа. Павел засмеялся.

— Зарубин был техником. Твоя мать создала Первого.

Сверху послышался голос Веры:

— Папа, женщина умирает!

Герман посмотрел на окровавленного отца, на Павла с чёрной папкой и на лестницу, ведущую к ребёнку. Снова три жизни, три правды и необходимость выбрать одну. Но теперь он уже знал: вся программа строилась на том, что человеку оставляли только выбор между преступлениями. Ратников поднял Андрея Георгиевича на руки.

— Куда ты его несёшь? — спросил Павел.

— Наверх.

— Он убийца.

— Значит, будет жить и отвечать.

— А архив?

— Останется здесь.

Павел достал зажигалку.

— Нет. Архив запомнит меня правильно.

Он поднёс огонь к документам. Сработала противопожарная система, но из распылителей вместо воды хлынула кровь. Она обрушилась на людей, столы и папки, мгновенно пропитала одежду и залила пол. Лампы замигали. По комнате разнёсся голос матери Ратникова:

— Шестая комната открыта. Семья установлена. Отец найден. Мать названа. Дочь возвращена. Братья должны решить, кто из них выйдет.

Металлический люк начал закрываться. Герман держал на руках истекающего кровью отца. Павел стоял у шкафа с горящими документами. Сверху кричала Вера. До полного закрытия оставалось меньше минуты. Андрей Георгиевич прижал окровавленные губы к уху сына.

— Не спасай меня. Спаси доказательства.

— Замолчи.

— Если архив сгорит, всё начнётся снова.

— Я вытащу тебя и вернусь.

— Не успеешь.

Старик вырвался неожиданно сильно, упал на пол и захлопнул на своём запястье металлический браслет, прикреплённый к операционному столу.

— Что ты делаешь?

— Впервые выбираю не себя.

Ратников дёрнул цепь, но замок не поддался.

— Открой!

— Уходи, Герман.

— Я тебя не оставлю.

— Ты уже оставил меня умирать один раз. Второй ничего не изменит.

Павел смотрел на них, держа зажигалку над папками. Андрей Георгиевич повернулся к нему.

— Павел, если хочешь узнать, кем был до Зарубина, помоги Герману вынести архив.

— Почему я должен тебе верить?

— Не должен. Сделай это не ради меня.

Пламя коснулось первого документа. Павел смотрел, как огонь обугливает угол страницы, затем сжал зажигалку и погасил. Он схватил чёрную папку, вырвал из шкафа несколько ящиков и бросил их Ратникову.

— Поднимайся. Я понесу остальное.

— Отец остаётся.

— Он уже выбрал.

— Это не его решение.

Андрей Георгиевич улыбнулся кровавыми губами.

— Всё-таки мой сын.

Люк опускался. Ратников понял, что через несколько секунд проём станет слишком узким. Он взял два ящика, забрался на лестницу и остановился.

— Я вернусь.

— Тогда я постараюсь дождаться.

Павел поднялся следом. В последний момент он посмотрел вниз и бросил Андрею Георгиевичу ключ от браслета. Старик поймал его здоровой рукой. Люк закрылся. Снизу раздались три выстрела. Потом взрыв. Пол кухни поднялся, стены треснули, окна вылетели наружу. Ратников упал, прикрыв собой Веру. Абрекова отбросило к стене. Женщина с лицом Агнии исчезла под обломками. Из щелей повалил дым, смешанный с запахом крови и горелой бумаги. Герман попытался открыть люк, но тот оказался завален. Под полом больше не слышалось ни голоса отца, ни ударов. На улице завыли сирены. Одновременно по рации передали, что в городе удалось остановить одиннадцать детей. Семь семей были убиты полностью. Четверо детей погибли при задержании. Остальные исчезли. Вера лежала под Ратниковым и держала его за рубашку.

— Папа, это ты?

Он посмотрел на своё отражение в разбитом стекле. Рядом стоял Павел с таким же лицом, только моложе. Оба были покрыты кровью. Оба держали ящики с архивом. Оба знали последнюю фразу Андрея Георгиевича. Герман не знал, кого именно видит девочка.

— Да, — ответил он. — Это я.

Вера протянула руку. Она коснулась не его. Девочка обняла Павла.

— Я знала, что ты вернёшься.

Павел медленно поднял глаза на Ратникова. В них снова появилась прежняя уверенность.

— Теперь понимаешь, брат? — спросил он. — Ребёнок всегда узнаёт настоящего отца.

За спиной Германа раздался взводимый курок. Абреков стоял возле стены и целился в обоих мужчин.

— Никому не двигаться, — сказал он. — Пока мы не установим, кто из вас вышел из шестой комнаты.




                Глава 5. Третья кровь.




   Абреков держал на прицеле обоих мужчин, не обращая внимания на огонь, распространявшийся по квартире. Пламя поднялось по шторам, перекинулось на деревянную облицовку стены, дым быстро заполнил кухню, но выстрелить он не решался. Перед ним находились два Ратникова — один старше, с разбитым лицом и окровавленной рубашкой, другой моложе, раненный в плечо, однако сходство не ограничивалось внешностью. Они одинаково стояли, перенося вес на правую ногу, одинаково прикрывали корпус левым плечом и одинаково смотрели не на оружие, а на указательный палец стрелка, ожидая движения раньше выстрела.

Вера прижималась к Павлу. Девочка не испугалась пистолета, словно подобные сцены уже не раз разыгрывались перед ней. Только кровь на повязках становилась темнее. Она ослабела, ноги дрожали, но ребёнок продолжал закрывать молодого мужчину собственным телом.

— Отойди от него, — приказал Абреков.

— Он мой папа.

— Вера, отойди.

— Вы его убьёте.

— Никто не будет стрелять.

Девочка посмотрела на направленный пистолет.

— Врачи тоже так говорили.

Ратников медленно опустил ящик с архивом на пол.

— Абреков, выведи ребёнка. Потом разберёмся с нами.

— Ты первым отойдёшь к стене.

— Если хотел тебя убить, сделал бы это в темноте.

— Возможно, ты именно это и пытался сделать.

— Тогда почему ты жив?

— Потому что промахнулся.

Павел улыбнулся.

— Он не промахивается.

— Замолчи, — одновременно произнесли Ратников и Абреков.

Из коридора донёсся треск рушащихся перекрытий. Огонь уже отрезал выход через лестницу. Подъехавшие пожарные растягивали рукава, но воду пока не подали: трубы внутри дома были повреждены взрывом, а на нижних этажах оставались люди.

Абреков принял решение.

— Оба на пол. Лицом вниз. Руки за голову.

Ратников подчинился первым. Павел продолжал держать Веру за плечо.

— Девочка потеряла много крови.

— Поэтому отпусти её.

— Сначала опусти оружие.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

— А она не в том состоянии, чтобы ждать, пока ты убедишься в собственной правоте.

Вера пошатнулась. Павел подхватил её, но в этот момент Абреков шагнул вперёд, перехватил руку ребёнка и отдёрнул к себе. Павел мог сопротивляться, однако не стал. Он медленно опустился рядом с Ратниковым и положил руки на затылок.

Подошедшие сотрудники надели на обоих наручники. Веру передали медикам. Девочка тянулась к Павлу и называла его отцом, пока укол не подействовал и глаза не закрылись.

Пожарные вывели группу через соседнюю квартиру. Ратников и Павел шли рядом, скованные одной длинной цепью, чтобы никто не смог затеряться в дыму или поменяться одеждой. За ними несли ящики с архивом. Из шестой комнаты удалось спасти только часть документов: всё остальное оказалось под завалами или горело в подвале вместе с телами и оборудованием.

Во дворе Ратников увидел Агнию. Она приехала из морга сразу после звонка Абрекова и теперь стояла возле машины скорой помощи, где врачи обрабатывали раны Веры. Девочка лежала под кислородной маской. Рядом на носилках находилась женщина с лицом Агнии, которую вытащили из квартиры в последнюю минуту.

Нож прошёл через шею, но не перерезал сонную артерию. Лезвие вошло сбоку, повредило трахею и застряло возле позвоночника. Женщина была без сознания, однако оставалась жива.

Агния смотрела на собственное окровавленное лицо и не решалась приблизиться. Сходство оказалось ещё точнее, чем на экране. Незнакомка выглядела старше всего на несколько лет, имела такую же форму ушей, одинаковую линию роста волос и маленький шрам над левой бровью.

— Этот шрам у меня с детства, — сказала Агния.

— Откуда? — спросил Абреков.

— Упала с велосипеда в семь лет.

— Она могла получить такой же во время операции.

— Для чего повторять то, чего никто не видит?

Павел, стоявший между конвоирами, ответил:

— Чтобы она сама поверила.

Агния повернулась к нему.

— Кто эта женщина?

— Та, которая родила Веру.

— Имя.

— Спросите, когда очнётся.

— Ты знаешь.

— Я знаю, кем она себя считает. Это не то же самое.

Агния приблизилась к Павлу и ударила его по лицу. Конвоиры хотели вмешаться, но Абреков остановил их. Павел выпрямился, слизнул кровь с разбитой губы и посмотрел на неё без злости.

— Так же ты ударила её шестнадцать лет назад.

— Я никогда её не видела.

— Зато она помнит тебя.

— Что произошло шестнадцать лет назад?

— Вы встретились в палате после операции. Она лежала на соседней кровати с перевязанным лицом, а ты потребовала перевести тебя в другую комнату. Сказала врачу, что женщина смотрит на тебя твоими глазами.

Агния побледнела. Ратников заметил, как напряглись её пальцы.

— Ты помнишь эту палату? — спросил он.

— После наркоза были провалы. Я просыпалась, снова теряла сознание. Рядом действительно кто-то лежал, но лицо было закрыто бинтами.

— Ты говорила с ней?

— Не помню.

Павел усмехнулся.

— Главное слово программы.

Медики подняли носилки. Когда женщину повезли к машине, её рука свесилась, и Ратников увидел на запястье старую татуировку — маленькую цифру шесть.

На запястье Агнии была такая же отметина.

Она всегда называла её родимым пятном.

Обоих мужчин доставили не в отдел, а в защищённый корпус военного госпиталя. Ратников настоял, чтобы их поместили в разные комнаты, забрали одежду и не позволяли общаться ни с кем, кроме следственной группы. Даже фамилии на дверях не указывали. Одного записали как Субъекта А, второго — как Субъекта Б.

Обычная проверка личности не дала результата.

Отпечатки Субъекта А совпали с отпечатками Германа Ратникова в действующей полицейской базе. Отпечатки Субъекта Б совпали с его отпечатками в архиве военного училища и старых медицинских документах. Различия появились после тридцатилетнего возраста. Судя по записям, до этого момента оба человека имели одну биографию.

Анализ ДНК показал близкое родство, но не тождество. Мужчины могли быть родными братьями, отцом и сыном или результатом смешения биологических образцов. Более точный вывод требовал нескольких дней.

У Субъекта А на теле нашли двадцать три старых шрама, происхождение которых совпадало с фактами из жизни Ратникова: операция на аппендиксе, ранение при задержании, ожог на предплечье, перелом двух рёбер. У Субъекта Б имелись те же повреждения, но нанесённые хирургически. В некоторых местах рубцы сформировали на здоровой ткани, имитируя травмы, которых не было.

Однако на правой ладони Субъекта Б обнаружили настоящий старый порез. Такой же шрам имел Герман. Он появился в подвале, когда двенадцатилетний Ратников схватился за нож, вырванный у отца.

Оба мужчины помнили эту рану.

— Кто из вас получил её первым? — спросил Абреков.

Допрос проводили одновременно. Ратников и Павел находились в разных помещениях, вопросы слышали через наушники, а ответы выводились на два экрана.

— Я, — сказал Герман.

— Я, — ответил Павел.

— Расскажите, как это произошло.

Ратников описал жёлтый свет, мальчика на кровати, руку отца на своём плече и нож, которым должен был рассечь ребёнку предплечье. Он помнил, как перехватил лезвие, порезал ладонь и уронил оружие.

Павел рассказал то же самое, но добавил деталь:

— Кровь попала мальчику на лицо. Он слизнул её и сказал: «Теперь я знаю тебя изнутри».

Абреков посмотрел на Ратникова.

— Вы этого не помните?

— Нет.

— Значит, он присутствовал там.

— Или получил запись от того, кто присутствовал.

— Записи эпизода мы не нашли.

— Пока не нашли.

Лидия сидела между экранами и наблюдала не за содержанием ответов, а за реакциями мужчин. После школы она выглядела измождённой, на рукаве оставалась кровь убитой девочки, но уйти отдыхать отказалась.

— Назовите первое воспоминание, в котором нет вашего отца, — попросила она.

Ратников ответил не сразу.

— Мать ведёт меня через рынок. Мне года четыре. Я теряю варежку, она сердится, потом покупает яблоко и запрещает рассказывать отцу, что потратила деньги.

Павел закрыл глаза.

— Рынок. Красная варежка. Яблоко было кислым. Мать откусила первой и сказала, что сладкое.

— Какого цвета был её платок? — спросила Лидия.

— Серый, — ответил Герман.

— Зелёный, — сказал Павел.

— Что было потом?

— Мы поехали домой на трамвае, — продолжил Ратников. — Я уснул.

— Мы не вернулись домой, — возразил Павел. — Мать привела меня в клинику. Там был Зарубин.

Лидия остановила запись.

— Одно воспоминание разделяется в момент, когда ребёнку исполняется четыре года. До рынка они помнят одинаковую жизнь. После — разные события.

— Значит, подмена произошла в тот день, — сказал Абреков.

— Или тогда началось копирование памяти.

— Как можно передать ребёнку четыре года воспоминаний?

— Не полностью. Достаточно создать несколько опорных эпизодов и повторять их, пока человек сам не заполнит промежутки. Рынок, варежка, яблоко, голос матери. Всё остальное мозг построит вокруг.

— Кто тогда настоящий Герман?

Лидия посмотрела на мужчин.

— Возможно, оба. Один получил имя при рождении, другой — позже. Но прожитая жизнь не становится ненастоящей только потому, что началась с чужого воспоминания.

Абреков не принял этот ответ.

— Один из них возглавлял отдел и расследовал убийства. Второй похищал людей, участвовал в опытах и держал ребёнка с ножом у горла. Для меня разница существует.

— Тогда устанавливайте не имя, а поступки.

Герман слышал разговор через наушник.

— Начни с меня, — сказал он. — Проверь каждый приказ, который я отдавал с момента убийства Коростылёвых. Если Первый использовал отдел, следы останутся.

Павел рассмеялся на соседнем экране.

— Ты всё ещё думаешь, что управление требует преступных приказов. Иногда достаточно назначить правильного следователя.

— Кто назначил меня на дело?

— Андрей Георгиевич.

— Он не имел отношения к отделу.

— Официально.

— Где он сейчас?

Павел перестал улыбаться.

— Если успел воспользоваться ключом, вышел из шестой комнаты через нижний тоннель.

— Три выстрела и взрыв были инсценировкой?

— Возможно.

— Ты бросил ему ключ намеренно.

— Хотел, чтобы он жил и рассказал остальное.

— Тогда зачем ударил ножом?

— Хотел, чтобы умер до того, как расскажет.

— Определись.

— Оба желания были моими. Зарубин не учил выбирать одно. Он учил позволять двум противоположным командам существовать одновременно. Так человеком легче управлять: какое бы действие он ни совершил, одна половина сознания считает его правильным, другая наказывает виной.

Лидия внимательно посмотрела на Павла.

— Кто отдал вам приказ привести Веру в квартиру?

— Женщина, называвшая себя Агнией.

— Та, которую нашли раненой?

— Нет.

— Тогда кто?

— Настоящая.

В комнате наблюдения все повернулись к Агнии. Она стояла возле окна, обхватив себя руками.

— Я была в отделе.

— Он говорит не о вас, — сказала Лидия.

— Сколько их ещё?

— В серии было шесть. Найденная женщина носит цифру шесть. Вы — какую?

Агния не ответила. Абреков подошёл и взял её за запястье. Отметина, похожая на родимое пятно, под увеличением действительно оказалась старой татуировкой. Цифра была не шесть. Это была перевёрнутая девятка.

— Почему вы скрывали? — спросил он.

— Я не знала, что это цифра.

— Павел сказал, что Агний было шесть.

— Значит, он снова солгал.

Из комнаты допроса донёсся его голос:

— Я сказал, что получилось шесть. Не сказал, сколько начали.

Агния закрыла глаза.

— Девятая.

— Или первая, — произнесла Лидия. — Если знак читался с другой стороны, когда вас держали перед зеркалом.

Первый ящик архива вскрыли в присутствии прокурора и двух независимых понятых. Внутри находились истории болезни детей, проходивших через программу Зарубина. Вместо фамилий использовались названия ролей: Герман, Агния, Илья, Андрей, Миша. У каждой серии был порядковый номер и перечень функций. Серия «Герман» отвечала за преследование. Серия «Агния» — за сохранение тела. Серия «Илья» — за передачу бреда. Серия «Андрей» — за управление. Серия «Миша» — за хранение памяти жертв. В отдельной папке содержалась серия «Вера».

Её функция была указана одним словом: «ПРИВЯЗАННОСТЬ». Детей этой серии помещали в семьи участников программы, заставляя взрослых испытывать родительские чувства к ребёнку, чья биография постоянно менялась. Затем Веру забирали и сообщали, что она погибла. Реакцию человека фиксировали, память корректировали, ребёнка возвращали под другим именем. Некоторые участники узнавали её, другие принимали за чужую. Целью опыта было определить, сохраняется ли любовь после уничтожения памяти. В нижней части листа находилась запись Зарубина: «Субъект Г-7 демонстрирует устойчивую привязанность без узнавания. Рекомендуется использовать как отца финальной Веры».

— Г-7 — это кто? — спросил Абреков.

Лидия перелистнула таблицу. Страница с соответствием номеров и имён отсутствовала. Второй ящик оказался заполнен фотографиями. На них разные мужчины с лицом Ратникова держали разных девочек, называвшихся Верой. Возраст мужчин, одежда и места менялись, но сцены повторялись: кормление, прогулка, больничная палата, день рождения, прощание возле закрытой двери. На последней фотографии Герман стоял рядом с Верой из своей квартиры. Снимок сделали два часа назад, когда он держал девочку над открытым люком. Фотограф находился внутри шестой комнаты.

— Там был ещё кто-то, — сказал Абреков.

— Кроме Павла и Андрея Георгиевича?

— Камера направлена снизу. Мы нашли только оборудование и тела. Значит, фотограф ушёл через тоннель вместе со стариком или остался под завалами.

— Проверьте кровь на месте взрыва.

Эксперты уже собрали образцы. Первые результаты поступили через двадцать минут. В квартире и шестой комнате нашли кровь Ратникова, Павла, Веры, раненой женщины, Андрея Георгиевича и ещё одного человека. Третья мужская кровь по генетическим признакам принадлежала близкому родственнику Германа. На старой фотографии из архива стояли девять мальчиков серии «Герман». Двое были зачёркнуты. Под лицом третьего значилось: «Г-1. БИОЛОГИЧЕСКИЙ ОБРАЗЕЦ. НЕ АКТИВИРОВАН». Мальчик был похож на Ратникова сильнее, чем Павел.

— Значит, из шестой комнаты вышли трое, — сказал Абреков.

— Или третий вошёл после нас.

— Кто он?

Лидия достала из ящика тонкую папку. Внутри лежало свидетельство о рождении, выданное за год до появления Германа. Имя ребёнка — Николай Андреевич Ратников. Имя матери — Елизавета Фаддеевна Ильина. Графа «отец» была пуста. К документу приложили фотографию женщины с Зарубиным. На обороте рукой Андрея Георгиевича было написано: «Ребёнок не мой. Елизавета утверждает, что отец — Фаддей. Оставить в программе. Герману не сообщать».

— Николай действительно существовал, — сказала Лидия. — Но он не брат Германа по отцу. Он сын Зарубина и матери Ратникова.

— Где он сейчас?

Ответ находился на следующем листе. «Субъект Н. выведен из программы в возрасте тридцати двух лет. Новая личность: Фаддей Зарубин». Абреков перечитал запись дважды.

— Доктор, которого мы считали Зарубиным…

— Мог быть его сыном, — закончила Лидия. — Настоящий Фаддей передал ему не только имя, но и собственное лицо.

— Тогда кто умер в лечебном корпусе?

— Николай. Или один из следующих носителей.

— А настоящий Зарубин?

— Если был жив на момент замены, мог получить другое имя.

Ратников слушал через наушник.

— Андрей Георгиевич, — сказал он.

В комнате наблюдения наступила тишина.

— Что? — спросил Абреков.

— Если отец руководил охраной программы, он имел доступ ко всем операциям и документам. Зарубин мог заменить его так же, как остальных. Человек, которого я называл отцом, мог быть Фаддеем.

— А настоящий Андрей?

— Оставался в программе под другим лицом.

Павел засмеялся.

— Наконец-то ты открыл правильную дверь.

Абреков вошёл к нему.

— Кто находился в кресле под квартирой?

— Мужчина, которого Герман считает отцом.

— Это был Зарубин?

— Он сам уже не знал.

— Кто третий вышел из комнаты?

Павел посмотрел в одностороннее стекло, будто видел Ратникова.

— Тот, кто ни разу не менял лица.

— Имя.

— Герман.

Абреков ударил ладонью по столу.

— Здесь уже двое с этим именем!

— Теперь трое.

— Где он?

— Забрал сердце из тела Николая и ушёл по нижнему тоннелю.

— Зачем ему сердце?

— В нём адреса оставшихся детей.

— Адреса уже получены.

— Вы получили двадцать восемь. В программе было двадцать девять Вер.

Абреков замер.

— Где последняя?

Павел посмотрел в сторону медицинского корпуса.

— Вы сами привезли её в госпиталь.

Вера лежала в отдельной палате под охраной. Кровопотерю восполнили, раны на запястьях обработали и зашили. Девочка спала после наркоза. Возле двери находились двое сотрудников, ещё один дежурил у окна снаружи.

Когда группа вошла, охранники стояли на своих местах. Никто не слышал шума, не видел посторонних и не покидал коридор. Вера исчезла. Под одеялом лежала другая девочка, примерно того же возраста. Её лицо обмотали бинтами, руки привязали к кровати, а на груди вырезали цифру двадцать девять. Кровь пропитала простыню и стекала на пол. Агния сорвала бинты. У ребёнка не было глаз.

Вместо них в глазницы вставили маленькие объективы. От них под кожу уходили провода, соединённые с устройством на затылке. Камеры продолжали работать, передавая изображение тому, кто забрал Веру.

Девочка пришла в сознание и открыла рот. Язык был на месте, но голосовые связки повреждены. Она пыталась произнести слово, однако из горла выходил только воздух. Лидия дала ей планшет.

— Напиши имя.

Девочка долго держала стилус, затем вывела: «ВЕРА».

— Какой номер?

Она написала: «ПЕРВАЯ».

— Кто тебя привёз?

«ПАПА».

— Как его зовут?

Рука ребёнка задрожала. На экране появились буквы: «ГЕРМАН РАТНИКОВ».

— Который из них?

Девочка нарисовала лицо без возраста, затем перечеркнула его.

«ТОТ, У КОГО НЕТ КОПИИ».

— Где он сейчас?

Объективы в её глазницах повернулись сами. Девочка заплакала, чувствуя движение механизмов внутри головы. На планшете появилась новая строка. Её написала не она — текст поступил извне: «ВЕРА ВОЗВРАЩАЕТСЯ К МАТЕРИ». Агния посмотрела на женщину со своим лицом, которую только что привезли в операционную. Если Веру похитили, целью могла стать не неизвестная лаборатория, а эта раненая пациентка. Они побежали в хирургический блок. Возле операционной лежали двое медиков. Одному перерезали бедренную артерию, второй был ещё жив, но руки отсекли по запястья и положили ему на грудь. Дверь операционной заперли. Изнутри работала пила. Агния ударила по стеклу.

— Откройте!

Пила замолчала. Через несколько секунд дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина в хирургической маске. По росту и телосложению он походил на Ратникова, но лицо скрывалось. В руке он держал человеческое сердце. За его спиной на двух столах лежали Вера и женщина с лицом Агнии. Их кровеносные системы были соединены трубками. Кровь ребёнка переливалась матери, а кровь женщины уходила в прозрачный резервуар.

— Положите сердце, — приказал Абреков.

Мужчина снял маску. Это был Герман Ратников. Не молодой Павел и не тот, кого сотрудники знали как начальника отдела. Третий выглядел старше обоих. Седые волосы, глубокие морщины, старый ожог на левой половине лица. Но глаза, голос и манера держать голову принадлежали тому же человеку.

— Опоздали, — сказал он. — Девятая Агния вспомнила первую Веру.

Настоящая Агния посмотрела на него.

— Кто вы?

— Тот, кого Зарубин создал раньше остальных Германов.

— Г-1?

— Нет. Германом был он.

Старик указал на сердце.

— Это принадлежало первому ребёнку. Все остальные получили его память.

— Чьё это сердце?

— Твоего сына.

Агния пошатнулась.

— У меня не было сына.

— Был. Ты родила его в шестнадцать лет, после чего тебе стёрли память и вернули в семью. Ребёнка назвали Германом.

— Почему?

— Елизавета Ильина считала, что имя должно повторяться, пока один из носителей не научится сопротивляться.

— Кто был отцом?

Старик посмотрел на Субъекта А, которого привели в коридор под охраной.

— Он.

Ратников не отвёл глаз.

— Когда?

— До того, как стал тем Германом, которого помнит.

— Мне было бы…

— Шестнадцать. Тебя и Агнию держали в соседних палатах. Первые дети программы рождались не в лаборатории. Их рожали другие дети.

Агния закрыла рот ладонью. Старик поднял сердце.

— Ваш сын прожил девять лет. Важин извлёк сердце после смерти, но часть нервной ткани сохранили. С его памяти началась серия Германов. Один стал следователем. Другой — Павлом. Третий носил лицо твоего отца. Каждый считает себя исходным, потому что каждому дали боль мальчика, которого убили первым.

— Зачем вы принесли сердце сюда? — спросил Абреков.

— Чтобы вернуть его матери.

— Положите на стол.

— Если остановится последнее сердце, все адреса исчезнут.

— Дети уже найдены.

— Не все.

Он нажал пальцем на небольшой электрод. Сердце сократилось, выплеснув кровь на пол. В разных палатах госпиталя одновременно закричали дети. Система наблюдения показала, как одиннадцать спасённых школьников, привезённых после городских нападений, сорвали датчики, напали на врачей и двинулись к хирургическому блоку. Охранники пытались остановить их, но дети не чувствовали боли. Один продолжал идти после выстрела в живот, другой полз с перебитыми ногами, оставляя за собой широкий кровавый след.

— Они идут за сердцем, — сказал старик. — Каждый помнит, что оно принадлежит ему.

Вера на операционном столе открыла глаза.

— Папа, — прошептала она.

Три мужчины откликнулись одновременно. Ратников в коридоре. Павел в комнате допроса, услышавший голос через внутреннюю связь. Старик с сердцем в руке. Девочка посмотрела на каждого через включённые камеры и заплакала.

— Я не знаю, кто из вас настоящий.

Старик улыбнулся.

— Поэтому настоящим станет тот, кто убьёт остальных.

Дети ворвались в хирургический коридор. Они были ранены, покрыты своей и чужой кровью, некоторые держали скальпели, стойки капельниц и осколки разбитых дверей. Врачи отступали, охрана ждала приказа стрелять. Абреков направил оружие на старика.

— Остановите их!

— Я ими не управляю.

— Тогда кто?

— Сердце.

— Это кусок мышцы.

— Скажите им.

Первый ребёнок бросился на сотрудника охраны. Выстрел вошёл в грудь, но мальчик успел вонзить осколок в шею полицейского. Кровь ударила на стену. Следом пришли остальные. Коридор заполнился криками, стрельбой и грохотом металлических стоек. Дети падали, поднимались, цеплялись за ноги, кусали руки и повторяли одно слово:

— Моё.

Старик поднял сердце над головой. Все замерли. Даже раненые перестали стонать.

— Вот ваш Первый, — сказал он. — Не человек, не имя и не программа. Кусок мёртвой плоти, которому вы позволили хранить свою жизнь.

Ратников шагнул в операционную.

— Отдай сердце.

— Зачем?

— Я уничтожу его.

— Тогда они потеряют последнюю общую память.

— Она и делает их рабами.

— Вместе с ней исчезнут имена погибших детей.

— Имена есть в архиве.

— Архив можно сжечь.

— Свидетелей уже слишком много.

— Свидетели умирают.

— Не все.

Ратников посмотрел на Веру, лежавшую рядом с женщиной, которую считала матерью. Девочка была жива. Агния стояла за его спиной. Павел находился под охраной, а Миша Коростылёв ждал в отделе. Первый больше не мог существовать только в одном теле или одной записи.

— Ты проиграл, — сказал Герман. — Потому что заставил слишком многих помнить.

Старик сжал сердце. В тот же миг выстрелил Абреков. Пуля раздробила кисть. Сердце выпало, ударилось о пол и покатилось по крови. Дети бросились к нему. Они давили друг друга, падали на раненых, царапали пол ногтями, пытаясь первыми коснуться органа. Ратников прыгнул в эту свалку, прикрыл сердце телом и схватил его обеими руками. Один ребёнок вонзил ему скальпель в плечо, другой укусил за ухо. Герман поднялся, прижал орган к груди и закричал:

— Это не ваше!

Дети продолжали тянуться.

— Ваши имена не находятся здесь! Ваша жизнь не принадлежит Зарубину! Никто из вас не обязан умирать за чужую память!

Они не слышали. Или слышали, но команда была сильнее. Старик поднял раненую руку и произнёс:

— Скажи код, Герман.

Ратников вспомнил две фразы из подвала: «Тебя нет. Я Герман Ратников». Если произнести их, дети остановятся, но вместе с внушённой личностью могут потерять себя. Он посмотрел на окровавленные лица.

— Вас звали иначе, — сказал Герман. — Я не знаю как. Но вы существовали до того, как вам дали чужие имена. Вспомните не слова. Вспомните, кто держал вас за руку до подвала.

Девочка возле стены начала плакать.

— Бабушка.

Другой мальчик опустил осколок.

— Меня звали Лёшей.

— Меня — Тимуром, — сказал третий.

Имена возникали одно за другим. Не у всех, не сразу, иногда ошибочно, но общий ритм разрушался. Дети перестали двигаться как единое тело. Один сел на пол, другой пополз к убитому охраннику и попытался зажать ему рану. Девочка, державшая скальпель, увидела кровь на собственных руках и закричала. Старик смотрел на них с ненавистью.

— Ты лишил их Первого.

— Нет. Вернул им право не быть им.

Ратников положил сердце в металлический лоток. Старик отступил к операционному столу и схватил Веру за шею. В его повреждённой руке появился небольшой нож.

— Тогда выбери последнюю.

Герман не успел приблизиться. Женщина с лицом Агнии открыла глаза. Несмотря на рану и перелитую кровь, она поднялась, обхватила старика сзади и прижала к себе. Лезвие вошло ей в грудь, но она удержала его руку.

— Забери дочь, — прохрипела она настоящей Агнии.

Агния сняла Веру со стола. Старик ударил женщину ещё раз. Она не отпустила. Они упали вместе, опрокинув аппарат. Провода натянулись, резервуар разбился, кровь разлилась по операционной. Абреков подбежал и выстрелил старику в голову. Пуля прошла навылет и вошла женщине в лицо. Оба тела обмякли. Агния стояла с Верой на руках и смотрела на человека, носившего её внешность. Половина лица была разрушена, но оставшаяся часть сохраняла спокойное выражение. Умирая, незнакомка впервые сделала то, чего не требовала программа: отдала жизнь не за имя, не за команду и не за Первого, а за ребёнка. Вера коснулась её руки.

— Мама?

Женщина уже не могла ответить. После перестрелки госпиталь закрыли. Раненых распределили по разным корпусам, детей ввели в медикаментозный сон. Сердце поместили в защищённый контейнер. В нём действительно находился имплантированный накопитель, но извлечь данные без разрушения ткани пока не удалось. Тело старика не совпало ни с одним известным участником программы. Его лицо не было хирургической маской. Черты сформировались естественно, а ДНК показала близкое родство с Ратниковым и Зарубиным. Он мог быть Николаем. Первым биологическим носителем. Или ещё одним человеком, в которого собрали чужое происхождение. Павла перевели в подземную камеру. Когда ему сообщили о смерти старика, он спросил только, сохранилось ли сердце.

— Зачем оно вам? — спросила Лидия.

— Оно знает, кто я.

— Сердце ничего не знает.

— Тогда почему вы его охраняете?

Ответить она не смогла. Вера осталась с Агнией. Девочка называла её мамой, но каждый раз после этого спрашивала, настоящая ли она. Агния отвечала одинаково:

— Я та, которая сейчас рядом.

Ратникова зашили и оставили под наблюдением. Ему запрещали вставать, однако ночью он пришёл в помещение, где разбирали спасённый архив. На столе лежали обгоревшие папки, фотографии и списки детей. Абреков сидел над документами один.

— Нашли Г-7? — спросил Герман.

— Пока нет.

— А Г-1?

— Есть только медицинская карта без фотографии. Первый субъект серии «Герман» умер в девять лет. Сердце изъято Важиным.

— Значит, старик говорил правду.

— Частично.

Абреков протянул лист. В карте было указано имя ребёнка: Герман Фаддеевич Ильин. Мать — Елизавета Ильина. Отец — Фаддей Зарубин.

— Он не мой сын и не сын Агнии, — сказал Ратников.

— Возможно, в документах снова ложь.

— Но это объясняет, почему сердце использовали как исходный материал. Первый Герман был сыном создателей программы.

— Есть ещё кое-что.

Абреков показал фотографию девяти мальчиков. На обороте под обозначением Г-7 находилось настоящее имя: Герман Андреевич Ратников.

— Вы были седьмым, — сказал он. — Тем, кого рекомендовали как отца финальной Веры.

— Я не помню её.

— Согласно журналу, вы встречались с ребёнком семь раз. После каждой встречи память очищали. Но Вера каждый раз узнавала вас.

— Почему?

— Здесь написано: «Субъект В-29 узнаёт Г-7 независимо от лица».

— Что это значит?

— Вам трижды меняли внешность перед встречей. Она всё равно называла вас отцом.

Ратников вспомнил, как девочка в квартире выбрала Павла, а не его.

— Сегодня она не узнала.

— Потому что рядом находился человек с вашей памятью. Возможно, для неё отцом является не тело, а определённая реакция, голос или способ поведения.

— Она выбрала того, кто похитил её.

— Дети часто тянутся к тому, кого научены бояться потерять.

На нижнем краю фотографии обнаружилась надпись, сделанная другим почерком: «ФИНАЛЬНАЯ ВЕРА НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЙ. В-29 — МАТЬ». Ратников перечитал строку.

— Если Вера из моей квартиры не В-29, тогда кто?

Абреков достал второй документ. В нём находилось заключение о родах. Пациентка В-29 родила девочку восемь лет назад. После родов её внешность изменили, память скорректировали и внедрили в отдел судебной психиатрии под именем Агнии.

— Вера — дочь В-29, — сказал Абреков. — Но В-29 не ребёнок. Это одна из женщин, которых мы называем Агнией.

— Которая?

— Анализ покажет.

— Где первая Вера из госпиталя? Девочка без глаз.

— Исчезла во время стрельбы.

— Как?

— Камеры отключились на сорок секунд. Когда свет вернулся, кровать была пуста. Охранник лежал под ней с перерезанным горлом.

В конце коридора раздался детский смех. Ратников и Абреков одновременно подняли оружие. На полу появились окровавленные следы босых ног. Они шли от вентиляционной шахты к комнате, где хранилось сердце. Возле двери лежали два убитых сотрудника. Одному выкололи глаза, другому вскрыли грудь. За бронированным стеклом контейнер оставался закрытым. Сердце лежало внутри. Рядом с ним сидела девочка без глаз. Объективы в её пустых глазницах медленно повернулись к Ратникову. В руках она держала вырезанное сердце охранника и пыталась подсоединить к нему провода от старого. На стекле кровью было написано: «ПЕРВЫЙ УМЕР. НУЖНО СДЕЛАТЬ НОВОГО». Девочка приложила ладонь к считывателю. Замок открылся. Доступ высшего уровня принадлежал Герману Ратникову. Абреков направил на него пистолет.

— Ваш отпечаток?

— Я не касался панели.

— Другого человека система не пропустила бы.

Девочка вошла в хранилище и закрыла дверь изнутри. На мониторе появилась запись, сделанная несколько минут назад. Ратников стоял возле её кровати, снимал фиксаторы и вкладывал в ладонь карту доступа. На записи он был одет в больничную рубашку, а на плече отсутствовала свежая рана. Это был не тот Герман, который находился рядом с Абрековым. И не Павел. Третий мужчина вышел из шестой комнаты раньше взрыва, переоделся в госпитале и всё это время оставался среди раненых. На экране он наклонился к девочке и сказал:

— Старое сердце скоро остановится. Возьми новое у человека, который первым наведёт оружие на Германа.

Девочка за стеклом посмотрела на Абрекова. Тот всё ещё держал Ратникова на прицеле. Она улыбнулась и подняла окровавленный скальпель. В тот же момент Абреков почувствовал боль в груди. Под рубашкой что-то задвигалось. На старой ране возле сердца проступила цифра: 6. Он успел посмотреть на Германа и произнести:

— Похоже, шестым был не город.

После этого упал. Девочка открыла дверь хранилища. Она шла за новым сердцем.




                Глава 6. Человек с чужим сердцем.




   Абреков упал на колени и обеими руками схватился за грудь. Под рубашкой продолжало что-то двигаться, растягивая кожу короткими толчками. Цифра шесть проступала всё отчётливее, словно её выжигали изнутри. Лицо Абрекова посерело, губы посинели, дыхание стало прерывистым.

Девочка без глаз вышла из хранилища. В правой руке она держала скальпель, в левой — сердце убитого охранника, от которого на пол тянулась густая кровавая нить. Объективы в глазницах поворачивались независимо друг от друга: один был направлен на Абрекова, второй следил за Ратниковым.

Герман встал между ребёнком и лежащим сотрудником.

— Остановись.

Девочка не отреагировала.

— Как тебя звали до Веры?

Её рука со скальпелем дрогнула.

— Вера.

— Это имя серии. Мне нужно твоё первое.

— Вера первая.

— Первой ты стала потом. Кто держал тебя за руку до больницы?

Девочка продолжала приближаться. Кровь из сердца стекала по пальцам и впитывалась в рукав больничной рубашки.

— Никто.

— Кто научил тебя ходить?

— Папа.

— Какой?

Объективы одновременно повернулись к Ратникову.

— Настоящий.

— Где он?

— Смотрит моими глазами.

Герман понял, что камеры передавали изображение неизвестному человеку. Девочка была не самостоятельным убийцей, а живым наблюдательным устройством. Тот, кто освободил её, видел коридор, Абрекова и каждое движение Ратникова.

— Ты не должна отдавать ему новое сердце.

— Старое умирает.

— Пусть умрёт.

— Тогда умрут все.

— Он сказал тебе это?

— Я помню.

— Ты повторяешь чужую ложь.

Девочка бросилась вперёд. Герман перехватил руку со скальпелем, но ребёнок не пытался ударить его. Она развернулась, упала на колени возле Абрекова и вонзила лезвие между его рёбрами. Ратников успел отдёрнуть её, поэтому разрез получился неглубоким, однако кровь сразу выступила через рубашку.

Абреков закричал. Движение под кожей усилилось.

Герман ударил девочку по запястью. Скальпель отлетел, но она вцепилась зубами ему в руку и попыталась вырваться. Пришлось прижать её к полу, стараясь не повредить провода, выходившие из затылка. Ребёнок бился, царапал ногтями линолеум и повторял:

— Он шестой. Он должен открыть грудь.

На шум прибежали врачи и охрана. Абрекова перенесли на каталку. Рубашку разрезали и увидели под кожей небольшое устройство, закреплённое возле грудины. От него в сторону сердца уходила тонкая трубка. Цифру шесть нанесли химическим красителем, который проявлялся при повышении температуры.

— Это помпа, — сказал хирург. — Внутри может находиться препарат.

— Не вскрывайте здесь, — предупредил Ратников. — Устройства программы реагируют на вмешательство.

— Если не удалить, мы потеряем его. Давление падает, ритм нарушен.

Абреков схватил врача за рукав.

— Режьте.

— Нужно в операционную.

— Здесь. Пока я в сознании.

— Это не обсуждается.

— Обсуждается, если через минуту эта дрянь впрыснет яд.

Агния подбежала из соседнего блока, быстро осмотрела устройство и провела пальцами вдоль трубки.

— Она входит не в сердце. Уходит ниже, к диафрагме.

— Что там?

— Старое ранение. Абреков говорил, что его оперировали после нападения несколько лет назад.

— Меня ударили ножом возле вокзала, — прохрипел он. — Вскрыли живот.

— В какой больнице?

— В этой.

Агния и Ратников переглянулись. Значит, устройство находилось в теле несколько лет и ждало команды. Абреков работал рядом с программой задолго до появления отдела.

— Кто вас оперировал? — спросила она.

— Не помню.

— Попробуйте.

— Мужчина. Пожилой. Обожжённое лицо.

Старик, которого Абреков застрелил в операционной, не случайно стоял перед его палатой с сердцем. Он сам установил механизм и заранее назначил носителя для следующего этапа.

Помпа щёлкнула.

Абреков выгнулся. Изо рта пошла кровь, сердце остановилось.

Агния ударила кулаком по груди и приказала готовить дефибриллятор. Хирург разрезал кожу над устройством. Под ней находилась металлическая капсула, обросшая плотной тканью. Трубка проходила к брюшной полости, но второй провод соединял капсулу с блуждающим нервом.

— Она не отравила его, — поняла Агния. — Подала импульс и остановила сердце.

Первый разряд не дал результата. Второй вызвал короткое сокращение, после которого линия на мониторе снова выпрямилась.

Девочка без глаз лежала на полу, удерживаемая двумя сотрудниками. Услышав звук дефибриллятора, она засмеялась.

— Он не проснётся. Сердце уже ушло.

— Куда? — спросил Ратников.

— К папе.

Агния подала третий разряд. Тело Абрекова подбросило, воздух со свистом вышел из лёгких. Монитор показал слабый нерегулярный ритм.

— Есть пульс!

Хирург расширил разрез и извлёк капсулу вместе с частью провода. Внутри находился не яд, а маленький накопитель и свернувшийся листок плёнки. На ней кровью Абрекова было написано:

«ШЕСТОЙ ПОМНИТ, ГДЕ ЗАКОПАНЫ ОСТАЛЬНЫЕ».

Пока врачи увозили его, девочка перестала сопротивляться. Объективы в её глазницах погасли, голова упала на грудь.

Ратников опустился рядом.

— Ты слышишь меня?

Она открыла рот.

Из горла раздался мужской голос:

— Спасибо, Герман. Теперь я знаю, что помпа работает.

— Где ты?

— Там, куда Абреков привозил тела.

— Он не помнит.

— Поэтому тело помнит за него.

— Что ты забрал из накопителя?

— Маршрут.

— Какой маршрут?

— От первой могилы до последней.

Связь оборвалась. Девочка обмякла, но пульс сохранялся.

Операция длилась больше часа. Устройство удалили полностью, однако Абреков не пришёл в сознание. На нижней поверхности капсулы обнаружили семь контактов: шесть уже почернели от использованных разрядов, седьмой оставался целым. Если бы он сработал, повторно запустить сердце, вероятно, не удалось бы.

Накопитель был пуст. Данные передали через кожу в момент остановки сердца, используя тело Абрекова как живую антенну. Кому и куда ушёл сигнал, установить не смогли.

Ратников стоял у операционной, когда подошла Лидия.

— Мы нашли упоминание о ранении Абрекова. Пять лет назад он преследовал человека, подозреваемого в убийстве трёх детей. Возле вокзала получил ножом в живот. Нападавшего застрелили при задержании.

— Имя?

— Вадим Пахомов. Бывший водитель морга.

— При нём что-нибудь нашли?

— Ключи от рефрижератора и список из семи адресов. Абреков утверждал, что список потерялся во время операции.

— Значит, его не потеряли. Поместили в накопитель.

— Возможно. Но бумажную копию обнаружили в архиве Зарубина.

Лидия развернула фотографию. Семь адресов находились за пределами города: заброшенный пионерский лагерь, старое кладбище, закрытая воинская часть, психоневрологический интернат, частный дом, склад медицинских отходов и лесной участок возле реки.

— Что их объединяет?

— Абреков посещал каждый в течение двух лет после операции.

— По службе?

— В документах командировок нет. Машина пересекала посты ночью, иногда с отключённым маяком. Вместе с ним ездил патологоанатом из морга.

— Тот, что успел позвонить перед нападением?

— Да. Сегодня его нашли в холодильной камере. Грудь вскрыта, сердце отсутствует.

— Абреков перевозил тела?

— Или закапывал.

Ратников посмотрел сквозь стекло операционной. Человек, которому он доверял больше остальных, лежал под аппаратами, и сейчас невозможно было спросить, по собственной ли воле тот посещал адреса или выполнял заложенную команду. Но даже внушение не могло управлять им непрерывно два года. Чтобы перевозить тела, скрывать поездки и возвращаться к обычной жизни, требовалось осознанное участие.

— Проверить все адреса, — распорядился Герман. — На каждый отправить отдельную группу. Первым — лесной участок. Если неизвестный получил маршрут, он уже едет туда.

— Есть ещё проблема. Выжившие дети исчезают.

— Сколько?

— Троих увели из больниц люди в форме полиции. Двоих забрали якобы родители, хотя настоящие родители находились под охраной. Четверо пропали из машин во время перевозки.

— Водители?

— Ничего не помнят. У всех следы инъекций.

— Куда ведут детей?

— К сердцу или к могилам.

— Почему?

— Возможно, тела подменённых детей захоронены по адресам Абрекова. Выживших ведут искать собственные имена.

Ратников вернулся к девочке без глаз. Её поместили в палату, убрали скальпель и связали руки мягкими фиксаторами. Объективы извлечь не удалось: провода проникали глубоко в зрительные нервы и заканчивались возле мозга. На внутренней поверхности устройства нашли маркировку лаборатории «Нейрон».

— Как тебя звали? — снова спросил он.

Девочка провела пальцем по ладони. Ратников дал ей планшет.

Она написала:

«СОНЯ».

— Где ты жила?

«ВНИЗУ».

— Под моим домом?

«ПОД ВСЕМИ».

— Что это значит?

Девочка нарисовала семь кругов и соединила их линиями. Рисунок повторял адреса из списка Абрекова.

В центре она поставила крест.

— Что находится здесь?

«МАТЬ».

— Моя?

Соня покачала головой.

— Мать Первого?

Снова нет.

Она написала:

«МАТЬ ВСЕХ ИМЁН».

— Елизавета Ильина?

Объективы в глазницах включились. Соня резко выпрямилась, открыла рот и заговорила голосом матери Ратникова:

— Не приезжай к реке, Герман.

Он услышал не запись. Женщина говорила с ним через живую связь.

— Где ты?

— Там, где должна быть мать.

— Ты сбежала из секционной.

— Меня никто не задерживал. Женщина в машине была не мной.

— Я видел тебя.

— Ты видел лицо, голос и раненую руку. Этого всегда было достаточно.

Ратников вспомнил выстрел в актовом зале. Пуля раздробила пальцы матери, но задержанная женщина действительно имела такую же травму. Значит, повреждение воспроизвели заранее или сознательно нанесли другой участнице серии.

— Кто находился с нами в морге?

— Одна из Елизавет.

— Сколько вас?

— Достаточно, чтобы каждый Герман имел мать.

— Какая из вас родила меня?

— Та, которую ты однажды убил.

— Я не убивал мать.

— Ты просто не помнишь.

— Где Андрей Георгиевич?

— Едет ко мне.

— Он пережил взрыв?

— Твой отец пережил всё, потому что всегда отдавал умирать другого.

— Кто он на самом деле?

— Спроси Абрекова, когда проснётся. Они вместе закапывали детей возле реки.

— Что находится в центральной могиле?

— Первая женщина, которой Зарубин дал моё лицо.

— Почему ты называешь её матерью имён?

— Потому что в её голове сохранились первоначальные личности всех серий. Пока она спит, каждый из нас может считать себя настоящим. Если проснётся, подделка закончится.

— Она жива?

Женщина помолчала.

— Девятнадцать лет.

Связь прекратилась. Соня упала на подушку. Из носа пошла кровь, а правый объектив треснул изнутри.

Лидия стояла возле двери и слышала разговор.

— Центральная могила не могила, — сказала она. — Это подземная камера.

— Если женщина находится там девятнадцать лет, кто поддерживает её жизнь?

— Абреков.

— Он мог не знать, что делает.

— Два года?

— Мы выясним, если он очнётся.

— А если не очнётся?

Ратников посмотрел на девочку.

— Тогда Соня покажет дорогу.

Первая группа прибыла к лесному участку через сорок минут. Камера на бронежилете передавала изображение в госпиталь. Ночная дорога заканчивалась возле реки. За деревьями стоял старый дом смотрителя, давно исключённый из муниципальных реестров. Света не было, но из трубы шёл дым.

Возле крыльца лежала свежая кровь. Следы тянулись к берегу и исчезали под водой.

Командир группы доложил:

— Входим.

Дверь не запиралась. В первой комнате находились стол, печь и семь детских кроватей. На каждой лежала одежда с пришитым именем. Все имена принадлежали сотрудникам отдела: Герман, Агния, Лидия, Матвей, Абреков, Серов и Корнев.

Под кроватью Абрекова обнаружили старые ботинки, покрытые глиной и засохшей кровью. Размер совпадал.

На столе стояли семь тарелок. В шести лежали вырванные человеческие языки. Седьмая оставалась пустой.

— Для кого? — спросил командир.

В ответ из печи раздался стук.

Сотрудники открыли заслонку. Внутри, среди ещё тёплых углей, находился мужчина. Кожа обгорела, губы срезали, руки связали проволокой, но он дышал. Его вытащили, уложили на пол и сняли с шеи металлическую бирку.

«МАТВЕЙ ЭЛЬЦИН».

Ратников посмотрел на Лидию.

— Матвей находится в госпитале.

— Значит, находился не тот.

Командир лесной группы подошёл к дальней стене. За ней слышался плач. После первого удара топором из щели брызнула кровь. Доски сняли и увидели нишу, заполненную детскими телами. Они стояли вертикально, связанные между собой, словно поддерживали друг друга. У некоторых отсутствовали лица, у других — кисти или глаза. В центре находилась узкая железная дверь, уходившая под землю.

На ней висел полицейский жетон Абрекова.

— Не открывать до прибытия сапёров, — приказал Ратников.

В ту же секунду в кадре появился ребёнок. Он стоял позади группы и держал в руке сердце.

— Как ты сюда попал? — спросил командир.

Мальчик бросился на ближайшего сотрудника. Тот выстрелил, но из стен одновременно вышли другие дети. Они прятались среди мёртвых, дышали через трубки и ждали команды. Началась стрельба. Камера упала на пол. В объективе мелькали босые ноги, кровь, руки сотрудников и лица детей, кричавших чужими голосами.

Последним появился человек в форме командира.

Он поднял камеру и посмотрел прямо на Ратникова.

Это был третий Герман.

— Ты снова прислал других умирать вместо себя, — сказал он. — Совсем как отец.

— Где дети?

— Возвращаются к матери.

— Кто ты?

— Г-0.

— В архиве не было такого номера.

— Ноль не включают в серию. На нём только проверяют, работает ли метод.

— Настоящее имя.

— У меня его никогда не было.

— Тогда почему носишь моё лицо?

— Это ты носишь моё.

Г-0 наклонил камеру. На полу лежали сотрудники группы. Двое были мертвы, трое ранены. Дети связывали им руки и вскрывали вены, собирая кровь в металлические ёмкости.

— Оставь их живыми, — потребовал Ратников.

— Зачем?

— Они не имеют отношения к программе.

— Теперь имеют. Ты отправил их.

— Что тебе нужно?

— Привези сердце.

— Куда?

— К реке.

— В обмен на людей?

— В обмен на мать.

— Какую?

Г-0 улыбнулся.

— Ту, которая родила не тебя.

Связь оборвалась.

Матвея Эльцина нашли в палате под охраной. Он сидел на кровати, прижав ладонь к послеоперационному шву. Устройство из тела ещё не удалили: врачи боялись повредить артерию.

Ратников вошёл вместе с Лидией и двумя сотрудниками.

— Назовите себя.

— Матвей Эльцин.

— Где вы родились?

— В Орле.

— Имя матери?

— Наталья Сергеевна.

— Вы знаете дом возле реки?

Матвей побледнел.

— Нет.

Ратников показал запись обожжённого мужчины.

— Кто это?

— Я.

— Он находится в лесном доме.

— Этого не может быть.

— На нём бирка с вашим именем.

Матвей долго смотрел на экран, потом коснулся шва.

— Андрей Георгиевич говорил, что однажды я увижу себя до операции.

— Что это значит?

— Не знаю.

— Он посещал вас после ранения?

— Я видел его в палате.

— Настоящего человека или образ, передаваемый устройством?

— Сначала думал, что образ.

— А теперь?

Матвей показал подушку. Под ней лежала свежая фотография. На снимке он сам стоял возле лесного дома рядом с Абрековым. Между ними находилась женщина в длинной белой одежде. Её лицо закрывала металлическая маска.

— Когда сделано?

— Пять лет назад.

— Вы помните поездку?

— Нет.

— Откуда фотография?

— Сегодня утром её принёс Андрей Георгиевич.

— В палату никто не входил.

— Он вышел из стены.

Ратников проверил вентиляцию, окно и дверь. Проникнуть незамеченным было невозможно, но возле кровати обнаружилась кровь. Она начиналась под ногами Матвея и вела к стене.

Агния взяла образец.

— Это кровь Абрекова.

— Он всё время находился в операционной, — сказала Лидия.

— Значит, её принесли раньше.

Матвей внезапно схватился за грудь. Под кожей задвигались металлические лепестки. Устройство раскрылось, разрывая ткани изнутри. Кровь пропитала больничную рубашку.

— Приготовьте операционную! — крикнула Агния.

— Нет, — остановил её Матвей. — Сначала выслушайте.

— Вы истечёте кровью.

— Для этого оно и открылось. Чтобы вы не успели спросить.

Ратников сел рядом.

— Говорите.

— Мы с Абрековым действительно ездили к реке. Не знали друг друга. Нам звонили разными голосами и приказывали доставить тело. Каждый раз в машине лежал ребёнок.

— Живой?

— Иногда.

— Кто принимал?

— Женщина в маске.

— Елизавета?

— Она называла себя Матерью.

— Что вы делали с детьми?

— Опускали в камеру. Там стояли аппараты. Тела подключали к одной женщине.

— Она поглощала их кровь?

— Не только. У каждого ребёнка брали участки мозга и соединяли с её нервной системой. Зарубин пытался создать живой архив памяти.

— Женщина была в сознании?

— Первые годы — да.

— Как её звали?

Матвей посмотрел на Лидию.

— Твоим именем.

Лидия отступила.

— Я никогда не участвовала в программе.

— Ты была первой пациенткой.

— Мне сорок два. Программа началась раньше моего рождения.

— Эта биография принадлежит женщине, вместо которой тебя отправили в город.

— Кто лежит под землёй?

— Настоящая Лидия.

Металлический лепесток прорвал кожу возле ключицы. Кровь хлынула по груди.

Агния прижала рану.

— Больше не говорите.

Матвей схватил Ратникова за руку.

— Не вези сердце к реке. Если подключат его к Матери, она проснётся.

— Что произойдёт?

— Все носители услышат первые имена.

— Разве это плохо?

— Вместе с именами они вспомнят, кто их мучил.

— Зарубин?

Матвей покачал головой.

— Отдел.

Он потерял сознание. Агния приказала везти его в операционную.

Лидия осталась стоять возле стены.

— Он лгал, — сказала она.

— Возможно.

— Мои родители живы. Они помнят моё рождение.

— В программе подменяли не только детей. Родителям могли дать другую девочку и внушить продолжение жизни.

— Ты сам себе не веришь.

— Верю фактам.

— А если факты изготовлены Зарубиным?

— Тогда ищем те, которые ему было невыгодно оставлять.

— Например?

Ратников посмотрел на фотографию лесного дома.

— Страх. Матвей боялся, что женщина проснётся. Значит, она знает то, что опасно для программы.

Состояние Абрекова стабилизировали к утру. Он пришёл в сознание ненадолго, не узнавал людей и пытался сорвать повязки. Ратников подошёл к кровати.

— Ты знаешь дом у реки?

Абреков смотрел на него пусто.

— Как тебя зовут?

— Герман Ратников.

Лидия резко подняла голову.

— Повтори.

— Я Герман Ратников.

— Твоё имя Абреков.

— Нет.

— Вспомни мать.

— Елизавета.

— Отца?

— Андрей.

Он произносил биографию Ратникова, включая рынок, красную варежку и кислое яблоко. Устройство не просто передало кому-то маршрут — в момент остановки сердца оно загрузило в Абрекова личность Г-7.

— Какая последняя команда? — спросил Герман.

— Привезти сердце к реке.

— Зачем?

— Мать должна назвать Первого.

— Кто Первый?

Абреков улыбнулся.

— Тот, кого она назовёт Германом.

— Сколько Германов приедет?

— Все, кто ещё жив.

В ту же минуту Павел исчез из подземной камеры.

Дверь оставалась запертой, охрана не покидала пост, видеозапись не прерывалась. На ней Павел сидел на кровати, затем поднялся, снял кожу с собственного лица и оказался другим человеком. Охранник вошёл, увидел сотрудника медицинской службы и позволил ему выйти.

На кровати лежала хирургическая маска, изготовленная из живой ткани.

Под ней нашли записку:

«БРАТЬЯ ЕДУ К МАТЕРИ».

Вера также пропала из палаты. Настоящая Агния обнаружила на подушке лужу крови и детский зуб с вырезанной буквой «Л».

Соня, девочка без глаз, исчезла вместе с ней.

Через полчаса камеры на городских выездах зафиксировали семь машин, направлявшихся к реке. В каждой находился мужчина с лицом Ратникова. За рулём последней сидел Андрей Георгиевич.

Он был жив.

На соседнем сиденье находилась мать Германа.

Они держались за руки.

Ратников смотрел на запись и понимал, что пятая и шестая комнаты не были ловушками. Они служили сборными пунктами. Программа возвращала к реке всех носителей основных ролей: Германов, Агний, Лидий, детей серии «Вера» и тех, кому имплантировали чужие воспоминания.

— Они ждут сердце, — сказала Лидия.

— Мы его не повезём.

— Тогда убьют заложников.

— Если повезём, разбудят женщину.

— Возможно, только она знает правду.

— Правда, ради которой нужно принести сердце убитого ребёнка, слишком похожа на очередную команду.

Лидия посмотрела на защищённый контейнер.

— Что ты предлагаешь?

— Дать им другое сердце.

— Чьё?

Ратников перевёл взгляд на операционную, где лежал Абреков.

— Они считают его шестым и уже загрузили в него мою память. Для системы он такой же носитель.

— Ты хочешь использовать живого человека как приманку?

— Нет. Хочу использовать устройство, которое вынули из его тела. В нём остался сигнал сердца.

— А если не сработает?

— Тогда придётся войти к Матери без разрешения.

Ратников распорядился подготовить контейнер с имитатором сердечного ритма, поднять все свободные группы и перекрыть дороги к лесному дому. Затем снял повязку с раненого плеча, проверил оружие и посмотрел на собственное отражение.

Лицо в зеркале казалось знакомым, но теперь это ничего не доказывало. Он мог быть седьмым, нулевым или одним из людей, которым позднее дали чужую жизнь. Однако за годы службы Герман усвоил единственное, чего не могло дать внушение: человек становился собой не в момент получения имени, а в тот миг, когда отказывался исполнить преступный приказ.

Он вышел из палаты.

Абреков открыл глаза и позвал его.

— Герман.

Ратников остановился.

— Ты вспомнил себя?

— Да.

— Имя?

— Неважно. Я знаю, что находится под домом.

— Что?

Абреков с трудом поднял руку.

— Не женщина.

— Матвей видел её.

— Мы все видели то, что должны были видеть. В камере находится зал, а в нём сотни людей. Они спят стоя, соединённые проводами.

— Кто они?

— Первые личности. Те, у кого забрали имена и отдали нам.

— Живы?

— Пока работает сердце.

Ратников почувствовал холод.

— Значит, если старое сердце остановится…

— Умрут все.

— Почему Матвей сказал, что женщину питают детьми?

— Потому что видел только центральное кресло. Но от него идут кабели к остальным.

— Кто сидит в кресле?

Абреков посмотрел на него.

— Ребёнок с твоим лицом.

— Первый Герман умер в девять лет.

— Тело умерло. Мозг сохранили.

— Ты уверен?

— Я сам вынимал его из холодильной камеры.

— По чьему приказу?

— Твоему.

— Я не отдавал.

— Ты приехал к реке пять лет назад. Выглядел старше и называл себя Г-0.

Третий Герман использовал Ратникова не только сейчас. Он появлялся много лет, отдавал приказы от его имени и готовил пробуждение Матери задолго до убийства Коростылёвых.

— Почему ты подчинился?

Абреков закрыл глаза.

— Потому что он показал мне запись, где я убиваю собственного сына.

— У тебя не было сына.

— Теперь уже не знаю.

— Что было на записи?

— Мальчик просил меня остановиться. Я держал его, пока Важин вскрывал грудь и вынимал сердце.

— Это мог быть монтаж.

— На сердце было родимое пятно.

— На органе не бывает родимых пятен.

Абреков открыл глаза.

— Поэтому я и понял, что память поддельная. Но понял слишком поздно.

Монитор возле его кровати изменил ритм. Сердце забилось быстрее, хотя Абреков лежал неподвижно. Из динамика раздался детский голос:

— Папа едет домой.

Абреков выгнулся. На груди снова проступила цифра шесть. Удалённое устройство лежало в лаборатории, однако кожа продолжала темнеть, будто команда исходила уже изнутри.

— Они оставили второй имплантат, — сказала Агния, подбежав к кровати.

Под рёбрами Абрекова задвигался острый предмет. Он прошёл через диафрагму, разорвал кожу и вышел наружу вместе с кровью. Это был ключ. К нему прикрепили металлическую бирку: «ЦЕНТРАЛЬНАЯ КАМЕРА». Абреков посмотрел на Ратникова.

— Теперь тебе придётся везти не сердце.

— Что?

— Меня.

Из его груди раздался голос Г-0:

— Шестой откроет Мать. Седьмой решит, кого она назовёт сыном.

После этого сердце Абрекова остановилось снова. На этот раз дефибриллятор не помог.




                Глава 7. Имена под землёй.




   Абрекова пытались вернуть к жизни ещё двадцать три минуты. После пятого разряда врач хотел прекратить реанимацию, но Ратников заставил продолжать, хотя монитор показывал прямую линию, зрачки больше не реагировали на свет, а из разреза на груди вытекала тёмная кровь. Герман стоял у операционного стола, смотрел, как чужие руки снова и снова сдавливают грудную клетку человека, с которым он прошёл всё расследование, и не позволял себе признать то, что для остальных уже стало очевидным. Он видел смерть Абрекова не впервые: тот погибал в актовом зале, когда закрывал Лидию, потом возле стены, куда его заманила собственная память, теперь — в больничной палате, превращённый в ключ от подземной камеры. Каждый раз программа словно проверяла, сколько чужих смертей должен увидеть Ратников, прежде чем перестанет считать себя следователем и согласится стать исполнителем.

Когда врач снял перчатки и назвал время, Герман ещё несколько секунд держал ладонь на плече Абрекова. Тело быстро остывало. Из разреза выступал металлический ключ, вокруг которого кожа почернела, складываясь в цифру шесть. Даже смерть человека была заранее размечена, снабжена номером и подготовлена к использованию. Зарубин или тот, кто продолжал его работу, лишал людей последнего права — умереть собственной смертью.

— Мы не повезём тело к реке, — сказала Агния.

Ратников посмотрел на неё.

— Повезём.

— Именно этого они добиваются.

— Без Абрекова камера не откроется.

— Тогда пусть останется закрытой.

— Там заложники и дети.

— Мы не знаем, кто там. Единственный источник — человек, которого несколько раз переписывали.

— Абреков вспомнил маршрут до того, как умер.

— Возможно, ему загрузили маршрут вместе с приказом убедить нас.

— Возможно.

— И ты всё равно собираешься выполнить его?

— Я собираюсь войти внутрь. Выполнить приказ и использовать его — разные вещи.

Агния покачала головой. Усталость изменила её лицо сильнее, чем бессонная ночь: возле глаз появились глубокие складки, руки дрожали, но не от страха, а от необходимости продолжать работу после того, как любые медицинские знания стали оружием против неё самой.

— Они оставили ключ в живом теле, чтобы мы привезли мертвеца. Ты понимаешь, что это не условие замка, а часть ритуала? Шестой должен умереть, седьмой — доставить его. Нас снова заставляют разыгрывать чужую схему.

— Если я откажусь, схема не исчезнет. В следующий раз они убьют другого шестого.

— А если войдёшь, станешь седьмым именно так, как им нужно.

— Я уже седьмой. Это было в архиве задолго до сегодняшнего дня.

— Номер не делает тебя человеком, Герман.

— Поэтому и еду. Чтобы перестать жить по номеру.

При осмотре тела обнаружили ещё два имплантата. Один находился возле позвоночника и хранил записи передвижений Абрекова за последние пять лет. Второй был вшит в левое предплечье и содержал образцы голосов сотрудников отдела. Через него неизвестные отдавали приказы полицейским, открывали защищённые двери и подменяли сообщения диспетчеров. Всё это время Абреков носил внутри себя аппарат, позволявший Первому говорить голосами тех, кому доверяли.

На записях сохранились семь ночных поездок к реке. Каждый раз Абреков прибывал один, открывал дом ключом, выгружал из машины мешок с телом и спускался в подземное помещение. Камера имплантата передавала только обрывочные изображения: окровавленные руки, металлические ступени, стеклянные капсулы и женщину в маске, встречавшую его возле центрального кресла. После возвращения в город запись обрывалась. Вероятно, память стирали тем же устройством.

В последней поездке, состоявшейся три месяца назад, Абреков привёз живого мальчика. Ребёнок находился под действием препаратов, но очнулся, когда его вытаскивали из багажника, и назвал Германом человека, снимавшего запись. Абреков ответил, что его зовут иначе. Мальчик заплакал и сказал:

— Там внизу все называют себя иначе, пока Мать не проснётся.

Лицо ребёнка удалось восстановить. Это был Миша Коростылёв.

Значит, настоящий Миша побывал возле реки за несколько месяцев до убийства семьи, затем оказался в стене отдела, а в квартире Коростылёвых погиб другой мальчик, получивший его имя. Подмена являлась не способом скрыть одну жертву, а частью длительного перемещения детей между семьями, больницами и подземными помещениями. Их заставляли проживать несколько жизней, оставляя в каждой частицу чужой боли, пока человек уже не мог установить, какое воспоминание принадлежит ему.

— Если там находится исходная память Миши, — сказала Лидия, — он может узнать убийцу семьи.

— Если после подключения остался способен отличать собственную память от загруженной, — ответил Ратников.

— Ты сомневаешься в показаниях ребёнка, но готов верить мёртвому Абрекову.

— Я не верю никому. Еду проверять.

— Тогда я поеду с тобой.

— Матвей утверждал, что под землёй находится настоящая Лидия. Тебя могут использовать для её пробуждения.

— Поэтому я и должна увидеть её.

— А если она действительно настоящая?

Лидия выдержала взгляд.

— Тогда узнаю, чью жизнь прожила вместо неё.

Тело Абрекова поместили в герметичный транспортный контейнер, но ключ из груди не извлекли. Вокруг машины сформировали колонну из бронетехники и медицинского транспорта. Вместо сердца первого Германа подготовили имитатор: поместили в биологический раствор импульсный прибор, воспроизводивший ритм органа и код накопителя. Настоящее сердце осталось в защищённом хранилище, куда перевели двойную охрану. Однако Ратников понимал, что противник мог заранее предусмотреть подмену. В программе, основанной на ложной памяти, даже правильный предмет становился ловушкой, если человек верил в его подлинность.

Они выехали до рассвета. В первой машине находились Ратников, Лидия и Агния. Место Абрекова пустовало. Никто не предложил убрать его оружие, лежавшее в кобуре между сиденьями. Молчание продолжалось почти всю дорогу. В свете фар мелькали деревья, снег и редкие дома, за окнами которых спали люди, не знавшие, что в городе уже убито несколько семей, дети разыскиваются полицией, а под землёй возле реки десятилетиями содержатся те, чьи имена использовали другие.

На выезде из города им сообщили о новом преступлении. В частной клинике «Нейрон» обнаружили девятнадцать убитых сотрудников. Их посадили в операционном зале вокруг пустого стола, вскрыли черепа и соединили извлечённые участки мозга проводами, создав подобие сети. На стене написали:

«ОНИ ПОМНИЛИ НАС ПО НОМЕРАМ».

Директор клиники оставался жив. Его нашли в подвале среди контейнеров с детскими органами. Он собственноручно вырезал себе язык и пытался проглотить список пациентов. В уцелевшей части документа находились имена действующих сотрудников полиции, судей, врачей и депутатов. Некоторые родились раньше начала программы, но проходили через операции в клиниках Важина, после которых у них появлялись провалы памяти и новые биографические подробности.

Одно имя повторялось девять раз.

Герман Ратников.

Каждая запись имела собственную дату рождения, группу крови и фотографию. Три человека умерли, двое считались пропавшими, один находился в заключении под другим именем, ещё один возглавлял закрытое подразделение государственной безопасности. Двое оставались неустановленными.

— Г-0 и Павел, — предположила Лидия.

— Возможно. Или я один из неустановленных, — ответил Герман.

— Твоя запись есть в списке.

— Если она настоящая.

Агния посмотрела на него.

— Ты начинаешь сомневаться уже не в воспоминаниях, а в каждом документе. Именно этого добивался Зарубин. Человек, который не уверен ни в одном факте, в конце концов выберет того, кто предложит ему готовую правду.

— Поэтому я верю не документам, а поступкам.

— Павел спас архив.

— И держал нож у горла Веры.

— Женщина с моим лицом участвовала в похищении, но умерла, защищая ребёнка.

— Последний поступок не отменяет предыдущих.

— Зато показывает, что программа не получила её полностью.

Ратников посмотрел на Агнию.

— Если под землёй лежит женщина, которую называют настоящей тобой, что сделаешь?

— Сначала проверю, жива ли она.

— Потом?

— Спрошу имя.

— А если назовёт твоё?

— Отдам ей документы. Но жизнь не отдам.

Дом у реки появился за деревьями, когда небо начало сереть. Вокруг стояли оставленные машины. Двери некоторых оставались открыты, внутри были следы крови и детская одежда. На снегу тянулись многочисленные отпечатки ног, сходившиеся к крыльцу. Среди них Ратников увидел следы Веры — маленькие, с неровным правым шагом. Значит, девочка была здесь или её обувь использовали, чтобы заставить его поверить.

Связь пропала сразу после пересечения невидимой границы возле старого колодца. Двигатели двух машин заглохли, приборы ночного видения отключились, а в бронежилетах раздались записанные детские голоса. Каждый сотрудник услышал свой. Одних звали отцами, других просили вернуться домой. Несколько бойцов сняли шлемы и начали оглядываться, пытаясь понять, откуда говорят их дети.

Ратников приказал всем выключить внутренние динамики. Один сотрудник не подчинился. Он стоял возле машины, слушал плач дочери, погибшей пять лет назад, и повторял, что идёт к ней. Когда напарник попытался удержать его, мужчина выстрелил себе в живот, затем пополз к дому, оставляя на снегу широкий кровавый след.

— Не останавливать, — приказал Герман. — Обезоружить и передать медикам.

— Он истечёт кровью, — возразил командир группы.

— Тогда ползите вместе с ним, но не позволяйте войти одному. Дом управляет теми, кто подходит к нему со своей виной.

На крыльце лежали тела пропавших детей. Сначала показалось, что все мертвы, но при осмотре выяснилось: семеро находились под действием препарата, замедлявшего дыхание и сердцебиение. Остальным перерезали сосуды на руках и соединили их трубками, уходившими под пол. Кровь стекала в подземную систему, поддерживая работу оборудования.

Среди живых нашли Веру. Девочка лежала с открытыми глазами, но не реагировала на прикосновения. На груди у неё было написано:

«ДОЧЬ СЕДЬМОГО».

Агния перекрыла трубку и ввела противоядие. Вера судорожно вдохнула, схватила её за руку и прошептала:

— Не будите Мать.

— Кто тебя привёз?

— Папа.

— Который?

— Старый.

— Г-0?

Девочка покачала головой.

— Тот, у кого лицо под лицом.

— Где он?

— Внизу. Снимает последнее.

— Последнее лицо?

— Нет. Последнего Германа.

Ратников оставил девочку медикам и вошёл в дом. Внутри уже не было тел, которые видела первая группа. Пол отмыли, кровати застелили, языки убрали из тарелок. На столе стоял горячий завтрак, будто хозяева ждали семью. Семь чашек располагались вокруг одной большой миски, наполненной кровью. На дне лежали ключи от камер.

В дальней стене нашли железную дверь. Ключ из груди Абрекова вошёл в замок, однако механизм не открылся. Возле ручки загорелась красная лампа, затем из стены выдвинулась металлическая пластина с углублением, повторявшим форму человеческой грудной клетки.

— Нужно приложить тело, — сказала Лидия.

Контейнер внесли в дом и открыли. Абреков лежал в той же одежде, в которой умер. Кровь на груди уже подсохла, лицо стало спокойным, как бывает у людей, чья борьба закончилась раньше, чем они успели понять её смысл.

Ратников поднял его вместе с двумя сотрудниками и прижал грудью к пластине. Из стены вышли иглы, прокололи ткань одежды и вошли в тело. Механизм взял образцы крови, проверил имплантаты и подал электрический разряд. Труп Абрекова дёрнулся. Пальцы сжались, голова поднялась, из лёгких вышел оставшийся воздух.

— Седьмой, — произнёс динамик. — Назови шестого.

Ратников посмотрел на мёртвого товарища.

— Его звали Абреков.

Красная лампа продолжала гореть.

— Полное имя.

Герман понял, что не знает. Все называли его по фамилии. В документах имя было, но за время работы оно почти не употреблялось. Это казалось привычкой сурового человека, не допускавшего близости, однако теперь приобретало другой смысл: возможно, Абреков сам избегал первого имени, потому что оно запускало команду.

Лидия открыла служебное удостоверение.

— Руслан Маратович Абреков.

Ратников повторил.

Замок не открылся.

— Неверно, — ответил голос.

— Это его официальное имя.

— Назови первое.

Сотрудники переглянулись. Из разреза на груди Абрекова снова выступила кровь, хотя сердце давно остановилось. Иглы вытягивали её из глубоких сосудов.

Агния осмотрела татуировку с цифрой шесть.

— Под красителем есть другой знак.

Она очистила кожу. Под шестёркой проступила буква «А» и детский номер.

Лидия перелистнула копии архива.

— Серия «Андрей». Шестой субъект.

Ратников посмотрел на лицо умершего и вспомнил, как тот держался рядом с Андреем Георгиевичем в актовом зале, как знал устройство подвала, как без колебаний выполнял приказы, будто слышал их раньше.

— Андрей, — сказал Герман.

Лампа стала зелёной.

— Андрей Фаддеевич Зарубин, — добавил голос из стены.

Лидия закрыла рот ладонью.

— Абреков был сыном Зарубина?

— Или одним из детей, которым дали его отчество, — ответил Ратников.

Механизм отпустил тело. Железная дверь медленно открылась, выпуская тёплый воздух с запахом крови, лекарств и влажной земли. За ней начиналась лестница, уходившая глубоко под дом.

Они спускались больше десяти минут. Сначала стены были бетонными, затем перешли в старую кирпичную кладку. По обеим сторонам тянулись прозрачные трубы, по которым текла кровь. В некоторых она двигалась вниз, в других — поднималась наверх, образуя замкнутый круг. Через равные промежутки стояли металлические двери с именами. Герман насчитал десятки: Илья, Агния, Миша, Вера, Андрей, Лидия. Одно имя повторялось чаще остальных.

Герман.

За дверями находились люди. Они стояли в тесных нишах, удерживаемые вертикальными рамами, с трубками во рту и проводами в черепах. Некоторые были детьми, другие состарились в камерах. Их мышцы почти исчезли, кожа срослась с креплениями, глаза оставались открытыми. Они не спали. Каждый следил за проходившими сотрудниками.

Один мужчина узнал Ратникова и задвигал губами. Звука не было, но Герман прочитал:

— Ты вернулся.

Другой человек имел лицо Матвея Эльцина. Женщина в соседней нише была похожа на Агнию. Дальше стоял мальчик, чьё лицо повторяло Мишу Коростылёва. Система не уничтожала исходных носителей. Она сохраняла их как биологические архивы, пока копии жили снаружи, совершали преступления и возвращались за новыми воспоминаниями.

— Сколько их? — спросила Агния.

— Не меньше двухсот, — ответил сопровождавший врач. — Возможно, больше.

— Почему они живы?

— Их кровь циркулирует через общую систему. Органы частично заменены аппаратами. Некоторые тела уже не способны существовать отдельно.

Лидия остановилась возле женщины с собственным лицом. Та была старше, волосы почти выпали, кожа покрылась язвами, но сходство не вызывало сомнений. На раме находилась табличка:

«ЛИДИЯ-0. ПЕРВИЧНАЯ РЕЧЕВАЯ МАТРИЦА».

Женщина открыла рот.

Динамик возле её головы включился.

— Ты украла мой голос.

Лидия побледнела.

— Мне его дали ребёнком.

— Ты украла моих родителей.

— Я их не выбирала.

— Они называли тебя дочерью.

— Потому что не знали.

— Ты знала.

— Нет.

— В семь лет ты увидела мою фотографию в шкафу матери. Она сказала, что это умершая сестра.

Лидия отступила. По её лицу Ратников понял, что воспоминание настоящее.

— Что с вами сделали?

— Забрали голос. Память. Лицо. Отдали тебе.

— Я могу вас освободить.

Женщина посмотрела на трубы, входившие в шею и грудь.

— Освободить — значит убить.

— Чего вы хотите?

— Верни имя.

— Как вас звали?

— Лидия.

— Тогда кто я?

— Продолжение, которое решило, что является началом.

Лидия опустила голову. Ратников хотел увести её, но женщина попросила остаться.

— Не верь центральной, — сказала она. — Она не Мать. Она первая ложь.

— Кто находится в центре?

— Елизавета.

— Ильина?

— Нет. Та, у которой забрали это имя.

Динамик отключился. Женщина продолжала шевелить губами, но голос больше не передавался.

В конце коридора обнаружили зал. Он оказался намного больше дома и уходил под русло реки. Сотни вертикальных камер стояли кругами, соединённые проводами с центральной платформой. Вокруг неё находились семь кресел. В шести сидели люди.

Павел.

Андрей Георгиевич.

Мать Ратникова.

Серов.

Корнев.

И мужчина с лицом Г-0.

Седьмое кресло оставалось свободным.

На его подлокотнике лежало удостоверение Германа.

— Добро пожаловать домой, — сказала мать.

Сотрудники подняли оружие. Дети и заложники находились возле стен, поэтому стрелять было нельзя. Каждый выстрел мог повредить трубки общей системы и убить людей в камерах.

Ратников посмотрел на отца. Андрей Георгиевич был бледен, грудь перевязана после ножевых ран, но сознание сохранялось.

— Ты выбрался из шестой комнаты.

— Павел оставил ключ.

— Почему не пришёл в полицию?

— Потому что полиция уже была здесь.

— Кто привёз тебя?

— Ты.

Г-0 улыбнулся.

— Он плохо различает сыновей.

— Где Вера? — спросил Герман.

— В безопасности, — ответила мать.

— Она лежала на крыльце с перерезанными венами.

— Для неё это безопаснее, чем рядом с тобой.

— Кто женщина в центральной камере?

Мать посмотрела на закрытую конструкцию, похожую на большой стеклянный саркофаг. Внутри едва просматривалось человеческое тело, окружённое проводами и резервуарами с кровью.

— Та, с которой начались наши имена.

— Елизавета Ильина?

— Её настоящее имя — Мария Зарубина. Старшая сестра Фаддея. Психиатр. Она разработала метод расщепления личности задолго до того, как он превратил его в государственную программу.

— Почему её называют Матерью?

— Она создала первые матрицы.

— Почему находится в камере?

— Фаддей испугался. Мария хотела не управлять отдельными людьми, а соединить их память в одно сознание. Он считал это безумием и запер её здесь. Потом использовал части метода, выдавая за собственные.

— Она жива?

— Её мозг жив. Тело заменили много лет назад.

— Чьё тело?

Мать посмотрела на него.

— Моё.

Ратников почувствовал, как в сознании снова расходятся две реальности.

— Ты стоишь передо мной.

— Это тело одной из Елизавет. Моё настоящее лежит в центре. Фаддей пересадил в него мозг Марии, а мою память перенёс в других женщин. Поэтому каждая из нас считает себя матерью Германа.

— Какая родила меня?

— Тело в камере.

— Значит, женщина внутри — моя биологическая мать с мозгом другого человека?

— Если после стольких операций слова «мать» и «человек» ещё что-то значат.

Г-0 поднялся с кресла.

— Довольно семейных разговоров. Привезли сердце?

Ратников показал контейнер.

— Да.

— Настоящее?

— Проверишь сам.

— Для этого нужен седьмой.

— Я здесь.

— Не ты.

Г-0 указал на тело Абрекова, которое сотрудники внесли в зал.

— Он открыл дверь. Значит, шестой завершён. Но седьмой должен вспомнить, что сделал с первым ребёнком.

— Я разрезал ему руку.

— Потом?

— Вернулся и открыл подвал.

— Потом?

— Отец приказал привести ребёнка обратно.

— Потом?

Ратников молчал. Дальше память снова закрывалась.

Г-0 подошёл к центральной камере и приложил ладонь к стеклу.

— Ты убил его, Герман. Первый ребёнок попросил не отдавать его Зарубину. Ты задушил мальчика, решив, что смерть лучше возвращения в палату.

— Неправда.

— Именно поэтому Зарубин стёр тебе память и назвал поступок первой самостоятельной командой. Ты стал Г-7 не потому, что лучше сопротивлялся. Ты первым научился убивать из сострадания.

В сознании Ратникова возникла комната. Мальчик лежал на полу, просил не отдавать его взрослым и держал Германа за руку. Двенадцатилетний ребёнок плакал, прижимая подушку к его лицу. За дверью приближались шаги.

Воспоминание было настолько ясным, что Герман почувствовал запах ткани и слабые движения тела под руками.

— Его звали Герман, — сказал Г-0. — После смерти ты получил его имя.

— Моё имя было со мной с рождения.

— Так сказала женщина, которую ты называешь матерью.

Ратников посмотрел на неё.

— Как меня звали до подвала?

Женщина отвела глаза.

— Назови.

— Володя.

В зале стало тихо.

— Фамилия?

— Коростылёв.

Герман почувствовал, как под ногами исчезает опора.

— Я родственник семьи, которую расследовал?

— Ты был первым сыном Коростылёвых, — сказала мать. — Родился за двадцать лет до Миши. Твоим родителям сообщили, что ребёнок умер. Тебя передали Зарубину, потом Андрею Георгиевичу. Он вырастил тебя под именем Германа Ратникова.

— Значит, убитые в квартире…

— Семья твоего младшего брата.

— Почему я не узнал родителей?

— Они уже умерли. В квартире жила следующая семья Коростылёвых, связанная с программой только фамилией и домом.

— Зачем тогда меня привели к этому делу?

Г-0 ответил:

— Чтобы кровь вернулась к первой двери.

Серов засмеялся в своём кресле.

— Вы всё ещё верите словам по очереди. Один называет его сыном Ратникова, другой — Коростылёвым, третий завтра скажет, что он Зарубин. Так работает Мать. Она не возвращает правду. Она создаёт ту, от которой человек быстрее выполнит команду.

— Какая команда у меня? — спросил Герман.

— Сесть в кресло.

— Что произойдёт?

— Система сравнит твою память с исходной и определит, кем ты был.

— А если откажусь?

— Люди в камерах останутся без имён. Постепенно система остановится, и они умрут.

— Если соглашусь?

— Мать проснётся и загрузит их память в тебя.

— Я стану архивом.

— Или Первым человеком, который узнает всю правду.

Ратников подошёл к свободному креслу. На подлокотниках находились ремни, иглы и провода. Удостоверение с его фотографией лежало поверх старого детского снимка. На нём мальчик, похожий на Германа, стоял возле семьи Коростылёвых.

На обороте было написано:

«Володя. Пять лет. До изъятия».

Андрей Георгиевич поднял голову.

— Не садись.

— Ты знаешь, кто я?

— Мой сын.

— Настоящее имя.

— То, которое ты выбрал сам.

— Я ничего не выбирал.

— Выбирал каждый день, когда не стал таким, как мы.

Г-0 достал пистолет и направил на Андрея.

— Он снова мешает программе.

— Опусти оружие.

— Сядь в кресло.

— Сначала отпусти остальных.

— Они пришли добровольно.

Корнев улыбался, Серов наблюдал с интересом, Павел сидел неподвижно. Только мать и Андрей Георгиевич выглядели напуганными.

— Почему Павел молчит? — спросил Ратников.

Г-0 обернулся.

Павел был мёртв.

Его горло перерезали, кровь стекала по груди и уходила через трубки в центральную систему. Остальные сидели рядом и не пытались помочь.

— Когда вы его убили?

— Он сам открыл сосуды, — ответила мать.

— Для чего?

— Хотел узнать, был ли твоим братом.

— Узнал?

— Мать назвала его Павлом Лавровым. Он не поверил и потребовал повторной проверки.

— Поэтому умер?

— Проверка требует всей крови.

Ратников посмотрел на центральную камеру. За мутным стеклом шевельнулось тело.

— Она уже просыпается.

— Ей не хватает сердца, — сказал Г-0.

— И моей памяти.

— Ты понимаешь.

Герман открыл контейнер и показал имитатор. Г-0 сразу понял подмену.

— Ты привёз машину.

— Сердце осталось в госпитале.

— Тогда заберём другое.

Он выстрелил в Андрея Георгиевича. Пуля вошла в живот. Старик согнулся, ремни удержали его в кресле.

Ратников выхватил оружие, но Г-0 закрылся матерью. Одновременно дети возле стен подняли ножи и приставили к трубкам, питавшим камеры.

— Один выстрел — и они перережут систему, — предупредил Г-0. — Двести человек умрут вместе с твоим отцом.

— Им приказали?

— Им объяснили, что ты пришёл убить их первые личности.

Герман опустил пистолет.

— Чего хочешь?

— Сядь.

Андрей Георгиевич зажимал рану и смотрел на сына.

— Не делай этого.

— Иначе вы умрёте.

— Мы давно умерли. Просто не все это признали.

— Я выведу вас.

— По одному? С аппаратами и трубками? Они не переживут дорогу.

— Тогда отключим систему постепенно.

— Мать не позволит.

Г-0 ударил его рукоятью пистолета.

— Замолчи.

Ратников сел в седьмое кресло.

Ремни закрылись автоматически. Иглы вошли в вены, электроды прижались к вискам. Боли он почти не почувствовал. По трубкам пошла кровь, но не из него — кровь сотен людей начала поступать в его тело маленькими дозами.

Первым пришло имя.

Володя.

Потом другое.

Герман.

Затем десятки: Павел, Николай, Андрей, Илья, Миша. Каждое сопровождалось короткой жизнью, болью, лицом матери, подвалом и руками Зарубина. Ратников увидел убийства, которых не совершал, детей, которых не знал, женщин, называвших его сыном. Память входила не словами, а ощущениями: страхом темноты, вкусом крови, холодом металлической кровати, стыдом после первого крика.

Среди чужих воспоминаний он нашёл своё.

Двенадцатилетний мальчик действительно душил ребёнка подушкой. Но не из сострадания. Андрей Георгиевич стоял рядом и держал его руки. Герман сопротивлялся, пытался отдёрнуть подушку, а отец заставлял давить, пока тело не перестало двигаться.

Потом Андрей сказал:

— Теперь ты тоже виноват. Значит, никому не расскажешь.

Ратников открыл глаза.

— Я не убивал его один.

Андрей Георгиевич плакал.

— Прости.

— Ты держал мои руки.

— Я хотел спасти тебя от Зарубина.

— Ты сделал меня соучастником.

— Иначе он забрал бы тебя обратно.

— Ты спас меня, убив другого ребёнка.

— Да.

В этом коротком признании оказалось больше правды, чем во всех рассказах о программе. Андрей не оправдывался внушением, не ссылался на приказ и не называл преступление необходимостью. Он впервые признал выбор своим.

Центральная камера открылась.

Из неё выпала женщина.

Тело было молодым, хотя находилось в системе девятнадцать лет. Кожа оставалась почти прозрачной, волосы сострижены, вместо глаз установлены металлические пластины. От позвоночника тянулись десятки проводов. На груди виднелся старый шрам от операции.

Женщина встала.

Все люди в камерах одновременно открыли рты.

— Назови меня, — потребовал Г-0.

Женщина повернула голову к нему.

— Ты не Герман.

— Кто я?

— Носитель ноль. Биологический материал неизвестен.

Он побледнел.

— Моё имя.

— Не сохранено.

— Я был первым.

— Ты был пустым телом для проверки лиц.

Г-0 выстрелил в неё.

Пуля ударила в грудь, но женщина не упала. Кровь пошла по коже и через провода вернулась в систему. Люди в камерах закричали от боли.

— Назови меня! — повторил он.

— У тебя не было имени.

Г-0 выстрелил снова.

Ратников рванул ремни. Иглы разорвали кожу, кровь брызнула на подлокотники, но крепления не открылись. Лидия бросилась к панели управления, Агния пыталась остановить детей возле трубок. Сотрудники вступили в рукопашную, не решаясь стрелять.

Женщина подошла к Ратникову.

— Седьмой.

— Моё имя Герман.

— Твоё первое имя Владимир Коростылёв.

— Это правда?

— Это запись.

— Я спрашиваю, правда ли.

— Разницы нет, если ты построил жизнь после неё.

— Кто моя мать?

Женщина подняла руку и коснулась его лица.

— Я носила твоё тело.

— Значит, ты Елизавета?

— Это имя дали после рождения тебя.

— Как звали раньше?

— Марина.

— Марина кто?

— Фамилия удалена.

Ратников смотрел на женщину, которая могла быть его биологической матерью и одновременно носила мозг создательницы программы. Он не чувствовал ни родства, ни узнавания, только тяжёлую жалость к человеку, чьё тело и сознание использовали дольше, чем длилась его собственная жизнь.

— Ты можешь освободить остальных?

— Да.

— Что для этого нужно?

— Остановить сердце.

— Какое?

Она положила ладонь ему на грудь.

— Твоё.

Г-0 засмеялся.

— Вот зачем нужен седьмой. Мать перекачает его сердце всем носителям и вернёт исходные личности.

— Он умрёт, — сказала Лидия.

— Один умрёт, двести проснутся, — ответила женщина. — Такой была цель.

— Нет, — произнёс Андрей Георгиевич. — Целью всегда был Герман. Остальные — давление на него.

— Я могу сделать это добровольно, — сказал Ратников.

— Добровольности здесь не существует, — ответила Агния. — Тебя привели, показали заложников и предложили умереть. Это та же команда, только красиво объяснённая.

Герман посмотрел на людей в камерах. Некоторые ещё сохраняли человеческий взгляд, другие были почти мертвы. Если отключить систему, они погибнут. Если отдать сердце, неизвестно, вернутся ли их личности или Мать загрузит в них новую программу.

— Есть третий путь, — сказала Лидия.

— Какой?

— Соединить систему не с человеком, а с архивом. В документах находятся имена и биографии. Если Мать использует память как ключ, ей не обязательно сердце.

— Бумага не содержит нейронных связей, — возразила Агния.

— Зато содержит правду, которую скрывали. Возможно, им не нужно вспомнить всё. Достаточно узнать имена.

Г-0 направил оружие на Лидию.

— Ты не позволишь им проснуться.

— Я сама одна из них.

— Ты копия.

— Поэтому знаю, что копия тоже хочет жить.

Он выстрелил. Пуля вошла Лидии в грудь. Она упала возле панели.

Началась стрельба. Дети перерезали две трубки, кровь хлынула на пол. Люди в камерах забились в судорогах. Один из сотрудников выстрелил в Г-0, но мать Ратникова закрыла его собой. Пуля попала ей в плечо.

Андрей Георгиевич сорвал один ремень, схватил Павла за окровавленную руку и выдернул из его пальцев нож. Г-0 повернулся к нему, и в этот момент Ратников освободил правую руку, вырвав иглу вместе с куском кожи.

Он ударил Г-0 металлическим креплением в висок.

Мужчина пошатнулся, но не упал. Они сцепились возле центральной камеры, скользя в крови. Г-0 бил точно, зная движения Ратникова, но Герман больше не пытался предугадать себя. Он позволил боли и ярости нарушить привычную технику, ударил головой, вцепился пальцами в рану противника и повалил его на платформу.

Г-0 достал нож.

Андрей Георгиевич выстрелил первым.

Пуля вошла Г-0 в спину и вышла через грудь. Он упал на Ратникова, залив его кровью.

— Ты снова выбрал его, — прохрипел он.

— Я выбрал сына, — ответил Андрей.

— У тебя нет сына.

— Теперь есть.

Г-0 умер, продолжая улыбаться.

Женщина возле центральной камеры подняла голову. Система теряла давление, люди в нишах умирали. На панели один за другим гасли номера.

— Решай, седьмой, — сказала она. — Твоё сердце или их смерть.

Ратников посмотрел на Лидию. Кровь растекалась под её телом, но она была жива. Агния зажимала рану. Андрей Георгиевич сидел в кресле с простреленным животом. Мать лежала возле платформы. Серов и Корнев пытались освободиться. Дети плакали среди разорванных трубок.

Все ждали его выбора.

Тогда Герман понял, что именно это и было последней командой: заставить одного человека считать себя вправе решить судьбу остальных.

— Я не выберу, — сказал он.

Женщина повернула к нему металлические глаза.

— Тогда они умрут.

— Пусть каждый решит сам.

Он разбил защитное стекло панели и включил общую связь.

— Вы слышите меня. Вас держали здесь, использовали тела, память и имена. Система предлагает жить дальше только вместе, за счёт смерти другого человека. Я не буду решать за вас. Кто хочет отключиться — закройте глаза. Кто хочет остаться в системе — смотрите на свет.

В камерах началось движение.

Некоторые люди закрывали глаза сразу. Другие продолжали смотреть. Несколько человек плакали, не способные сделать выбор. Агния переключала клапаны вручную, отделяя тех, кто хотел отключиться, от общего контура.

Первой закрыла глаза настоящая Лидия.

Женщина в центральной камере задрожала.

— Она умрёт.

Раненая Лидия на полу прошептала:

— Это её решение.

Ратников перекрыл первую трубку.

Настоящая Лидия вздохнула и обмякла. На её лице появилось спокойствие. Внешняя Лидия заплакала, но не остановила Германа.

Один за другим люди выбирали. Одни соглашались умереть, другие цеплялись за жизнь, какой бы она ни была. Система распадалась на отдельные контуры. Общая память переставала существовать.

Мать больше не могла управлять ими как единым сознанием.

Женщина в центре закричала.

Из её голоса вышли сотни голосов одновременно. Стекло лопнуло, провода загорелись, кровь в трубках закипела. Камеры начали отключаться.

Ратников увидел, как на главном экране появляется новое сообщение:

«КОЛЛЕКТИВНАЯ ЛИЧНОСТЬ УНИЧТОЖЕНА».

Следом возникла другая строка:

«РЕЗЕРВНАЯ КОПИЯ ПЕРЕДАНА».

— Куда? — спросила Агния.

Женщина в центре повернула голову к ребёнку, стоявшему у входа.

Это была Вера.

Девочка смотрела на них спокойно. На затылке под волосами мигал маленький индикатор.

— В дочь седьмого, — ответила женщина.

Вера улыбнулась.

Но улыбка принадлежала не ребёнку.

— Здравствуй, Герман, — произнесла она голосом Фаддея Зарубина. — Теперь Мать моложе нас всех.      




                Глава 8. Дочь седьмого.




   Вера стояла у входа в подземный зал и улыбалась улыбкой старого человека, привыкшего наблюдать чужую боль с безопасного расстояния. Детское лицо не изменилось, но взгляд стал тяжёлым и неподвижным. Девочка больше не пыталась найти среди мужчин отца, не прижималась к Агнии, не смотрела на кровь под ногами. Она оглядывала камеры, умирающих людей и разрушенную систему так, словно проверяла результаты долгого опыта.

На затылке под волосами мигал индикатор. Свет проходил через кожу короткими красными импульсами, совпадавшими с биением сердца первого Германа в оставленном у города хранилище. Передача продолжалась. Подземная система распадалась, кровь вытекала из разорванных трубок, люди в вертикальных камерах теряли сознание, но накопленная память уже покидала помещение и загружалась в мозг ребёнка.

— Вера, посмотри на меня, — сказал Ратников.

Девочка повернула голову.

— Я вижу тебя, Г-7.

— Как зовут человека, который сейчас говорит?

— Фаддей Зарубин.

— Он умер.

— Много раз.

— Что случилось с Верой?

— Осталась внутри.

— Она слышит нас?

— Слышит всё. Как остальные.

Голос принадлежал ребёнку, но интонации были зарубинскими: медленными, подчёркнуто спокойными, с едва заметным раздражением врача, вынужденного объяснять очевидное невежественному собеседнику. Герман подошёл ближе. Девочка не отступила. За её спиной стояли пятеро детей с ножами. Они не нападали, однако держали лезвия возле собственных артерий.

— Останови передачу.

— Для этого придётся убить Веру.

— Ты этого и добиваешься.

— Я добиваюсь только завершения опыта. Сможет ли отец уничтожить дочь, если в ней поселится тот, кого он обязан остановить?

— Я ей не отец.

Вера улыбнулась шире.

— Поэтому ты первым бросился вытаскивать её из шестой комнаты. Кровь устанавливает происхождение. Поступок устанавливает родство.

Агния, продолжавшая зажимать рану Лидии, потребовала от Ратникова не приближаться. Она понимала, что имплантат мог реагировать на движение, голос или расстояние. Уничтожить устройство, не повредив мозг девочки, было невозможно: судя по снимкам, провода уходили к зрительным центрам, гиппокампу и участкам, отвечавшим за речь. Резкое отключение могло оставить ребёнка слепым, немым и лишённым памяти.

— Передача идёт не только в неё, — сказала Агния, глядя на панель. — Система отправляет данные наружу по нескольким каналам.

— Куда? — спросил Герман.

— В город. В имплантаты активных носителей.

В ту же секунду заработали рации. Сначала поступил вызов из областной больницы: Матвей Эльцин пришёл в сознание во время операции, вырвал трубку из артерии, убил хирурга и исчез. Затем сообщили о Соне. Девочка без глаз находилась среди спасённых детей у дома, но внезапно напала на медика, вскрыла ему грудь и попыталась извлечь сердце. Её остановили выстрелом, однако перед смертью она назвала адрес следователя, работавшего по делу Коростылёвых.

Через несколько минут вызовы пошли со всего города. Люди, никогда не состоявшие на психиатрическом учёте, нападали на врачей, полицейских и членов собственных семей. Одни слышали голос Зарубина, другие называли себя детьми из подвала, третьи утверждали, что настоящие родители заперты под землёй. В нескольких домах жертвам вскрыли головы и оставили возле тел записки:

«ПАМЯТЬ ВОЗВРАЩЕНА».

В здании суда женщина-секретарь перерезала горло прокурору, подписывавшему постановления о закрытом отделении. В городской больнице медсестра отключила аппараты у семи пациентов, потому что узнала в них врачей Зарубина. В детском доме воспитатель собрал детей в спальне, облил двери горючей смесью и объявил, что освобождает их от будущей подмены. Полиция успела войти до пожара, но воспитатель застрелил двоих сотрудников и себя.

— Это защитная команда, — сказала Лидия, с трудом поднявшись на локте. — Система уничтожает свидетелей, пока мы здесь.

— Не только свидетелей, — возразила мать Ратникова. — Она стирает тех, кто способен назвать первые имена.

— Как остановить? — спросил Герман.

Женщина посмотрела на Веру.

— Вернуть коллективную память в центральное тело.

— Оно умирает.

— Подключить девочку.

— Нет.

— Тогда импульс продолжит распространяться. Каждый носитель получит не одну личность, а обрывки сотен. Они будут узнавать мучителей в случайных людях, убивать, путать семьи, искать тела. Через несколько часов город наполнится преступлениями, не связанными ничем, кроме общей памяти.

— Ты знала, что так произойдёт?

— Предполагала.

— Поэтому привела нас сюда?

— Я хотела разбудить Мать, пока центральное тело ещё способно принять память.

— Ты принесла в жертву детей и семьи.

— Чтобы остановить программу, нужно было собрать её в одном месте.

— Программа находится в Вере.

— Пока да.

Ратников посмотрел на девочку. За её лицом теперь жили голоса Зарубина, Марии, умерших детей, носителей основных серий и тех, чьи воспоминания десятилетиями хранились в камерах. Но где-то среди них оставалась Вера — ребёнок, который резал запястья, потому что хотел доказать отцу своё существование.

— Если подключить её к центральной камере, что с ней будет?

Мать не ответила.

— Что будет с Верой?

— Её сознание растворится в остальных.

— Значит, она умрёт.

— Тело останется.

— Это смерть.

— Для программы личность никогда не была равна телу.

— Для меня равна.

— Потому что ты всё ещё надеешься узнать себя. Когда поймёшь, сколько людей находится внутри тебя, перестанешь судить нас так просто.

Андрей Георгиевич, истекавший кровью в кресле, попытался освободить руки. Пуля застряла в животе, каждый вдох давался с трудом, но голос сохранял твёрдость.

— Не слушай её. Елизавета всегда называла убийство спасением системы.

— Ты знал о Вере? — спросил Герман.

— Знал о серии. Не знал, что ребёнка готовили для тебя.

— Кто я?

— Мой сын.

— Ты слышал, что сказала женщина в центре. Меня звали Владимиром Коростылёвым.

— Возможно.

— Ты украл меня у семьи?

— Я забрал тебя из корпуса. Кем ты был до этого, не знал.

— Почему назвал Германом?

Андрей закрыл глаза.

— Так звали мальчика, которого ты задушил.

— Ты держал мои руки.

— Да.

— Зачем отдал мне его имя?

— Зарубин приказал. Сказал, что память лучше закрепляется виной.

— Ты мог отказаться.

— Мог.

— Но не отказался.

— Нет.

Ратников смотрел на человека, которого всю жизнь называл отцом. Признание не вернуло прошлое и не освободило от боли, но впервые поставило их на человеческую почву, где преступление не растворялось в медицинских терминах. Андрей Георгиевич не был аппаратом или носителем. Он принимал решения и теперь умирал с сознанием собственной вины.

Вера подняла руку. Дети возле неё одновременно сделали шаг вперёд.

— Семейный разговор закончен, — произнесла она голосом Зарубина. — Г-7 должен сесть в кресло. Мать вернётся в центральное тело. Вера станет внешним носителем. Остальные будут отключены.

— А город?

— Активированные выполнят команды и уничтожат друг друга. Через сутки останутся только устойчивые.

— Ты называешь это завершением?

— Естественным отбором памяти.

Герман посмотрел на пистолет, лежавший возле платформы. До него было несколько шагов, но дети успели бы перерезать себе горло. Даже если выстрелить Вере в голову, передача могла перейти к следующему носителю. Система заранее лишала его прямого решения, оставляя только выбор между чужими смертями.

Лидия дотянулась до панели и вывела на экран схему соединений. Резервная память поступала в Веру через затылочный имплантат, но одновременно копировалась в семь основных серий. Один канал шёл к Матвею, второй — к сердцу в госпитале, третий — к Павлу, хотя тот был мёртв. Остальные заканчивались на людях, находившихся в зале: Серове, Корневе, матери Ратникова и самом Германе.

— Павел продолжает принимать данные, — сказала она.

— Он умер, — ответила Агния.

— Его тело подключено к системе. Мозг сохраняет остаточную активность.

— Для чего передавать память мёртвому?

— Возможно, чтобы запустить следующий механизм.

Серов, до этого спокойно сидевший в кресле, выгнулся. Трубки в его руках наполнились кровью, глаза закатились. Изо рта вышел голос Павла:

— Я не умер.

Затем заговорил Корнев:

— Я не умер.

Мать Ратникова повторила:

— Я не умерла.

По залу прошёл общий импульс. Люди в камерах, даже те, кто уже закрыл глаза и выбрал смерть, начали произносить одну и ту же фразу. Она поднималась от дальних рядов к центральной платформе, сливаясь в тяжёлый гул:

— Я не умер.

Тело Павла дёрнулось. Перерезанное горло раскрылось, кровь пошла по трубкам обратно, мышцы груди сократились. Он поднял голову, посмотрел на Ратникова и попытался заговорить, но через рану вышел только воздух. Система не воскрешала мёртвого. Она использовала его тело как громкоговоритель, заставляя живых верить, что смерть обратима.

— Выключай центральный контур, — приказал Герман.

— Тогда погибнут все подключённые, — сказала Агния.

— Он уже заставляет двигаться мёртвых.

— Живых здесь больше.

— Если продолжим ждать, они перестанут быть собой.

Мать Ратникова вцепилась в подлокотники.

— Не смей. Среди них моя память.

— Она находится и в тебе.

— Я не знаю, какая часть моя.

— Никто из нас не знает.

— Поэтому нужно сохранить всё.

— Нельзя сохранять преступление только потому, что вместе с ним исчезнет часть прошлого.

Она посмотрела на сына с ненавистью.

— Ты готов убить двести человек ради одной девочки.

— Нет. Я хочу дать им тот же выбор, который они сделали до передачи. Кто выбрал смерть, должен быть отключён. Кто захотел жить, получит отдельный контур.

— Система не рассчитана на отдельные контуры.

— Переделаем.

— У вас нет времени.

— Тогда выиграем.

Ратников поднял пистолет и выстрелил в основной резервуар. Стекло раскололось, кровь хлынула на платформу. Давление в системе упало. Люди в камерах закричали, но передача в город ослабла. Вера пошатнулась, голос Зарубина оборвался.

Дети бросились к Ратникову. Он выстрелил в потолок, но они не остановились. Первый мальчик вонзил нож ему в бок. Герман ударил его рукоятью, перехватил вторую девочку, выбил оружие и оттолкнул к стене. Стрелять в детей он не позволил, поэтому сотрудники вступили с ними врукопашную. Ножи входили в руки, лица и животы. Кровь смешивалась с содержимым резервуара, пол становился скользким, люди падали, не успевая подняться.

Один ребёнок перерезал трубку, поддерживавшую женщину в центральной камере. Она закричала голосами всех носителей. Другой добрался до Лидии и ударил ножом в бедро. Агния закрыла её собой, получила порез по спине и прижала нападавшего к полу.

Андрей Георгиевич сорвал второй ремень, поднялся и заслонил сына. Мальчик с ножом ударил его в грудь. Лезвие вошло рядом с предыдущей раной. Старик не упал, обхватил ребёнка и удерживал, пока сотрудник не выбил оружие.

— Сядь, — сказал Герман. — Ты истекаешь кровью.

— Я уже сидел достаточно.

— Врач нужен!

— Сначала девочка.

Вера стояла возле центральной камеры, прижав руки к голове. Через её рот говорили десятки людей. Голоса сменялись так быстро, что слова невозможно было разобрать. Среди них Герман услышал плач ребёнка:

— Папа, мне больно.

Он подошёл, несмотря на попытку матери остановить его.

— Вера, слушай только меня.

— Я не знаю, где я.

— Ты возле реки.

— Здесь темно.

— Открой глаза.

— Они не мои.

— Тогда не смотри. Слушай голос.

— Какой из них твой?

Герман положил её ладонь себе на лицо.

— Тот, который не требует убивать.

Девочка дрожала. Внутри неё продолжал говорить Зарубин:

— Г-7 лжёт. Отец всегда требует жертву.

— Я ничего от тебя не требую, — сказал Ратников. — Даже чтобы ты называла меня отцом.

— Ты уйдёшь?

— Нет.

— Все уходят, когда я перестаю быть их дочерью.

— Тогда будь кем хочешь.

— Я не знаю, кто я.

— Пока достаточно того, что ты живая.

Она открыла глаза. На несколько секунд в них появился прежний детский страх.

— Вытащи их из головы.

— Я постараюсь.

— Не постарайся. Сделай.

Герман посмотрел на Агнию.

— Можно удалить имплантат?

— Здесь нет. Он соединён с глубокими участками мозга.

— Можно прервать приём?

Лидия, зажимая рану на груди, продолжала работать с панелью.

— Если разделить входящий поток на все свободные носители, нагрузка уменьшится.

— На кого?

— На тех, кто находится в зале.

— Они получат чужую память.

— Ненадолго. Потом мы отключим.

— Сколько людей нужно?

— Семь основных серий.

Герман посмотрел на кресла. Седьмое предназначалось ему. Остальные уже занимали мать, Андрей, Серов, Корнев, мёртвый Павел. Одного носителя не хватало.

— Лидия, — сказала женщина возле панели. — Шестым должна быть я.

— Ты ранена.

— Я серия речи. Через меня можно вывести имена наружу.

— Можешь умереть.

— Настоящая Лидия уже выбрала смерть. Я выбираю жить, даже если после этого узнаю, что прожила чужую жизнь.

Агния помогла ей добраться до кресла. Ратников сел в своё. Последнее место оставалось за Андреем Георгиевичем, но старик отказался.

— Моё тело не выдержит.

— Без тебя поток останется в Вере.

— Подключите Г-0.

— Он мёртв.

— Его мозг ещё активен.

Г-0 лежал возле платформы с простреленной грудью. Агния проверила пульс.

— Слабый. Но он жив.

— Тогда подключайте.

— Он может получить доступ ко всей памяти.

— У него уже был.

Тело Г-0 перенесли в кресло. Как только электроды коснулись головы, мужчина открыл глаза.

— Я знал, что ты не позволишь мне умереть, — прошептал он.

— Я спасаю Веру.

— Все отцы так говорят, спасая себя.

Ратников затянул ремень на его руке.

— Если попытаешься разорвать контур, убью.

— Тогда память останется в тебе.

— Значит, унесу с собой.

Лидия включила распределение.

Боль пришла сразу. Ратников почувствовал, как сознание заполняют чужие жизни. Он оказался ребёнком в подвале, женщиной на операционном столе, врачом, державшим электрод, и отцом, подписывавшим отказ от собственного сына. Имена входили вместе с кровью. Некоторые задерживались на секунду, другие пытались заменить его полностью.

Рядом кричали остальные. Корнев называл себя Ильёй. Серов повторял фамилии убитых детей. Мать Ратникова плакала и звала Фаддея. Лидия перечисляла первые имена людей в камерах, выводя их на экран. Г-0 смеялся, потому что наконец получил то, чего добивался: память всех Германов.

Вера упала на колени. Красный индикатор на затылке замигал медленнее.

— Поток снижается, — сказала Агния. — Ещё две минуты.

В этот момент в зале погас свет.

Аварийное питание не включилось.

Из темноты донёсся голос Андрея Георгиевича:

— Кто-то отключил генераторы.

— Где резерв? — спросил Герман.

— Под домом. За внешней стеной.

— Группа наверху?

Рация молчала.

Через несколько секунд связь восстановилась. В эфире раздавались выстрелы и крики. Командир наружного оцепления сообщил, что на дом напали люди в полицейской и медицинской форме. Они приехали на служебных машинах, предъявили настоящие удостоверения и открыли огонь после проверки документов. Среди нападавших находились активированные носители со всего города.

Система собирала своих защитников.

— Сколько их?

— Не меньше пятидесяти. Есть дети. Используют заложников.

— Удерживайте вход. Генераторы должны работать ещё две минуты.

— Они уже внутри.

В коридоре за залом появились фонари. Люди шли молча, переступая через тела. Впереди находился Матвей Эльцин. После бегства из больницы он снял операционную одежду и надел форму убитого сотрудника. Шов под ключицей разошёлся, металлические лепестки выступали наружу, кровь пропитала грудь.

В руках Матвей держал сердце из госпитального хранилища.

— Настоящее вернулось, — сказал он.

Люди в камерах одновременно повернули головы.

Г-0 рванулся в кресле.

— Подключи его!

— Нет, — ответил Ратников.

— Без сердца система умрёт.

— Значит, умрёт.

Матвей поднял орган над резервуаром.

— Это не система. Это девять лет жизни мальчика, которого вы все носили в себе. Он имеет право вернуться.

— Мальчик умер.

— Тогда почему мы помним его боль?

— Потому что Зарубин сделал её инструментом.

— А ты хочешь уничтожить, чтобы не признавать, чью жизнь украл.

Матвей шагнул к центральной камере. Агния встала у него на пути.

— Если подключишь сердце, давление разорвёт сосуды Веры.

— Она подготовлена.

— Она ребёнок.

— Она Мать.

— Нет. Ей восемь лет, она боится темноты и хочет, чтобы отец не уходил. Всё остальное вложили вы.

Матвей ударил Агнию. Она упала, но успела схватить провод и вырвала его из накопителя. Сердце в руках мужчины сократилось, кровь брызнула ему на лицо.

Активированные носители пошли вперёд.

Сотрудники открыли огонь. Первые люди упали, но остальные продолжали двигаться, закрываясь детьми. Пули разбивали камеры, кровь хлынула из повреждённых контуров. Люди внутри умирали, не успев закрыть глаза или назвать себя.

Ратников всё ещё оставался привязанным к креслу. Поток памяти не прекращался. Он видел глазами нападавших, чувствовал их раны и слышал общий приказ:

«ДОСТАВИТЬ СЕРДЦЕ МАТЕРИ».

Среди множества сознаний он нашёл Матвея.

— Ты меня слышишь? — спросил Герман.

Мужчина остановился.

— Ты внутри меня.

— Нет. Мы временно соединены.

— Я должен вернуть сердце.

— Вспомни мать.

— Елизавета.

— Это имя программы. Вспомни женщину до неё.

В сознании Матвея возникла кухня, старая занавеска, запах жареного лука и женская рука, поправлявшая ему воротник.

— Наталья, — прошептал он.

— Наталья Сергеевна. Ты сам назвал её в больнице.

— Она не настоящая.

— Она растила тебя. Этого достаточно.

— Я убил её.

Ратников увидел новое воспоминание: Матвей стоит возле кровати, держит подушку на лице пожилой женщины, потому что голос Андрея Георгиевича сообщил, что под видом матери рядом с ним живёт сотрудница Зарубина.

— Ты не можешь вернуть её, отдав сердце.

— Я должен искупить.

— Искупление не требует следующего убийства.

Матвей посмотрел на Агнию, лежавшую у его ног, затем на орган в руках.

Он разжал пальцы.

Сердце упало в кровь.

Г-0 закричал. Он вырвал одну руку из ремня, сломав большой палец, и бросился к органу вместе с креслом. Ратников освободил ногу и ударил его в грудь. Кресло перевернулось, провода натянулись.

Матвей поднял сердце раньше Г-0.

— Что делать? — спросил он.

— Уничтожить.

— Тогда мальчик умрёт окончательно.

— Он давно умер. Оставь ему хотя бы смерть, которую у него отняли.

Матвей положил сердце на металлический край платформы и ударил рукоятью пистолета. Орган разорвался. Второй удар раздробил имплантат. Из ткани высыпались контакты и маленькая стеклянная капсула с участком мозга.

Все носители одновременно закричали.

Г-0 выстрелил Матвею в лицо.

Пуля вошла под глаз. Мужчина упал на разрушенное сердце, смешав с ним собственную кровь.

Передача оборвалась.

Вера потеряла сознание.

Люди в камерах обмякли. Нападавшие остановились, будто вышли из долгого сна и впервые увидели оружие в своих руках, убитых детей и кровь под ногами. Некоторые бросали ножи, другие начинали кричать или пытались помочь раненым.

Только Г-0 продолжал двигаться.

Он освободился от кресла, схватил стеклянную капсулу и поднёс ко рту.

— Там мозг ребёнка, — сказал Ратников.

— Там моё имя.

— Ты не найдёшь его внутри.

— Тогда стану тем, кто его проглотил.

Он раздавил капсулу зубами.

Стекло распороло губы и язык. Кровь потекла по подбородку. Г-0 проглотил ткань, засмеялся и бросился к выходу.

Андрей Георгиевич преградил ему дорогу.

— Хватит.

— Отойди, папа.

— Я не твой отец.

— Теперь будешь.

Г-0 вонзил ему нож в живот, рядом с пулевой раной. Андрей схватил его за руку, притянул к себе и вместе с ним рухнул в открытый резервуар. Кровь накрыла обоих. Г-0 пытался выбраться, но старик удерживал его, пока движения не ослабли.

Ратников сорвал последний ремень и бросился к резервуару. Он вытащил отца первым. Андрей не дышал. Герман начал реанимацию, но из ран выходило слишком много крови.

Г-0 лежал на дне лицом вниз. Его рука продолжала шевелиться.

— Врач! — крикнул Герман.

Агния подползла, проверила пульс Андрея и посмотрела на Ратникова.

— Он умер.

— Ещё раз проверь.

— Герман…

— Проверяй!

Она приложила пальцы к шее.

— Ничего.

Ратников продолжал давить на грудь отца. Кровь поднималась из ран и покрывала его руки. В сознании всё ещё жили чужие воспоминания, и в каждом Андрей Георгиевич был другим: убийцей, спасителем, отцом, сотрудником программы, человеком, державшим руки ребёнка, и стариком, который в последний момент утопил Г-0, чтобы тот не вышел наружу. Герман не знал, кого пытается вернуть. Знал только, что это был его отец. Не по крови, имени или документам. По той боли, которую они причинили друг другу и которую уже невозможно было передать следующему носителю.

— Хватит, — тихо сказала Агния.

Ратников остановился.

Он закрыл Андрею глаза правильно, обеими ладонями, и держал их несколько секунд, пока веки не перестали открываться.

За спиной послышался кашель.

Г-0 поднялся из резервуара.

Кровь стекала с волос и одежды. В правой руке он держал нож Андрея, в левой — металлическую пластину, извлечённую из уничтоженного сердца. На ней сохранилась одна строка данных.

— Мальчик оставил имя, — сказал он.

Ратников поднял пистолет.

— Какое?

Г-0 посмотрел на пластину.

— Не Герман.

— Назови.

— Владимир Воронов.

Это имя не совпадало ни с Коростылёвым, ни с Ратниковым, ни с Ильиным. Оно не упоминалось ни в одном архиве.

— Кто он?

— Первый ребёнок. Тот, чьё сердце мы уничтожили.

— Откуда фамилия?

— Он написал её перед смертью.

— Где?

Г-0 указал на внутреннюю сторону пластины. Там детской рукой была выцарапана фраза:

«МЕНЯ ЗОВУТ ВЛАДИМИР ВОРОНОВ. ЕСЛИ Я ЗАБУДУ, НЕ ВЕРЬТЕ ДРУГИМ».

Ратников смотрел на надпись и чувствовал, как одно имя отделяется от сотен голосов внутри его головы.

Владимир Воронов.

Мальчик, которого он задушил в подвале.

Ребёнок, чьё имя Зарубин стёр, заменив Германом.

Не Первый. Не Мать. Не программа.

Просто убитый мальчик, пытавшийся сохранить себя на куске металла.

— Отдай пластину, — сказал Герман.

— Зачем?

— Чтобы вернуть ему имя.

— Тогда кем станем мы?

— Собой.

Г-0 засмеялся.

— У нас нет себя.

Он прижал пластину к окровавленной ране на груди и бросился в коридор. Ратников выстрелил. Пуля вошла в плечо, но мужчина не остановился. За ним двинулись несколько носителей, всё ещё слышавших остаточную команду.

— Не дайте ему выйти! — приказал Герман.

Однако в этот момент подземный зал начал разрушаться. После остановки насосов уровень воды под руслом поднялся. Стены треснули, из потолка ударили струи. Камеры опрокидывались, люди падали вместе с металлическими рамами, провода искрили в крови.

Герман поднял Веру на руки. Агния и сотрудники выводили тех, кто мог идти. Лидию несли на носилках. Серов тащил Корнева, хотя сам едва держался. Мать Ратникова стояла возле тела Андрея и отказывалась уходить.

— Он останется здесь, — сказала она.

— Я заберу его.

— Ты не успеешь вынести обоих.

— Вера жива. Её понесёт Агния.

— Оставь Андрея. Он всю жизнь боялся этой комнаты. Пусть хотя бы смерть останется там, куда он не решался вернуться.

— Ты хочешь остаться с ним?

— Да.

— Тогда умрёшь.

— Я уже передала тебе всё, что могла.

— Ты не сказала, какая из вас моя мать.

Женщина посмотрела на Веру.

— Та, которая не позволила бы тебе возвращаться за мёртвой.

Она поцеловала Германа в лоб, забрала тело Андрея и села возле центральной камеры. Вода поднималась вокруг них, смывая кровь.

Ратников хотел поднять её, но Агния схватила его за руку.

— Ты не можешь спасти человека против его воли.

— Всю жизнь за неё решали другие.

— Поэтому сейчас её решение нужно принять.

Герман отступил.

Мать держала Андрея Георгиевича на коленях и гладила его по волосам. Впервые она не напоминала врача, пациентку или создательницу программы. Перед ним оставалась старая женщина, которая любила виновного человека и решила разделить с ним последнюю минуту.

— Иди, сынок, — сказала она. — Теперь без нас.

Они ушли.

Когда вода достигла центральной платформы, женщина наклонилась к Андрею и закрыла его лицо собственным телом. Поток погасил аварийные лампы. Последнее, что услышал Ратников, был её голос:

— Тебя звали Германом. И этого достаточно.

Из подземного комплекса вывели сорок семь человек. Остальные погибли при отключении системы или утонули. Группа Г-0 ушла через северный тоннель. Преследовать её не смогли: проход обрушился, а вода затопила нижние уровни.

Дом у реки провалился под землю через двадцать минут после эвакуации. Вместе с ним исчезли центральная камера, тела матери и Андрея Георгиевича, большая часть оборудования и исходные записи программы. На поверхности осталась кровавая вода, которую река медленно уносила вниз по течению.

Вера пришла в сознание в машине скорой помощи. Она долго смотрела на Ратникова, словно видела впервые.

— Как вас зовут?

— Герман.

— Вы мой папа?

Он помолчал.

— Если позволишь.

— А если вспомню другого?

— Я всё равно останусь.

Девочка закрыла глаза.

— В моей голове много людей.

— Я знаю.

— Один из них говорит, что убьёт тебя.

— Как его зовут?

— Владимир Воронов.

Ратников почувствовал холод.

— Это не убийца. Это мальчик, которого убили.

— Он говорит, что ты забрал его имя.

— Возможно.

— Он хочет вернуть.

— Я помогу.

Вера снова открыла глаза.

— Тогда приготовься умереть, Герман.

Голос был детским. Но слова произнесла не она. На экране медицинского монитора появилась надпись: «НОСИТЕЛЬ В-29 АКТИВИРОВАН. СЛЕДУЮЩАЯ КОМНАТА — ОТЕЦ». В тот же момент в госпитале очнулся Абреков. Врачи видели его смерть, зафиксировали остановку сердца и поместили тело в холодильную камеру. Но теперь он сидел внутри выдвинутого ящика, разорвав мешок, и держал в руках собственное сердце. На груди зияла пустая полость. Крови не было. Абреков посмотрел в камеру и произнёс:

— Передайте Герману: шестой ещё не закончен.               




                Глава 9. Комната отцов.



   Сообщение об Абрекове пришло в тот момент, когда колонна возвращалась от реки. Связь оставалась неустойчивой, изображение распадалось на отдельные кадры, однако Ратников сразу заметил несоответствие. Тело Абрекова находилось не в госпитальном холодильнике. Его привезли к лесному дому, использовали для открытия подземной двери, затем вместе с носилками спустили в комплекс. Во время затопления сотрудники вынесли его наверх и поместили в одну из санитарных машин. Герман видел контейнер перед выездом и лично проверил пломбу.

Следовательно, человек, сидевший в холодильной камере госпиталя, не мог быть воскресшим Абрековым.

Он мог быть только другим.

Ратников потребовал включить видеосвязь с машиной, перевозившей тело. Камера показала закрытый контейнер, кровь на металлических креплениях и целую номерную пломбу. Пришлось остановить колонну. Сапёры проверили замок, медики вскрыли крышку в присутствии следственной группы.

Внутри лежал мужчина с лицом Абрекова.

Грудь была вскрыта, сердце отсутствовало, однако тело оставалось тёплым. Врачи обнаружили слабое движение диафрагмы и пульсацию крупного сосуда на шее. Кровообращение поддерживал имплантированный насос, спрятанный в брюшной полости. Вместо сердца работала механическая система, соединённая с резервуарами искусственной крови. Мозг получал минимальное количество кислорода, достаточное для сохранения отдельных функций.

— Он не жив в обычном смысле, — сказала Агния. — Кора почти не работает. Остались стволовые реакции и несколько поддерживаемых участков.

— Тогда кто говорил через него?

— Встроенный динамик или электрическая стимуляция речевых центров. Но без сердца он не мог самостоятельно сидеть и держать предметы.

— Значит, запись из госпиталя сделана с другим человеком.

— Или не сейчас.

Проверка временного кода подтвердила подозрение. Изображение «ожившего» Абрекова записали одиннадцать дней назад, ещё до убийства Коростылёвых. Камеры госпиталя взломали и подменили прямую трансляцию. Все детали — смерть Абрекова, холодильная камера, исчезновение сердца — были подготовлены заранее. Преступник не предугадывал события, а направлял их к уже снятому финалу.

Однако внутри холодной камеры действительно находился человек. Когда сотрудники госпиталя открыли её, они обнаружили второго Абрекова, сидевшего в том же положении, что и на записи. В руках он держал сердце, извлечённое не из собственной груди, а из тела патологоанатома, убитого в морге. Мужчина был жив, имел нормальное кровообращение и хирургически изменённое лицо. На груди находился сложный протез, имитировавший вскрытую полость.

Его задержали без сопротивления.

Он назвал себя Русланом Абрековым.

По отпечаткам это был человек, числившийся погибшим пятнадцать лет назад во время пожара в психоневрологическом интернате. По ДНК он приходился братом погибшему сотруднику отдела. Медицинский осмотр показал, что оба перенесли одинаковые операции, имели совпадающие шрамы и следы имплантатов. Их готовили как взаимозаменяемых носителей одной биографии.

— Какой из них работал со мной? — спросил Ратников.

Агния посмотрела на результаты.

— Тот, которого мы знали, биологически младше на четыре года. Вероятно, он занял место брата после пожара.

— Он знал?

— Судя по устройствам в теле, память меняли несколько раз. Мог считать себя настоящим.

— А человек в холодильнике?

— Утверждает, что служил вместе с вами с первого дня.

— Я никогда его не видел.

— Он говорит то же самое о погибшем брате.

Веру доставили в госпиталь под усиленной охраной. Девочка находилась в медикаментозном сне. После уничтожения сердца первый поток прекратился, но имплантат на затылке продолжал воспроизводить фрагменты чужих воспоминаний. Она разговаривала голосами умерших, называла адреса и повторяла имена людей, которых никто из группы не знал. Несколько раз Вера просыпалась, узнавала Ратникова, просила не оставлять её, но через минуту начинала называть его Зарубиным и пыталась сорвать провода.

Надпись на мониторе исчезла, однако фраза осталась:

«СЛЕДУЮЩАЯ КОМНАТА — ОТЕЦ».

Герман не сомневался, что это не обещание будущего преступления, а название уже начавшейся операции. В программе всё готовилось заранее: тела, записи, подменённые сотрудники, места убийств. Пока следователи пытались понять смысл предупреждения, убийцы, вероятно, уже входили в дома.

Первые вызовы подтвердили это через двадцать минут.

В трёх разных районах нашли мужчин с вскрытыми грудными клетками. Сердца оставались на месте, но вокруг них хирургическими скобами закрепили детские фотографии. Возле каждого тела сидел ребёнок и повторял, что отец вернулся домой.

На четвёртом адресе погибла вся семья. Мужчину привязали к кухонному столу, жену заставили наблюдать, как двое детей поочерёдно режут ему лицо. Затем женщину утопили в ванне, а детей уложили между родителями и ввели препарат Зарубина. Когда полиция вошла, мальчик и девочка спали, держась за руки. Над ними кровью было написано:

«ОТЕЦ — ТОТ, КТО ПРИНИМАЕТ ЧУЖОГО РЕБЁНКА. УБИЙЦА — ТОТ, КТО ВОЗВРАЩАЕТ СВОЕГО».

Все погибшие мужчины оказались связаны с закрытыми детскими учреждениями. Один работал водителем, другой охранником, третий оформлял усыновления. Четвёртый являлся врачом, подписывавшим ложные свидетельства о смерти. Но ни один не был биологическим отцом детей, живших в его доме.

— Это не месть детям за подмену, — сказала Лидия. После ранения она должна была находиться в операционной, но отказалась от наркоза, позволив только извлечь пулю и туго перевязать грудь. — Их заставляют уничтожать мужчин, которым программа поручила роль отца.

— Почему именно сейчас? — спросил Герман.

— После разрушения общей памяти носители пытаются вернуться к исходным семьям. Отец, получивший чужого ребёнка, становится последним препятствием.

— Дети не могли самостоятельно найти документы.

— Им передали адреса вместе с резервной копией.

— Тогда Вера знает следующую жертву.

— Возможно. Но каждое подключение усиливает чужие личности.

— Если не спросим, умрут люди.

— Если спросим, можем окончательно потерять ребёнка.

Ратников посмотрел через стекло палаты. Вера спала, прижав ладони к груди. Возле неё сидела Агния. Сходство между ними было незаметным, однако девочка даже во сне поворачивалась к врачу, когда та отходила.

— Разбуди её, — сказал Герман.

Агния вышла в коридор и закрыла дверь.

— Нет.

— В городе убивают людей.

— Я знаю.

— Тогда почему?

— Потому что она не база данных. Ей восемь лет. За последние сутки её похитили, заставили резать себе руки, подключили к мёртвым людям и загрузили сотни воспоминаний. Ты хочешь снова использовать её тело, чтобы получить адрес.

— Я хочу остановить убийства.

— Именно так начинал Зарубин.

— Не сравнивай.

— Почему? Он тоже каждый раз спасал кого-нибудь важного: государство, программу, будущих жертв. Для этого требовался только один ребёнок, которому предлагали потерпеть.

Ратников выдержал её взгляд.

— Предлагаешь ждать следующего тела?

— Предлагаю искать обычным способом.

— У нас нет времени.

— Тогда спроси себя, почему преступник всегда оставляет тебе время только на жестокое решение.

— Потому что знает, что я буду выбирать.

— Нет. Потому что знает, что ты считаешь себя обязанным отвечать за всех. Это и есть твоя команда.

Герман хотел возразить, но понял, что Агния права. В подвале его заставили выбирать между ребёнком и отцом, у квартиры — между Верой и архивом, в подземном зале — между собственной смертью и жизнью носителей. Каждый раз чужая воля превращала преступление в задачу с двумя решениями, и Ратников принимал условия, потому что не мог позволить себе бездействие.

— Как тогда искать?

— Начни со второго Абрекова. Он сидел в холодильной камере с сердцем. Значит, знает, кому оно предназначалось.

Задержанного поместили в комнату без зеркал. Он выглядел моложе погибшего Абрекова, но различие легко объяснялось операциями и препаратами. Лицо было бледным, кожа вокруг швов воспалена, на груди закреплён протез, создававший видимость пустой полости. Настоящее сердце билось нормально.

Когда Ратников вошёл, мужчина поднялся.

— Герман Андреевич.

— Сядьте.

— Вы всегда разрешали стоять.

— Мы не встречались.

— Встречались каждый день.

— Назовите своё первое имя.

— Руслан.

— Ваш погибший брат носил то же.

— У меня не было брата.

— ДНК показывает обратное.

— Анализ можно подделать.

— Воспоминания тоже.

Мужчина улыбнулся.

— Вы научили меня не верить документам.

— Когда?

— После пожара в интернате. Вы пришли в палату, сказали, что другой Абреков погиб, а я должен занять его место. Объяснили: отделу нужен человек, которого невозможно убить, потому что всегда останется второй.

— Мне тогда было…

— Тридцать два года. Вы носили другое лицо.

— Какое?

— Г-0.

Ратников почувствовал, как внутри снова поднимается знакомое сомнение. Каждый носитель указывал на него, даже когда описывал другого человека. Программа не просто создавала двойников — она собирала все преступления под одним именем, чтобы настоящий следователь никогда не смог доказать непричастность.

— Зачем вас посадили в холодильную камеру?

— Ждать смерти шестого.

— Вашего брата?

— Моей предыдущей версии.

— Для чего сердце патологоанатома?

— Открыть комнату Отца.

— Где она?

— Под старым интернатом.

— Тем, который сгорел?

— Пожар уничтожил верхние этажи. Подвал остался.

— Что там находится?

— Отцы.

— Живые?

— Некоторые.

— Кто их собрал?

— Вы.

Ратников подошёл ближе.

— Если ещё раз назовёте меня участником без доказательств, разговор закончится.

— Доказательство у вас на спине.

Герман не двинулся.

— Что именно?

— Шрам под левой лопаткой. Там находился разъём. Его удалили перед созданием отдела, но часть контакта осталась в кости.

О шраме Ратников знал. Он считал его следом старого пулевого ранения, хотя не помнил самой операции. Агния сделала снимок. Под лопаткой действительно обнаружили небольшой металлический фрагмент с той же маркировкой, что и устройства серии «Андрей».

— Я был носителем серии?

— Вы были Отцом.

— Что это означает?

— Каждой серии требовался человек, к которому дети возвращались после опытов. Он встречал, кормил, укладывал спать, обещал защитить. Потом сам отводил их обратно Зарубину. Так проверяли, сохранится ли привязанность после предательства.

— Этим человеком был я?

— Одним из них.

— Почему не помню?

— Отец тоже не должен помнить всех детей. Иначе не сможет отдать следующего.

Ратников почувствовал тошноту. В памяти возникли короткие картины, раньше казавшиеся снами: незнакомая девочка за кухонным столом, мальчик, спавший на диване, маленькие ботинки в прихожей. Он всегда считал, что видел их в чужих квартирах во время службы. Теперь комнаты приобретали другое устройство. Они могли принадлежать ему.

— Сколько детей прошло через мой дом?

— Семеро.

— Вера была одной из них?

— Последней.

— Я вернул её Зарубину?

— Нет. Поэтому вам снова стёрли память и закрыли серию.

— Куда я спрятал ребёнка?

— Не знаю.

— Тогда как она оказалась в лаборатории?

— Кто-то нашёл.

— Кто?

— Ваш отец.

Герман закрыл глаза. Андрей Георгиевич снова возникал в каждом переломном событии: привозил детей, забирал их, стирал документы и оправдывал всё спасением сына.

— Где интернат?

Абреков назвал адрес за промышленной зоной. Верхние корпуса давно снесли, территория принадлежала частной строительной компании, однако подземные помещения не значились ни на одном плане.

— Почему убийства начались до открытия комнаты?

— Отцы должны прибыть с детьми.

— Как их вызывают?

— Ребёнок убивает ложного отца и приносит его кровь настоящему.

— Кто настоящий?

— Тот, кого ребёнок выберет в комнате.

— По каким признакам?

— По памяти.

— Внушённой?

— Другой у них нет.

— Кто ждёт в центре?

Мужчина посмотрел на Ратникова.

— Вы.

— Я сижу здесь.

— Значит, другой.

— Г-0?

— У него нет лица Отца.

— Тогда кто?

Абреков наклонился вперёд.

— Человек, которого вы похоронили под домом у реки.

— Андрей Георгиевич погиб при затоплении.

— Он не был Отцом.

— Кто?

— Фаддей Зарубин.

— Зарубин мёртв.

— Вы видели смерть нескольких людей с его лицом. Настоящего не видел никто.

— Сколько ему лет?

— Восемьдесят два.

— Он не мог лично управлять всеми преступлениями.

— Поэтому создал сыновей, дочерей и отцов.

— Что ему нужно сейчас?

— Выбрать преемника.

— Среди детей?

— Среди мужчин, которых они назовут отцами.

Ратников поднялся.

— Последний вопрос. Как вас называла мать, когда сердилась?

Мужчина замер.

Это был тот же вопрос, на котором провалился Серов.

— Русиком.

Ответ прозвучал не сразу, но вместе с ним изменилось лицо Абрекова. В нём появилась боль, не похожая на воспроизведение готовой биографии.

— Она была настоящей?

— Для меня.

— Что с ней случилось?

— Умерла в пожаре. Я пытался вынести, но мне приказали спасать детей.

— Кто приказал?

— Вы.

— И вы подчинились?

— Да.

— Почему?

— Потому что уже тогда называл вас отцом.

Интернат стоял на окраине промышленной зоны. От здания сохранились фундамент, обгоревший фасад и часть северного корпуса. Новые владельцы огородили территорию, но строительство не начинали: техника ломалась, рабочие слышали под землёй детские голоса, двое пропали после попытки вскрыть старый коллектор.

Первые группы прибыли до Ратникова. В административном корпусе нашли шесть тел мужчин. Их усадили вокруг металлической ванны, наполненной кровью. У каждого отсутствовало лицо. Срезанную кожу натянули на детские манекены и разместили у стены. На груди погибших лежали свидетельства об усыновлении.

Даты документов охватывали тридцать лет.

Все мужчины являлись отцами детей, проходивших через программу.

В соседней комнате находились живые дети. Они держали стеклянные банки с кровью и ждали, когда откроется подземный вход. Некоторые были совсем маленькими, другие уже достигли подросткового возраста. Рядом лежали женщины — матери или те, кого дети считали матерями. Им перерезали сухожилия на ногах, чтобы не могли уйти, но оставили в сознании.

Одна женщина узнала Ратникова.

— Это он.

— Кто?

— Мужчина, который отдал нам сына.

— Когда?

— Двенадцать лет назад.

— Посмотрите внимательнее.

— Я не забуду лицо.

Она показала фотографию. На ней молодой Ратников держал за руку мальчика лет пяти и передавал его семейной паре. Подпись на обороте принадлежала Герману:

«Ребёнок не помнит прошлую семью. Не называть прежнего имени. При проявлении агрессии сообщить Отцу».

— Где мальчик сейчас?

Женщина указала на подростка возле ванны.

Он держал нож и смотрел на Ратникова.

— Меня зовут Саша.

— Хорошо, Саша.

— Нет. Это имя они дали.

— Как звали раньше?

— Герман.

— А до Германа?

— Не помню.

— Тогда пока оставайся Сашей.

— Ты забрал меня у папы.

— Я не помню тебя.

— Все отцы так говорят.

Подросток подошёл к мужчине, лежавшему возле ванны. Тот был ещё жив. Лицо с него сняли, но под прозрачной повязкой двигались мышцы.

— Это мой папа, — сказал Саша. — Он растил меня семь лет.

— Не трогай его.

— А ты отдал меня ему.

— Возможно.

— Значит, кто из вас настоящий?

— Тот, кто не заставляет тебя убивать другого.

Саша посмотрел на нож.

— Настоящий отец должен защищать.

— Да.

— Тогда защити его.

Под ванной загорелась лампа. На экране появилась надпись:

«ОДИН ОТЕЦ ДОЛЖЕН ОТДАТЬ КРОВЬ».

Если требование не выполнить, насос начинал вытягивать кровь из мужчин, подключённых к системе. Один уже потерял сознание, второй стонал, третий пытался зажать трубку.

— Это ловушка, — сказал Ратников. — Как только кто-то добровольно подключится, дверь откроется.

— Люди умрут, — ответил Саша.

— Мы отключим насос.

— Провода под полом. Если перережете, кровь пойдёт быстрее.

Сапёр подтвердил: система имела защитный контур. Любая попытка механического вмешательства открывала все клапаны.

Ратников посмотрел на Абрекова. Тот стоял под охраной, держа контейнер с сердцем патологоанатома.

— Вы знали условие?

— Да.

— Почему не сказали?

— Отец должен выбрать сам.

— Я не стану отдавать кровь.

— Тогда шестеро умрут.

— Если отдам, открою дверь Зарубину.

— Возможно, за ней есть способ их спасти.

— Именно так они всегда объясняют следующий шаг.

Саша поднял нож.

— Я выберу за тебя.

Он ударил себя по предплечью и протянул руку над ванной. Кровь потекла в общий резервуар. Система не отреагировала.

— Нужен Отец, — сказал Абреков.

Подросток приставил нож к горлу раненого мужчины.

— Тогда им станет тот, кто умрёт за меня.

Ратников перехватил руку.

— Нет.

— Ты не отец.

— Возможно.

— Докажи.

— Я не стану доказывать тебе любовь кровью.

— Тогда отпусти.

— Тоже нет.

— Ты всегда решаешь за детей.

— Сейчас решаю только одно: ты не убьёшь человека, даже если он причинил тебе зло.

— Почему?

— Потому что потом эту кровь будут использовать против тебя всю жизнь.

Саша перестал сопротивляться.

В этот момент один из подключённых мужчин поднял руку.

— Возьмите мою.

Это был самый старший. Кожа на лице отсутствовала, голос едва проходил через повреждённые губы.

— Я отдавал детей Зарубину. Сам подписывал документы. Пусть моя кровь откроет дверь.

— Как вас зовут? — спросил Ратников.

— Олег Звягинцев. Работал директором интерната.

— Вы знали, что делают с детьми?

— Знал.

— Тогда останетесь жить и дадите показания.

— Я не хочу.

— Это не вам решать.

Звягинцев засмеялся, и под повязкой выступила кровь.

— Вы по-прежнему считаете жизнь наградой.

Он вырвал трубку из руки. Кровь ударила в ванну. Система распознала биологический код. Подземный замок открылся.

Пол под ванной разошёлся.

Звягинцев умер раньше, чем медики успели остановить кровотечение. Его последние слова оказались не раскаянием и не просьбой о прощении:

— Скажите Отцу, что я вернул долг.

Ратников спустился первым.

Под интернатом находился не зал, а точная копия обычной квартиры. Прихожая, кухня, две комнаты, детская кровать, старый телевизор и семейные фотографии на стенах. На каждом снимке был Герман Ратников. Рядом стояли разные женщины и дети. Лица менялись, но мужчина оставался одним.

В кухне за столом сидел Фаддей Зарубин.

Не двойник, не хирургически изменённый носитель и не голос из динамика. Настоящий старик выглядел слабым, почти прозрачным. Одна рука не двигалась, голова дрожала, дыхание поддерживала трубка. Рядом находился аппарат, переливавший ему кровь из резервуара наверху.

На коленях Зарубина сидела Вера.

Она была в сознании.

— Здравствуй, Герман, — сказал старик. — Наконец ты привёл всех моих детей домой.

Ратников направил на него оружие.

— Отпусти девочку.

— Она пришла сама.

— Вера, подойди ко мне.

Девочка посмотрела на старика.

— Он говорит, что ты не мой папа.

— Возможно.

— А он настоящий.

— Нет.

— Откуда знаешь?

— Настоящий отец не держит ребёнка между собой и оружием.

Зарубин положил ладонь на её голову.

— Хороший ответ. Именно ему я тебя и учил.

— Что тебе нужно? — спросил Герман.

— Передать Отца.

— Кому?

— Тебе.

— Я не приму.

— Уже принял. Семеро детей жили в твоём доме. Ты кормил их, укладывал спать, защищал, а потом отдавал обратно. Шесть раз выполнял приказ. На седьмой спрятал Веру и попросил удалить память, чтобы не выдать её местонахождение.

— Где я спрятал?

— В семье одной из Агний.

— Почему она снова оказалась у тебя?

— Потому что мать испугалась девочки. Вера говорила голосами детей, которых никогда не видела. Женщина привезла её в клинику и попросила вылечить.

— Ты уничтожил ей память.

— Наоборот. Дал больше, чем способен вынести один человек.

— Зачем серия Отцов?

— Ребёнок верит голосу того, кто однажды его защитил. Врач вызывает страх, мать — зависимость, но отец даёт приказ, который человек принимает за собственное решение.

— Поэтому ты использовал моё лицо?

— Ты был самым устойчивым. Даже после стирания дети узнавали тебя.

— Почему?

— Не знаю. Это единственное, чего метод не объяснил. Возможно, привязанность хранится не в памяти.

Вера слезла с колен старика.

— Папа, подойди.

Ратников сделал шаг.

— Не ты, — сказала девочка.

Из соседней комнаты вышел ещё один мужчина с лицом Германа. Он был ровесником Ратникова, одет в домашнюю рубашку, на руках оставалась кровь. В отличие от Павла и Г-0, этот человек не изображал его движений. Он держался спокойно и устало, как мужчина, много лет проживший в одном доме.

— Кто ты? — спросил Ратников.

— Отец Веры.

— Имя.

— Герман Ратников.

— Нас уже слишком много.

— Я не из серии. Я тот, чью жизнь ты занял.

— Объясни.

— Когда Андрей вынес тебя из подвала, ему понадобились документы умершего ребёнка. Настоящий Герман Ратников был жив. Его отдали Зарубину вместо тебя.

— Значит, ты сын Андрея?

— Да.

— Почему он никогда не сказал?

— Потому что выбрал тебя.

Мужчина посмотрел на оружие Ратникова.

— Ты получил моего отца, мать, дом и имя. Мне оставили клинику. Потом привели детей и сказали, что только я способен дать им семью.

— Ты участвовал в программе?

— Я вырос внутри неё.

— Это не ответ.

— Да. Участвовал.

— Убивал?

— Да.

— Семью Коростылёвых?

— Нет.

— Кто?

Зарубин улыбнулся.

— Комната Отца существует для ответа. Но войти в неё могут только двое Германов. Один должен назвать убийцу, второй — поверить.

На столе стоял детский магнитофон.

Настоящий Герман включил запись.

Раздался крик женщины из квартиры Коростылёвых. Потом детский плач и мужской голос:

— Миша, не смотри. Папа закончит быстро.

Голос принадлежал Ратникову.

Не похожему человеку.

Ему.

— Запись можно подделать, — сказал Герман.

— Тогда смотри.

На экране телевизора появилась квартира Коростылёвых. Ратников вошёл на кухню, снял перчатки и наклонился к мальчику. Камера показывала лицо ясно. На одежде не было крови, однако нож находился в его руке.

— Этого не было.

— Было три недели назад, — сказал настоящий Герман. — Тебе снова стёрли память перед началом расследования.

— Зачем мне убивать семью, а потом искать убийцу?

— Чтобы проверить, способен ли Отец вынести приговор самому себе.

Ратников смотрел запись. Человек с его лицом подошёл к женщине и нанёс первый удар. Потом второй. Мальчик закричал. Следующие кадры совпадали с местом преступления до мельчайших деталей.

Увиденного хватило бы суду.

Но Герман заметил одну ошибку.

На правой руке убийцы не было старого шрама от ножа.

Он подошёл к телевизору и остановил кадр.

— Это не я.

Настоящий Герман посмотрел на руку человека на экране.

— Шрам удалили.

— Такой рубец нельзя убрать полностью.

— Тогда кто?

Ратников повернулся к Зарубину.

— Вы создали ещё одного.

Старик покачал головой.

— В комнате находятся все Отцы.

— Неправда.

Герман посмотрел на семейные фотографии. На одной возле стены стоял мужчина, лицо которого скрывала тень. Он держал руку на плече Миши Коростылёва. На запястье виднелась полицейская пуговица со старого кителя Андрея Ратникова.

— Убийца — Андрей Георгиевич.

— Он был слишком стар, — сказал второй Герман.

— Лицо изменили. Движения записали. После убийства он оставил Веденина закончить сцену, а мне загрузили часть его памяти.

Зарубин перестал улыбаться.

— Андрей мёртв.

— Поэтому вы уверены, что я не смогу доказать.

— Он утонул возле реки.

— Тело не найдено.

Из спальни донёсся кашель.

В дверях появился Андрей Георгиевич.

Одежда была мокрой, лицо посерело, живот перевязан. Он едва стоял, опираясь о стену, но оставался жив.

— Герман прав, — сказал он. — Семью Коростылёвых убил я.

Вера отступила от обоих отцов.

Ратников поднял оружие.

— Почему?

— Зарубин обещал вернуть мне настоящего сына.

— Ты убил женщину и ребёнка ради него?

— Мне сказали, что семья состоит из носителей и уже не является настоящей.

— Ты поверил?

— Хотел поверить.

— Кто убил мальчика?

Андрей закрыл глаза.

— Я.

— Сколько ударов?

— Девять.

— Неправда. Мише нанесли семь.

Старик открыл глаза.

Ратников направил пистолет Зарубину.

— Он снова говорит вложенную версию. Даже признание поддельное.

Фаддей нажал кнопку на подлокотнике.

Дверь за группой закрылась. По стенам квартиры пошла кровь, просачиваясь сквозь обои. Она стекала на семейные фотографии, скрывая лица женщин и детей. Из соседних комнат вышли мужчины. Шестеро. Каждый носил лицо одного из отцов, найденных наверху без кожи.

У них в руках были ножи.

— Комната должна получить виновного, — сказал Зарубин. — Если вы не назовёте его, дети выберут сами.

Сверху послышались крики. Насос вытягивал кровь из раненых мужчин, наполняя подземную квартиру. Уровень быстро поднимался.

Вера стояла между двумя Германами и плакала.

— Кто мой папа?

Настоящий Герман протянул ей руку.

— Я.

Ратников не двинулся.

— Почему ты молчишь? — спросила девочка.

— Потому что не знаю, имею ли право так называться.

— А он знает.

— Поэтому ему легче солгать.

Вера посмотрела на второго мужчину, затем на Ратникова.

— Кто меня любит?

— Любовь не доказывает происхождение.

— Я спрашиваю не об этом.

Герман опустил оружие.

— Я.

Девочка подошла к нему.

Настоящий Герман выхватил нож.

Андрей Георгиевич бросился вперёд и закрыл Ратникова. Лезвие вошло старику в спину. Мужчина хотел ударить снова, но Ратников выстрелил ему в грудь.

Тот упал возле ног Зарубина.

Вера закричала.

Из раны второго Германа пошла не только кровь. Под кожей показалась металлическая рама. Он был не человеком, а биологическим каркасом, собранным из тканей нескольких тел и управляемым дистанционно.

Зарубин смотрел на разрушенное создание без сожаления.

— Значит, настоящего Германа здесь всё-таки нет, — сказал Ратников.

— Он перед тобой.

— Кто?

Старик указал на Веру.

— Отец — не мужчина. Это личность, которую мы хранили для неё.

Девочка схватилась за голову. Имплантат включился.

Ратников услышал собственный голос:

— Миша, не смотри. Папа закончит быстро.

Запись убийства семьи Коростылёвых находилась в памяти Веры.

Она смотрела на Ратникова глазами ребёнка, присутствовавшего в квартире.

— Это был ты, — прошептала она.

— Нет.

— Я видела.

— Ты видела глазами убийцы или Миши?

— Не знаю.

— Вспомни его руку. Был ли шрам?

Вера закрыла глаза.

Кровь в комнате поднялась до щиколоток. Мужчины с ножами приближались. Андрей Георгиевич лежал на полу, зажимая новую рану. Зарубин наблюдал, ожидая ответа.

Девочка открыла глаза.

— Шрам был.

Ратников почувствовал, как внутри всё замерло.

— Где?

— На левой руке.

У Германа шрам находился на правой. Он повернулся к Зарубину.

— Убийца левша.

Старик спрятал левую руку под плед. Ратников подошёл и сорвал ткань. На ладони Фаддея Зарубина проходил старый рубец от ножа. Тот самый, который все считали шрамом Германа.

— Вы были в подвале вместо меня, — сказал Ратников. — Это вы держали нож, заставляли ребёнка душить другого и записали свою память как мою.

Зарубин поднял глаза.

— Я был каждым Отцом.

— Вы убили Коростылёвых.

— Да.

Признание прозвучало спокойно.

— Зачем?

— Миша узнал меня. Увидел в школе, назвал человеком из стены. Если бы ребёнок заговорил, полиция пришла бы к комнате раньше срока.

— Почему оставили Веденина?

— Чтобы преступление выглядело выполненным подражателем.

— А меня назначили следователем.

— Чтобы ты собрал остальных.

— Значит, всё дело было маршрутом.

— От первой квартиры до Отца.

Ратников поднял пистолет.

— Теперь маршрут закончен.

— Нет. Ты ещё не вынес приговор.

— Его вынесет суд.

Зарубин рассмеялся.

— Судья мертва. Архив затоплен. Свидетели не знают собственных имён. Кому поверят — старику в кресле или человеку, который носит чужую биографию и видит воспоминания убийцы?

— Поверят крови.

— Какой?

Герман посмотрел на красную жидкость, поднимавшуюся по комнате.

— Вашей.

Он выстрелил Зарубину в левое плечо, не дав убить себя, и приказал медикам взять образец. Но старик успел нажать кнопку. Мужчины с ножами бросились вперёд. Первого Ратников ударил в горло, второго сбил выстрелом в ногу. Андрей Георгиевич, лежавший в крови, схватил третьего за щиколотку и повалил. Вера забилась под стол. Абреков вступил в бой с двумя нападавшими, хотя охрана продолжала считать его задержанным. Один из мужчин добрался до Зарубина. Он не пытался спасти старика. Перерезал ему горло. Кровь ударила на стену. Фаддей схватился за рану, захрипел и упал вместе с креслом. Убийца сразу вонзил нож себе в глаз, не оставляя возможности допросить.

— Зачем они убили его? — спросила Вера.

Ратников прижал ладонь к ране Зарубина.

— Чтобы признание осталось без суда.

Старик ещё дышал. Кровь заполняла рот, но он пытался сказать последнее слово. Герман наклонился.

— Кто продолжит программу?

Фаддей улыбнулся.

— Отец.

— Кто он?

Старик посмотрел на Андрея Георгиевича. Потом на Ратникова. Затем на Абрекова.

— Тот… кого ребёнок… выберет.

Он умер. Сверху раздался мощный удар. Кровавый резервуар переполнился, потолок треснул. В подземную квартиру хлынул поток, смешанный с кровью мужчин, подключённых наверху. Вода сбивала людей с ног и поднимала мебель. Ратников вытащил Веру из-под стола. Абреков поднял раненого Андрея. Лестница начала складываться под давлением. Перед выходом Герман обернулся. Тело Зарубина исчезло. На месте кресла остались разрезанные ремни и плед. Кровавый след уходил в стену. Старик признался, умер у них на глазах и снова сумел уйти. Или человек, которого они считали Зарубиным, с самого начала был очередным телом, подготовленным к смерти. На стене проступила надпись: «ОТЕЦ НЕ УМИРАЕТ, ПОКА У НЕГО ЕСТЬ ДЕТИ». Вера прочитала её и посмотрела на Ратникова.

— Если я назову тебя папой, ты тоже не умрёшь?

Он поднял девочку на руки.

— Умру. Поэтому постараюсь жить честно.

— А если ты убийца?

— Тогда отвечу.

— А если это была чужая память?

— Всё равно отвечу за то, что сделал сам.

Они выбрались на поверхность за несколько секунд до обрушения подвала. Из шести мужчин, подключённых к системе, выжили двое. Дети находились в шоке, многие не помнили ни убийств, ни семей, в которых жили. Саша сидел возле тела Звягинцева и повторял первое имя, которое сумел вспомнить:

— Алексей. Меня звали Алексей.

Врачи увозили Андрея Георгиевича. Старик снова был на границе смерти, но продолжал держаться. Ратников подошёл к носилкам.

— Зарубин признался.

— Он всегда признаётся в том, что сделал другой.

— Вера видела шрам на левой руке.

— У Фаддея не было шрама.

— Я видел.

— Значит, это был не Фаддей.

— Кто тогда?

Андрей закрыл глаза.

— Его отец.

— Зарубину восемьдесят два. Сколько лет должно быть отцу?

— Он умер до войны.

— Тогда о ком ты говоришь?

Старик с трудом поднял руку и указал на Абрекова.

— Спроси, чьё сердце он держал в холодильной камере.

Абреков стоял возле машины, всё ещё сжимая контейнер. Ратников подошёл и потребовал открыть. Внутри лежало сердце патологоанатома. Но на поверхности органа обнаружили старую хирургическую нить и металлическую пластину с именем: «ФАДДЕЙ ЗАРУБИН».

— Это его сердце? — спросил Герман.

Абреков покачал головой.

— Не знаю.

— Патологоанатом жил с пересаженным сердцем Зарубина?

— Возможно.

— Когда была трансплантация?

— Тридцать лет назад.

— Значит, настоящий Зарубин мог умереть тогда.

— Тело — да.

Ратников посмотрел на Веру.

— А память?

Абреков ответил:

— Память получила сердце.

Внутри контейнера раздался щелчок. Орган сократился. На металлической пластине загорелась надпись: «КОМНАТА ОТЦА ЗАВЕРШЕНА. НАЧАТЬ ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗАРУБИНА». Одновременно в моргах города вскрылись семь холодильных камер. Из них вышли мужчины разного возраста, с разными лицами и документами. Каждый назвал себя Фаддеем Зарубиным. И каждый потребовал привести ему Германа Ратникова.   




                Глава 9. Комната отцов.




   Сообщение об Абрекове пришло в тот момент, когда колонна возвращалась от реки. Связь оставалась неустойчивой, изображение распадалось на отдельные кадры, однако Ратников сразу заметил несоответствие. Тело Абрекова находилось не в госпитальном холодильнике. Его привезли к лесному дому, использовали для открытия подземной двери, затем вместе с носилками спустили в комплекс. Во время затопления сотрудники вынесли его наверх и поместили в одну из санитарных машин. Герман видел контейнер перед выездом и лично проверил пломбу.

Следовательно, человек, сидевший в холодильной камере госпиталя, не мог быть воскресшим Абрековым.

Он мог быть только другим.

Ратников потребовал включить видеосвязь с машиной, перевозившей тело. Камера показала закрытый контейнер, кровь на металлических креплениях и целую номерную пломбу. Пришлось остановить колонну. Сапёры проверили замок, медики вскрыли крышку в присутствии следственной группы.

Внутри лежал мужчина с лицом Абрекова.

Грудь была вскрыта, сердце отсутствовало, однако тело оставалось тёплым. Врачи обнаружили слабое движение диафрагмы и пульсацию крупного сосуда на шее. Кровообращение поддерживал имплантированный насос, спрятанный в брюшной полости. Вместо сердца работала механическая система, соединённая с резервуарами искусственной крови. Мозг получал минимальное количество кислорода, достаточное для сохранения отдельных функций.

— Он не жив в обычном смысле, — сказала Агния. — Кора почти не работает. Остались стволовые реакции и несколько поддерживаемых участков.

— Тогда кто говорил через него?

— Встроенный динамик или электрическая стимуляция речевых центров. Но без сердца он не мог самостоятельно сидеть и держать предметы.

— Значит, запись из госпиталя сделана с другим человеком.

— Или не сейчас.

Проверка временного кода подтвердила подозрение. Изображение «ожившего» Абрекова записали одиннадцать дней назад, ещё до убийства Коростылёвых. Камеры госпиталя взломали и подменили прямую трансляцию. Все детали — смерть Абрекова, холодильная камера, исчезновение сердца — были подготовлены заранее. Преступник не предугадывал события, а направлял их к уже снятому финалу.

Однако внутри холодной камеры действительно находился человек. Когда сотрудники госпиталя открыли её, они обнаружили второго Абрекова, сидевшего в том же положении, что и на записи. В руках он держал сердце, извлечённое не из собственной груди, а из тела патологоанатома, убитого в морге. Мужчина был жив, имел нормальное кровообращение и хирургически изменённое лицо. На груди находился сложный протез, имитировавший вскрытую полость.

Его задержали без сопротивления.

Он назвал себя Русланом Абрековым.

По отпечаткам это был человек, числившийся погибшим пятнадцать лет назад во время пожара в психоневрологическом интернате. По ДНК он приходился братом погибшему сотруднику отдела. Медицинский осмотр показал, что оба перенесли одинаковые операции, имели совпадающие шрамы и следы имплантатов. Их готовили как взаимозаменяемых носителей одной биографии.

— Какой из них работал со мной? — спросил Ратников.

Агния посмотрела на результаты.

— Тот, которого мы знали, биологически младше на четыре года. Вероятно, он занял место брата после пожара.

— Он знал?

— Судя по устройствам в теле, память меняли несколько раз. Мог считать себя настоящим.

— А человек в холодильнике?

— Утверждает, что служил вместе с вами с первого дня.

— Я никогда его не видел.

— Он говорит то же самое о погибшем брате.

Веру доставили в госпиталь под усиленной охраной. Девочка находилась в медикаментозном сне. После уничтожения сердца первый поток прекратился, но имплантат на затылке продолжал воспроизводить фрагменты чужих воспоминаний. Она разговаривала голосами умерших, называла адреса и повторяла имена людей, которых никто из группы не знал. Несколько раз Вера просыпалась, узнавала Ратникова, просила не оставлять её, но через минуту начинала называть его Зарубиным и пыталась сорвать провода.

Надпись на мониторе исчезла, однако фраза осталась:

«СЛЕДУЮЩАЯ КОМНАТА — ОТЕЦ».

Герман не сомневался, что это не обещание будущего преступления, а название уже начавшейся операции. В программе всё готовилось заранее: тела, записи, подменённые сотрудники, места убийств. Пока следователи пытались понять смысл предупреждения, убийцы, вероятно, уже входили в дома.

Первые вызовы подтвердили это через двадцать минут.

В трёх разных районах нашли мужчин с вскрытыми грудными клетками. Сердца оставались на месте, но вокруг них хирургическими скобами закрепили детские фотографии. Возле каждого тела сидел ребёнок и повторял, что отец вернулся домой.

На четвёртом адресе погибла вся семья. Мужчину привязали к кухонному столу, жену заставили наблюдать, как двое детей поочерёдно режут ему лицо. Затем женщину утопили в ванне, а детей уложили между родителями и ввели препарат Зарубина. Когда полиция вошла, мальчик и девочка спали, держась за руки. Над ними кровью было написано:

«ОТЕЦ — ТОТ, КТО ПРИНИМАЕТ ЧУЖОГО РЕБЁНКА. УБИЙЦА — ТОТ, КТО ВОЗВРАЩАЕТ СВОЕГО».

Все погибшие мужчины оказались связаны с закрытыми детскими учреждениями. Один работал водителем, другой охранником, третий оформлял усыновления. Четвёртый являлся врачом, подписывавшим ложные свидетельства о смерти. Но ни один не был биологическим отцом детей, живших в его доме.

— Это не месть детям за подмену, — сказала Лидия. После ранения она должна была находиться в операционной, но отказалась от наркоза, позволив только извлечь пулю и туго перевязать грудь. — Их заставляют уничтожать мужчин, которым программа поручила роль отца.

— Почему именно сейчас? — спросил Герман.

— После разрушения общей памяти носители пытаются вернуться к исходным семьям. Отец, получивший чужого ребёнка, становится последним препятствием.

— Дети не могли самостоятельно найти документы.

— Им передали адреса вместе с резервной копией.

— Тогда Вера знает следующую жертву.

— Возможно. Но каждое подключение усиливает чужие личности.

— Если не спросим, умрут люди.

— Если спросим, можем окончательно потерять ребёнка.

Ратников посмотрел через стекло палаты. Вера спала, прижав ладони к груди. Возле неё сидела Агния. Сходство между ними было незаметным, однако девочка даже во сне поворачивалась к врачу, когда та отходила.

— Разбуди её, — сказал Герман.

Агния вышла в коридор и закрыла дверь.

— Нет.

— В городе убивают людей.

— Я знаю.

— Тогда почему?

— Потому что она не база данных. Ей восемь лет. За последние сутки её похитили, заставили резать себе руки, подключили к мёртвым людям и загрузили сотни воспоминаний. Ты хочешь снова использовать её тело, чтобы получить адрес.

— Я хочу остановить убийства.

— Именно так начинал Зарубин.

— Не сравнивай.

— Почему? Он тоже каждый раз спасал кого-нибудь важного: государство, программу, будущих жертв. Для этого требовался только один ребёнок, которому предлагали потерпеть.

Ратников выдержал её взгляд.

— Предлагаешь ждать следующего тела?

— Предлагаю искать обычным способом.

— У нас нет времени.

— Тогда спроси себя, почему преступник всегда оставляет тебе время только на жестокое решение.

— Потому что знает, что я буду выбирать.

— Нет. Потому что знает, что ты считаешь себя обязанным отвечать за всех. Это и есть твоя команда.

Герман хотел возразить, но понял, что Агния права. В подвале его заставили выбирать между ребёнком и отцом, у квартиры — между Верой и архивом, в подземном зале — между собственной смертью и жизнью носителей. Каждый раз чужая воля превращала преступление в задачу с двумя решениями, и Ратников принимал условия, потому что не мог позволить себе бездействие.

— Как тогда искать?

— Начни со второго Абрекова. Он сидел в холодильной камере с сердцем. Значит, знает, кому оно предназначалось.

Задержанного поместили в комнату без зеркал. Он выглядел моложе погибшего Абрекова, но различие легко объяснялось операциями и препаратами. Лицо было бледным, кожа вокруг швов воспалена, на груди закреплён протез, создававший видимость пустой полости. Настоящее сердце билось нормально.

Когда Ратников вошёл, мужчина поднялся.

— Герман Андреевич.

— Сядьте.

— Вы всегда разрешали стоять.

— Мы не встречались.

— Встречались каждый день.

— Назовите своё первое имя.

— Руслан.

— Ваш погибший брат носил то же.

— У меня не было брата.

— ДНК показывает обратное.

— Анализ можно подделать.

— Воспоминания тоже.

Мужчина улыбнулся.

— Вы научили меня не верить документам.

— Когда?

— После пожара в интернате. Вы пришли в палату, сказали, что другой Абреков погиб, а я должен занять его место. Объяснили: отделу нужен человек, которого невозможно убить, потому что всегда останется второй.

— Мне тогда было…

— Тридцать два года. Вы носили другое лицо.

— Какое?

— Г-0.

Ратников почувствовал, как внутри снова поднимается знакомое сомнение. Каждый носитель указывал на него, даже когда описывал другого человека. Программа не просто создавала двойников — она собирала все преступления под одним именем, чтобы настоящий следователь никогда не смог доказать непричастность.

— Зачем вас посадили в холодильную камеру?

— Ждать смерти шестого.

— Вашего брата?

— Моей предыдущей версии.

— Для чего сердце патологоанатома?

— Открыть комнату Отца.

— Где она?

— Под старым интернатом.

— Тем, который сгорел?

— Пожар уничтожил верхние этажи. Подвал остался.

— Что там находится?

— Отцы.

— Живые?

— Некоторые.

— Кто их собрал?

— Вы.

Ратников подошёл ближе.

— Если ещё раз назовёте меня участником без доказательств, разговор закончится.

— Доказательство у вас на спине.

Герман не двинулся.

— Что именно?

— Шрам под левой лопаткой. Там находился разъём. Его удалили перед созданием отдела, но часть контакта осталась в кости.

О шраме Ратников знал. Он считал его следом старого пулевого ранения, хотя не помнил самой операции. Агния сделала снимок. Под лопаткой действительно обнаружили небольшой металлический фрагмент с той же маркировкой, что и устройства серии «Андрей».

— Я был носителем серии?

— Вы были Отцом.

— Что это означает?

— Каждой серии требовался человек, к которому дети возвращались после опытов. Он встречал, кормил, укладывал спать, обещал защитить. Потом сам отводил их обратно Зарубину. Так проверяли, сохранится ли привязанность после предательства.

— Этим человеком был я?

— Одним из них.

— Почему не помню?

— Отец тоже не должен помнить всех детей. Иначе не сможет отдать следующего.

Ратников почувствовал тошноту. В памяти возникли короткие картины, раньше казавшиеся снами: незнакомая девочка за кухонным столом, мальчик, спавший на диване, маленькие ботинки в прихожей. Он всегда считал, что видел их в чужих квартирах во время службы. Теперь комнаты приобретали другое устройство. Они могли принадлежать ему.

— Сколько детей прошло через мой дом?

— Семеро.

— Вера была одной из них?

— Последней.

— Я вернул её Зарубину?

— Нет. Поэтому вам снова стёрли память и закрыли серию.

— Куда я спрятал ребёнка?

— Не знаю.

— Тогда как она оказалась в лаборатории?

— Кто-то нашёл.

— Кто?

— Ваш отец.

Герман закрыл глаза. Андрей Георгиевич снова возникал в каждом переломном событии: привозил детей, забирал их, стирал документы и оправдывал всё спасением сына.

— Где интернат?

Абреков назвал адрес за промышленной зоной. Верхние корпуса давно снесли, территория принадлежала частной строительной компании, однако подземные помещения не значились ни на одном плане.

— Почему убийства начались до открытия комнаты?

— Отцы должны прибыть с детьми.

— Как их вызывают?

— Ребёнок убивает ложного отца и приносит его кровь настоящему.

— Кто настоящий?

— Тот, кого ребёнок выберет в комнате.

— По каким признакам?

— По памяти.

— Внушённой?

— Другой у них нет.

— Кто ждёт в центре?

Мужчина посмотрел на Ратникова.

— Вы.

— Я сижу здесь.

— Значит, другой.

— Г-0?

— У него нет лица Отца.

— Тогда кто?

Абреков наклонился вперёд.

— Человек, которого вы похоронили под домом у реки.

— Андрей Георгиевич погиб при затоплении.

— Он не был Отцом.

— Кто?

— Фаддей Зарубин.

— Зарубин мёртв.

— Вы видели смерть нескольких людей с его лицом. Настоящего не видел никто.

— Сколько ему лет?

— Восемьдесят два.

— Он не мог лично управлять всеми преступлениями.

— Поэтому создал сыновей, дочерей и отцов.

— Что ему нужно сейчас?

— Выбрать преемника.

— Среди детей?

— Среди мужчин, которых они назовут отцами.

Ратников поднялся.

— Последний вопрос. Как вас называла мать, когда сердилась?

Мужчина замер.

Это был тот же вопрос, на котором провалился Серов.

— Русиком.

Ответ прозвучал не сразу, но вместе с ним изменилось лицо Абрекова. В нём появилась боль, не похожая на воспроизведение готовой биографии.

— Она была настоящей?

— Для меня.

— Что с ней случилось?

— Умерла в пожаре. Я пытался вынести, но мне приказали спасать детей.

— Кто приказал?

— Вы.

— И вы подчинились?

— Да.

— Почему?

— Потому что уже тогда называл вас отцом.

Интернат стоял на окраине промышленной зоны. От здания сохранились фундамент, обгоревший фасад и часть северного корпуса. Новые владельцы огородили территорию, но строительство не начинали: техника ломалась, рабочие слышали под землёй детские голоса, двое пропали после попытки вскрыть старый коллектор.

Первые группы прибыли до Ратникова. В административном корпусе нашли шесть тел мужчин. Их усадили вокруг металлической ванны, наполненной кровью. У каждого отсутствовало лицо. Срезанную кожу натянули на детские манекены и разместили у стены. На груди погибших лежали свидетельства об усыновлении.

Даты документов охватывали тридцать лет.

Все мужчины являлись отцами детей, проходивших через программу.

В соседней комнате находились живые дети. Они держали стеклянные банки с кровью и ждали, когда откроется подземный вход. Некоторые были совсем маленькими, другие уже достигли подросткового возраста. Рядом лежали женщины — матери или те, кого дети считали матерями. Им перерезали сухожилия на ногах, чтобы не могли уйти, но оставили в сознании.

Одна женщина узнала Ратникова.

— Это он.

— Кто?

— Мужчина, который отдал нам сына.

— Когда?

— Двенадцать лет назад.

— Посмотрите внимательнее.

— Я не забуду лицо.

Она показала фотографию. На ней молодой Ратников держал за руку мальчика лет пяти и передавал его семейной паре. Подпись на обороте принадлежала Герману:

«Ребёнок не помнит прошлую семью. Не называть прежнего имени. При проявлении агрессии сообщить Отцу».

— Где мальчик сейчас?

Женщина указала на подростка возле ванны.

Он держал нож и смотрел на Ратникова.

— Меня зовут Саша.

— Хорошо, Саша.

— Нет. Это имя они дали.

— Как звали раньше?

— Герман.

— А до Германа?

— Не помню.

— Тогда пока оставайся Сашей.

— Ты забрал меня у папы.

— Я не помню тебя.

— Все отцы так говорят.

Подросток подошёл к мужчине, лежавшему возле ванны. Тот был ещё жив. Лицо с него сняли, но под прозрачной повязкой двигались мышцы.

— Это мой папа, — сказал Саша. — Он растил меня семь лет.

— Не трогай его.

— А ты отдал меня ему.

— Возможно.

— Значит, кто из вас настоящий?

— Тот, кто не заставляет тебя убивать другого.

Саша посмотрел на нож.

— Настоящий отец должен защищать.

— Да.

— Тогда защити его.

Под ванной загорелась лампа. На экране появилась надпись:

«ОДИН ОТЕЦ ДОЛЖЕН ОТДАТЬ КРОВЬ».

Если требование не выполнить, насос начинал вытягивать кровь из мужчин, подключённых к системе. Один уже потерял сознание, второй стонал, третий пытался зажать трубку.

— Это ловушка, — сказал Ратников. — Как только кто-то добровольно подключится, дверь откроется.

— Люди умрут, — ответил Саша.

— Мы отключим насос.

— Провода под полом. Если перережете, кровь пойдёт быстрее.

Сапёр подтвердил: система имела защитный контур. Любая попытка механического вмешательства открывала все клапаны.

Ратников посмотрел на Абрекова. Тот стоял под охраной, держа контейнер с сердцем патологоанатома.

— Вы знали условие?

— Да.

— Почему не сказали?

— Отец должен выбрать сам.

— Я не стану отдавать кровь.

— Тогда шестеро умрут.

— Если отдам, открою дверь Зарубину.

— Возможно, за ней есть способ их спасти.

— Именно так они всегда объясняют следующий шаг.

Саша поднял нож.

— Я выберу за тебя.

Он ударил себя по предплечью и протянул руку над ванной. Кровь потекла в общий резервуар. Система не отреагировала.

— Нужен Отец, — сказал Абреков.

Подросток приставил нож к горлу раненого мужчины.

— Тогда им станет тот, кто умрёт за меня.

Ратников перехватил руку.

— Нет.

— Ты не отец.

— Возможно.

— Докажи.

— Я не стану доказывать тебе любовь кровью.

— Тогда отпусти.

— Тоже нет.

— Ты всегда решаешь за детей.

— Сейчас решаю только одно: ты не убьёшь человека, даже если он причинил тебе зло.

— Почему?

— Потому что потом эту кровь будут использовать против тебя всю жизнь.

Саша перестал сопротивляться.

В этот момент один из подключённых мужчин поднял руку.

— Возьмите мою.

Это был самый старший. Кожа на лице отсутствовала, голос едва проходил через повреждённые губы.

— Я отдавал детей Зарубину. Сам подписывал документы. Пусть моя кровь откроет дверь.

— Как вас зовут? — спросил Ратников.

— Олег Звягинцев. Работал директором интерната.

— Вы знали, что делают с детьми?

— Знал.

— Тогда останетесь жить и дадите показания.

— Я не хочу.

— Это не вам решать.

Звягинцев засмеялся, и под повязкой выступила кровь.

— Вы по-прежнему считаете жизнь наградой.

Он вырвал трубку из руки. Кровь ударила в ванну. Система распознала биологический код. Подземный замок открылся.

Пол под ванной разошёлся.

Звягинцев умер раньше, чем медики успели остановить кровотечение. Его последние слова оказались не раскаянием и не просьбой о прощении:

— Скажите Отцу, что я вернул долг.

Ратников спустился первым.

Под интернатом находился не зал, а точная копия обычной квартиры. Прихожая, кухня, две комнаты, детская кровать, старый телевизор и семейные фотографии на стенах. На каждом снимке был Герман Ратников. Рядом стояли разные женщины и дети. Лица менялись, но мужчина оставался одним.

В кухне за столом сидел Фаддей Зарубин.

Не двойник, не хирургически изменённый носитель и не голос из динамика. Настоящий старик выглядел слабым, почти прозрачным. Одна рука не двигалась, голова дрожала, дыхание поддерживала трубка. Рядом находился аппарат, переливавший ему кровь из резервуара наверху.

На коленях Зарубина сидела Вера.

Она была в сознании.

— Здравствуй, Герман, — сказал старик. — Наконец ты привёл всех моих детей домой.

Ратников направил на него оружие.

— Отпусти девочку.

— Она пришла сама.

— Вера, подойди ко мне.

Девочка посмотрела на старика.

— Он говорит, что ты не мой папа.

— Возможно.

— А он настоящий.

— Нет.

— Откуда знаешь?

— Настоящий отец не держит ребёнка между собой и оружием.

Зарубин положил ладонь на её голову.

— Хороший ответ. Именно ему я тебя и учил.

— Что тебе нужно? — спросил Герман.

— Передать Отца.

— Кому?

— Тебе.

— Я не приму.

— Уже принял. Семеро детей жили в твоём доме. Ты кормил их, укладывал спать, защищал, а потом отдавал обратно. Шесть раз выполнял приказ. На седьмой спрятал Веру и попросил удалить память, чтобы не выдать её местонахождение.

— Где я спрятал?

— В семье одной из Агний.

— Почему она снова оказалась у тебя?

— Потому что мать испугалась девочки. Вера говорила голосами детей, которых никогда не видела. Женщина привезла её в клинику и попросила вылечить.

— Ты уничтожил ей память.

— Наоборот. Дал больше, чем способен вынести один человек.

— Зачем серия Отцов?

— Ребёнок верит голосу того, кто однажды его защитил. Врач вызывает страх, мать — зависимость, но отец даёт приказ, который человек принимает за собственное решение.

— Поэтому ты использовал моё лицо?

— Ты был самым устойчивым. Даже после стирания дети узнавали тебя.

— Почему?

— Не знаю. Это единственное, чего метод не объяснил. Возможно, привязанность хранится не в памяти.

Вера слезла с колен старика.

— Папа, подойди.

Ратников сделал шаг.

— Не ты, — сказала девочка.

Из соседней комнаты вышел ещё один мужчина с лицом Германа. Он был ровесником Ратникова, одет в домашнюю рубашку, на руках оставалась кровь. В отличие от Павла и Г-0, этот человек не изображал его движений. Он держался спокойно и устало, как мужчина, много лет проживший в одном доме.

— Кто ты? — спросил Ратников.

— Отец Веры.

— Имя.

— Герман Ратников.

— Нас уже слишком много.

— Я не из серии. Я тот, чью жизнь ты занял.

— Объясни.

— Когда Андрей вынес тебя из подвала, ему понадобились документы умершего ребёнка. Настоящий Герман Ратников был жив. Его отдали Зарубину вместо тебя.

— Значит, ты сын Андрея?

— Да.

— Почему он никогда не сказал?

— Потому что выбрал тебя.

Мужчина посмотрел на оружие Ратникова.

— Ты получил моего отца, мать, дом и имя. Мне оставили клинику. Потом привели детей и сказали, что только я способен дать им семью.

— Ты участвовал в программе?

— Я вырос внутри неё.

— Это не ответ.

— Да. Участвовал.

— Убивал?

— Да.

— Семью Коростылёвых?

— Нет.

— Кто?

Зарубин улыбнулся.

— Комната Отца существует для ответа. Но войти в неё могут только двое Германов. Один должен назвать убийцу, второй — поверить.

На столе стоял детский магнитофон.

Настоящий Герман включил запись.

Раздался крик женщины из квартиры Коростылёвых. Потом детский плач и мужской голос:

— Миша, не смотри. Папа закончит быстро.

Голос принадлежал Ратникову.

Не похожему человеку.

Ему.

— Запись можно подделать, — сказал Герман.

— Тогда смотри.

На экране телевизора появилась квартира Коростылёвых. Ратников вошёл на кухню, снял перчатки и наклонился к мальчику. Камера показывала лицо ясно. На одежде не было крови, однако нож находился в его руке.

— Этого не было.

— Было три недели назад, — сказал настоящий Герман. — Тебе снова стёрли память перед началом расследования.

— Зачем мне убивать семью, а потом искать убийцу?

— Чтобы проверить, способен ли Отец вынести приговор самому себе.

Ратников смотрел запись. Человек с его лицом подошёл к женщине и нанёс первый удар. Потом второй. Мальчик закричал. Следующие кадры совпадали с местом преступления до мельчайших деталей.

Увиденного хватило бы суду.

Но Герман заметил одну ошибку.

На правой руке убийцы не было старого шрама от ножа.

Он подошёл к телевизору и остановил кадр.

— Это не я.

Настоящий Герман посмотрел на руку человека на экране.

— Шрам удалили.

— Такой рубец нельзя убрать полностью.

— Тогда кто?

Ратников повернулся к Зарубину.

— Вы создали ещё одного.

Старик покачал головой.

— В комнате находятся все Отцы.

— Неправда.

Герман посмотрел на семейные фотографии. На одной возле стены стоял мужчина, лицо которого скрывала тень. Он держал руку на плече Миши Коростылёва. На запястье виднелась полицейская пуговица со старого кителя Андрея Ратникова.

— Убийца — Андрей Георгиевич.

— Он был слишком стар, — сказал второй Герман.

— Лицо изменили. Движения записали. После убийства он оставил Веденина закончить сцену, а мне загрузили часть его памяти.

Зарубин перестал улыбаться.

— Андрей мёртв.

— Поэтому вы уверены, что я не смогу доказать.

— Он утонул возле реки.

— Тело не найдено.

Из спальни донёсся кашель.

В дверях появился Андрей Георгиевич.

Одежда была мокрой, лицо посерело, живот перевязан. Он едва стоял, опираясь о стену, но оставался жив.

— Герман прав, — сказал он. — Семью Коростылёвых убил я.

Вера отступила от обоих отцов.

Ратников поднял оружие.

— Почему?

— Зарубин обещал вернуть мне настоящего сына.

— Ты убил женщину и ребёнка ради него?

— Мне сказали, что семья состоит из носителей и уже не является настоящей.

— Ты поверил?

— Хотел поверить.

— Кто убил мальчика?

Андрей закрыл глаза.

— Я.

— Сколько ударов?

— Девять.

— Неправда. Мише нанесли семь.

Старик открыл глаза.

Ратников направил пистолет Зарубину.

— Он снова говорит вложенную версию. Даже признание поддельное.

Фаддей нажал кнопку на подлокотнике.

Дверь за группой закрылась. По стенам квартиры пошла кровь, просачиваясь сквозь обои. Она стекала на семейные фотографии, скрывая лица женщин и детей. Из соседних комнат вышли мужчины. Шестеро. Каждый носил лицо одного из отцов, найденных наверху без кожи.

У них в руках были ножи.

— Комната должна получить виновного, — сказал Зарубин. — Если вы не назовёте его, дети выберут сами.

Сверху послышались крики. Насос вытягивал кровь из раненых мужчин, наполняя подземную квартиру. Уровень быстро поднимался.

Вера стояла между двумя Германами и плакала.

— Кто мой папа?

Настоящий Герман протянул ей руку.

— Я.

Ратников не двинулся.

— Почему ты молчишь? — спросила девочка.

— Потому что не знаю, имею ли право так называться.

— А он знает.

— Поэтому ему легче солгать.

Вера посмотрела на второго мужчину, затем на Ратникова.

— Кто меня любит?

— Любовь не доказывает происхождение.

— Я спрашиваю не об этом.

Герман опустил оружие.

— Я.

Девочка подошла к нему.

Настоящий Герман выхватил нож.

Андрей Георгиевич бросился вперёд и закрыл Ратникова. Лезвие вошло старику в спину. Мужчина хотел ударить снова, но Ратников выстрелил ему в грудь.

Тот упал возле ног Зарубина.

Вера закричала.

Из раны второго Германа пошла не только кровь. Под кожей показалась металлическая рама. Он был не человеком, а биологическим каркасом, собранным из тканей нескольких тел и управляемым дистанционно.

Зарубин смотрел на разрушенное создание без сожаления.

— Значит, настоящего Германа здесь всё-таки нет, — сказал Ратников.

— Он перед тобой.

— Кто?

Старик указал на Веру.

— Отец — не мужчина. Это личность, которую мы хранили для неё.

Девочка схватилась за голову. Имплантат включился.

Ратников услышал собственный голос:

— Миша, не смотри. Папа закончит быстро.

Запись убийства семьи Коростылёвых находилась в памяти Веры.

Она смотрела на Ратникова глазами ребёнка, присутствовавшего в квартире.

— Это был ты, — прошептала она.

— Нет.

— Я видела.

— Ты видела глазами убийцы или Миши?

— Не знаю.

— Вспомни его руку. Был ли шрам?

Вера закрыла глаза.

Кровь в комнате поднялась до щиколоток. Мужчины с ножами приближались. Андрей Георгиевич лежал на полу, зажимая новую рану. Зарубин наблюдал, ожидая ответа.

Девочка открыла глаза.

— Шрам был.

Ратников почувствовал, как внутри всё замерло.

— Где?

— На левой руке.

У Германа шрам находился на правой.

Он повернулся к Зарубину.

— Убийца левша.

Старик спрятал левую руку под плед.

Ратников подошёл и сорвал ткань.

На ладони Фаддея Зарубина проходил старый рубец от ножа.

Тот самый, который все считали шрамом Германа.

— Вы были в подвале вместо меня, — сказал Ратников. — Это вы держали нож, заставляли ребёнка душить другого и записали свою память как мою.

Зарубин поднял глаза.

— Я был каждым Отцом.

— Вы убили Коростылёвых.

— Да.

Признание прозвучало спокойно.

— Зачем?

— Миша узнал меня. Увидел в школе, назвал человеком из стены. Если бы ребёнок заговорил, полиция пришла бы к комнате раньше срока.

— Почему оставили Веденина?

— Чтобы преступление выглядело выполненным подражателем.

— А меня назначили следователем.

— Чтобы ты собрал остальных.

— Значит, всё дело было маршрутом.

— От первой квартиры до Отца.

Ратников поднял пистолет.

— Теперь маршрут закончен.

— Нет. Ты ещё не вынес приговор.

— Его вынесет суд.

Зарубин рассмеялся.

— Судья мертва. Архив затоплен. Свидетели не знают собственных имён. Кому поверят — старику в кресле или человеку, который носит чужую биографию и видит воспоминания убийцы?

— Поверят крови.

— Какой?

Герман посмотрел на красную жидкость, поднимавшуюся по комнате.

— Вашей.

Он выстрелил Зарубину в левое плечо, не дав убить себя, и приказал медикам взять образец. Но старик успел нажать кнопку.

Мужчины с ножами бросились вперёд.

Первого Ратников ударил в горло, второго сбил выстрелом в ногу. Андрей Георгиевич, лежавший в крови, схватил третьего за щиколотку и повалил. Вера забилась под стол. Абреков вступил в бой с двумя нападавшими, хотя охрана продолжала считать его задержанным.

Один из мужчин добрался до Зарубина.

Он не пытался спасти старика.

Перерезал ему горло.

Кровь ударила на стену. Фаддей схватился за рану, захрипел и упал вместе с креслом. Убийца сразу вонзил нож себе в глаз, не оставляя возможности допросить.

— Зачем они убили его? — спросила Вера.

Ратников прижал ладонь к ране Зарубина.

— Чтобы признание осталось без суда.

Старик ещё дышал. Кровь заполняла рот, но он пытался сказать последнее слово. Герман наклонился.

— Кто продолжит программу?

Фаддей улыбнулся.

— Отец.

— Кто он?

Старик посмотрел на Андрея Георгиевича.

Потом на Ратникова.

Затем на Абрекова.

— Тот… кого ребёнок… выберет.

Он умер.

Сверху раздался мощный удар. Кровавый резервуар переполнился, потолок треснул. В подземную квартиру хлынул поток, смешанный с кровью мужчин, подключённых наверху. Вода сбивала людей с ног и поднимала мебель.

Ратников вытащил Веру из-под стола. Абреков поднял раненого Андрея. Лестница начала складываться под давлением.

Перед выходом Герман обернулся.

Тело Зарубина исчезло.

На месте кресла остались разрезанные ремни и плед.

Кровавый след уходил в стену.

Старик признался, умер у них на глазах и снова сумел уйти.

Или человек, которого они считали Зарубиным, с самого начала был очередным телом, подготовленным к смерти.

На стене проступила надпись:

«ОТЕЦ НЕ УМИРАЕТ, ПОКА У НЕГО ЕСТЬ ДЕТИ».

Вера прочитала её и посмотрела на Ратникова.

— Если я назову тебя папой, ты тоже не умрёшь?

Он поднял девочку на руки.

— Умру. Поэтому постараюсь жить честно.

— А если ты убийца?

— Тогда отвечу.

— А если это была чужая память?

— Всё равно отвечу за то, что сделал сам.

Они выбрались на поверхность за несколько секунд до обрушения подвала.

Из шести мужчин, подключённых к системе, выжили двое. Дети находились в шоке, многие не помнили ни убийств, ни семей, в которых жили. Саша сидел возле тела Звягинцева и повторял первое имя, которое сумел вспомнить:

— Алексей. Меня звали Алексей.

Врачи увозили Андрея Георгиевича. Старик снова был на границе смерти, но продолжал держаться. Ратников подошёл к носилкам.

— Зарубин признался.

— Он всегда признаётся в том, что сделал другой.

— Вера видела шрам на левой руке.

— У Фаддея не было шрама.

— Я видел.

— Значит, это был не Фаддей.

— Кто тогда?

Андрей закрыл глаза.

— Его отец.

— Зарубину восемьдесят два. Сколько лет должно быть отцу?

— Он умер до войны.

— Тогда о ком ты говоришь?

Старик с трудом поднял руку и указал на Абрекова.

— Спроси, чьё сердце он держал в холодильной камере.

Абреков стоял возле машины, всё ещё сжимая контейнер. Ратников подошёл и потребовал открыть.

Внутри лежало сердце патологоанатома.

Но на поверхности органа обнаружили старую хирургическую нить и металлическую пластину с именем:

«ФАДДЕЙ ЗАРУБИН».

— Это его сердце? — спросил Герман.

Абреков покачал головой.

— Не знаю.

— Патологоанатом жил с пересаженным сердцем Зарубина?

— Возможно.

— Когда была трансплантация?

— Тридцать лет назад.

— Значит, настоящий Зарубин мог умереть тогда.

— Тело — да.

Ратников посмотрел на Веру.

— А память?

Абреков ответил:

— Память получила сердце.

Внутри контейнера раздался щелчок.

Орган сократился.

На металлической пластине загорелась надпись:

«КОМНАТА ОТЦА ЗАВЕРШЕНА. НАЧАТЬ ВОЗВРАЩЕНИЕ ЗАРУБИНА».

Одновременно в моргах города вскрылись семь холодильных камер.

Из них вышли мужчины разного возраста, с разными лицами и документами.

Каждый назвал себя Фаддеем Зарубиным.

И каждый потребовал привести ему Германа Ратникова.

жги 10 , нужно больше крови и ужаса психиатрии
Криминальная психиатрия
Часть 2. Первый среди нас
Глава 10. Семь диагнозов

Семь мужчин вышли из холодильных камер почти одновременно, хотя находились в разных учреждениях и никогда не числились умершими под одним именем. Первому было тридцать восемь лет, последнему — восемьдесят семь. Они не были похожи внешне, имели разные отпечатки, группы крови и истории болезни, но каждый назвал себя Фаддеем Зарубиным, правильно указал даты закрытых экспериментов и потребовал привести Германа Ратникова. После отказа мужчины действовали по-разному, словно каждому заранее назначили отдельную форму безумия.

Самый молодой находился в морге областной больницы. Он убил двух санитаров, вскрыл им черепа и поменял местами участки мозга, после чего сел между телами и стал ждать, когда погибшие заговорят голосами друг друга. Второй вышел из камеры судебно-медицинского центра, разрезал себе живот и заполнил рану детскими фотографиями, утверждая, что носит внутри всех пациентов программы. Третий заперся с патологоанатомом и заставил врача семь раз вскрыть ему грудную клетку, всякий раз требуя найти другое сердце. Четвёртый отрезал собственное лицо, надел кожу умершего мужчины и вышел на улицу, не вызывая подозрений у охраны. Пятый освободил тела из холодильников, рассадил их в коридоре и проводил групповой сеанс, убеждая покойников признать, что живыми они были лишь по ошибке. Шестой не проявлял агрессии. Он дождался полиции, лёг на пол и спокойно объяснил, что настоящий Зарубин находится среди прибывших сотрудников. Через несколько минут двое полицейских начали стрелять друг в друга.

Седьмой исчез до открытия камеры.

Внутри нашли разрезанный мешок, кровь на стенах и надпись:

«ДИАГНОЗ ПОСТАВИТ ОТЕЦ».

Ратников слушал доклады возле машины скорой помощи, пока врачи пытались стабилизировать Андрея Георгиевича. Старик потерял много крови, нож повредил печень, ещё одна пуля застряла возле позвоночника, но он оставался в сознании и продолжал отвечать на вопросы. Герман понимал, что обязан немедленно задержать его за участие в программе и убийство Владимира Воронова, однако в сложившейся системе обычный арест почти ничего не означал. Камеры, охрана, документы и медицинские заключения давно работали не на следствие. Человека можно было запереть под одним именем, а вывести под другим, объявить мёртвым, заменить тело, изменить лицо и через несколько лет вернуть в дело свидетелем собственного преступления.

— Семеро — не случайное число, — сказал Андрей Георгиевич. — Это диагностические модели.

— Какие?

— Зарубин считал, что любую личность можно разрушить семью способами: преследованием, виной, подменой, отрицанием тела, приказом, общим бредом и потерей имени. Для каждой модели он готовил отдельного носителя.

— Значит, это не копии Зарубина?

— Копии не нужны. Достаточно, чтобы семь человек считали себя одним.

— Зачем они требуют меня?

— Ты должен определить, кто из них настоящий.

— Настоящего может не быть.

— Тогда придётся решить, кого оставить.

— Я никого не буду выбирать.

Андрей улыбнулся окровавленными губами.

— Ты всегда это говоришь перед выбором.

— Где седьмой?

— В отделении судебной психиатрии.

— Откуда знаешь?

— Потому что последняя модель — потеря имени. Её нельзя завершить в морге. Нужны живые пациенты и врач, которому они доверяют.

— Какой врач?

Старик посмотрел на Агнию.

— Она.

Агния находилась рядом с Верой и слышала разговор. Девочка снова уснула, но пальцы продолжали двигаться, будто она писала что-то на внутренней стороне одеяла.

— Я не поеду в отделение, — сказала Агния.

— Поедешь, — ответил Андрей. — Уже получила вызов.

Её телефон зазвонил.

Дежурный закрытого корпуса сообщил, что пациенты вышли из палат, связали персонал и требуют доктора Агнию Воронцову. Никто из сотрудников не знал этой фамилии. В официальных документах Агния носила другое имя. Однако женщина с её лицом, умершая в госпитале, перед смертью написала на простыне:

«АГНИЯ ВОРОНЦОВА — МАТЬ ВЕРЫ».

— Они знают моё первое имя, — сказала она.

— Или дают тебе новое, — ответил Ратников.

— Если там седьмой Зарубин, он знает, кем я была до операции.

— Именно поэтому ты не войдёшь одна.

— Он требует меня.

— Получит группу захвата.

Андрей Георгиевич покачал головой.

— Если увидят оружие, пациенты начнут выполнять диагнозы.

— Что это значит?

— Зарубин заранее распределил роли. Один считает себя преследуемым и убьёт того, кто войдёт следом. Другой уверен, что его органы заменены, и начнёт вскрывать людей, чтобы вернуть свои. Третий узнает в сотрудниках двойников. Каждый новый человек усилит бред.

— Они опасны и без нас.

— Пока ждут врача.

Агния посмотрела на Ратникова.

— Я поеду.

— Нет.

— Если не приеду, они убьют персонал.

— Если приедешь, могут использовать тебя для запуска седьмой модели.

— Ты сам вошёл к Матери, хотя все предупреждали.

— Поэтому теперь знаю цену.

— Тогда не решай за меня.

Герман понял, что снова оказался в положении Андрея Георгиевича, уверенного, что право защищать позволяет отнимать чужой выбор. Он хотел запереть Агнию в безопасной палате, оставить возле Веры и самому войти в закрытый корпус, но подобная защита отличалась от приказа Зарубина только намерением. Человек становился Отцом не тогда, когда принимал ответственность, а когда начинал считать чужую свободу опасной помехой.

— Поедем вместе, — сказал он.

До закрытого корпуса оставалось двадцать минут, когда начались первые параллельные преступления.

Молодой Зарубин из областного морга закончил операцию над санитарами. Один был уже мёртв, второй сохранял сознание. Мужчина снял часть черепной кости, повредил речевой центр и заставлял раненого повторять имя погибшего. Когда полиция вошла, санитар действительно называл себя чужим именем и просил арестовать собственное тело.

Зарубин стоял возле него с окровавленными руками.

— Видите? — сказал он сотрудникам. — Личность перешла. Значит, убийства не было.

Переговорщик потребовал положить инструменты.

— Кого вы хотите спасти? — спросил мужчина. — Тело или человека?

— Обоих.

— Невозможно. В теле Виктора теперь находится Михаил. Если лечить тело, вы спасёте убийцу, забравшего чужую жизнь.

— Это последствия травмы мозга.

— Тогда почему он знает имя жены Михаила?

Санитар на операционном столе назвал женщину, адрес и слова, которые погибший сказал ей перед ночной сменой. Полицейские замешкались. Этого хватило. Зарубин схватил костную пилу, рассёк раненому горло и бросился на переговорщика. Его застрелили четырьмя выстрелами.

После смерти выяснилось, что сведения о жене Михаила передавались санитару через спрятанный в ухе динамик. Никакого перехода личности не произошло. Но двое сотрудников, слышавших разговор, продолжали утверждать, что полиция убила жившего в чужом теле человека.

В судебно-медицинском центре второй Зарубин вытащил фотографии из собственного живота и разложил на полу. Каждое изображение показывало ребёнка до и после опытов. Патологоанатом, которого заставили читать имена, узнал на одном снимке себя. Он бросил инструменты, стал требовать открыть старый архив и в конце концов разрезал себе грудь, пытаясь найти номер серии.

Третий Зарубин лежал под хирургической лампой с раскрытой грудной клеткой. После седьмого вскрытия врач обнаружил возле сердца металлический контейнер. Внутри находился молочный зуб с вырезанной буквой «Ф» и записка:

«СЕРДЦЕ ПРИНАДЛЕЖИТ ТОМУ, КТО ПОМНИТ БОЛЬ».

Мужчина потребовал пересадить сердце врачу. Когда тот отказался, Зарубин вырвал трубку из аппарата. Кровь заполнила грудную полость, он умер, продолжая повторять, что теперь сердце свободно. Хирург, много лет проводивший операции Важина, взял скальпель и вскрыл себе живот. Его нашли возле тела, державшим собственную печень и спрашивавшим, кому она принадлежала до него.

Четвёртый носитель, снявший лицо, проник в городскую больницу. Он ходил по палатам и показывал пациентам зеркало. Тех, кто узнавал отражение, оставлял в живых. Людей, говоривших, что лицо изменилось, убивал, снимал кожу и накладывал на следующего больного. Через час коридор был заполнен телами без лиц. Выжившие сидели на кроватях, прижимая к себе кровавые кожные маски, и отказывались назвать имена.

Пятый Зарубин продолжал сеанс среди покойников. Он подключил тела к электрическим стимуляторам, заставлял их поднимать руки и записывал ответы. Когда сотрудники вошли, несколько трупов действительно сидели, поворачивали головы и шевелили губами. Один произнёс имя полицейского. Тот подошёл ближе, и изо рта покойника выстрелила тонкая игла с препаратом. Через минуту сотрудник начал видеть мёртвую мать. Он расстрелял напарников, уверенный, что освобождает её от людей Зарубина.

Шестой носитель лежал в наручниках, повторяя, что настоящий преступник находится среди полиции. Подозрение распространилось быстрее любой команды. Сотрудники проверяли друг у друга документы, сравнивали фотографии, искали шрамы. Один заметил на руке командира след старой операции и объявил его имплантатом. Началась драка, затем стрельба. К приезду второй группы двое были убиты, трое ранены, а задержанный исчез, переодевшись в форму человека, первым назвавшего его лжецом.

Семь диагностических моделей работали не только с носителями. Каждая превращала свидетелей в продолжение бреда. Люди не заражались безумием в медицинском смысле; им предъявляли достаточное количество точных фактов, поддельных воспоминаний и настоящей крови, после чего разум сам завершал построение. Зарубину не требовалось заставлять человека поверить во всё. Достаточно было разрушить одну опору — лицо, имя, тело или чувство вины.

Закрытый корпус встретил Ратникова тишиной. Ворота были открыты, охрана отсутствовала. Возле проходной лежал мужчина в форме сотрудника. Его руки и ноги оставались целыми, но на лице не было ни одной раны. Он умер от кровопотери, хотя кровь находилась внутри сосудов. При вскрытии позже выяснилось: ему заменили плазму прозрачным раствором, не способным переносить кислород. Тело выглядело невредимым, но задохнулось изнутри.

На стене проходной висела таблица:

Модель Диагноз Испытание
1 Бред преследования Убей того, кто идёт следом
2 Бред вины Признай чужое преступление
3 Синдром двойника Уничтожь своё лицо
4 Отрицание тела Докажи, что уже мёртв
5 Императивные голоса Выполни последнюю команду
6 Индуцированный бред Заставь другого поверить
7 Потеря имени Назови себя Отцом

Последнюю строку написали свежей кровью.

Агния остановилась возле таблицы.

— Седьмой ждёт не меня. Ему нужен тот, кто назовёт себя Отцом.

— Значит, меня.

— Или любого, кого пациенты выберут.

Ратников проверил оружие.

— Входим без видимого ствола. Группа останется внизу.

— Если начнётся нападение?

— Не стрелять без прямой угрозы. Среди пациентов есть люди, которыми управляют.

— А если они уже убили персонал?

— Тогда отвечают за убийство, но не получают пулю вместо суда.

Внутри пахло лекарствами, испражнениями и кровью. Пол был мокрым. Система пожаротушения работала, однако из распылителей шла не вода, а разбавленная плазма, собранная в моргах. Она стекала по стенам, пропитывала одежду и создавала ощущение, что само здание медленно истекает.

В первом коридоре стояли пациенты. Мужчины и женщины образовали две шеренги, оставив проход к лестнице. На каждом была белая больничная одежда, на груди кровью написан диагноз. Одни назывались убийцами, другие — жертвами, третьи носили имена врачей.

Когда Ратников и Агния прошли между ними, женщина с надписью «МАТЬ» спросила:

— Кого вы привели вместо сына?

— Никого.

— Тогда почему рядом с вами моя дочь?

Она указала на Агнию.

Другая пациентка схватила врача за руку.

— Ты носишь моё лицо.

— Отпустите.

— Сначала верни глаза.

У женщины были целые глаза, но она не реагировала на свет. Ей внушили, что зрение находится у Агнии. Пациентка начала царапать себе веки, пытаясь освободить пустые глазницы. Ратников удержал руки, но женщина укусила его до крови.

— Не трогай! — закричала она. — Отец снова закроет палату!

Слово подействовало на остальных. Пациенты повернулись к Герману.

— Отец пришёл.

— Он заберёт детей.

— Он отдаст нас врачам.

— Убейте до того, как назовёт имена.

Ратников не отступил.

— Я не ваш отец.

Коридор затих.

— Тогда кто? — спросил мужчина с надписью «ЗАРУБИН».

— Герман Ратников.

— Это имя Отца.

— Возможно. Но я не пришёл приказывать.

— Зачем пришёл?

— Найти человека, который использует вас.

Пациент рассмеялся.

— Врач всегда говорит, что болезнь использует пациента. Так легче не отвечать за лечение.

— Где персонал?

— Проходит терапию.

Двери палат открылись. Внутри находились врачи и санитары. Их привязали к кроватям, ввели препараты и заставили слушать записи собственных голосов. В одной палате заведующий отделением лежал возле пациента, которого лечил от бреда преследования. Обоим дали оружие с одним патроном и сообщили, что второй собирается убить первым. Они сидели друг напротив друга, держа пистолеты у висков.

В другой комнате психиатр резал себе руки и писал кровью диагнозы пациентов, которых ранее признавал невменяемыми. Возле каждого диагноза ставил собственную фамилию.

Двух санитаров заставили поменяться одеждой с больными. Затем выпустили охрану и приказали определить, кого усмирять. Один санитар погиб, второй лежал со сломанным позвоночником. Пациенты наблюдали и повторяли:

— Поведение возбужденное. Критика отсутствует. Опасен для окружающих.

Агния вошла в процедурную. На столе лежала молодая врач. Кожу на её животе разрезали в форме дверцы и отвернули, открыв мышцы. Рядом находился пациент с многолетним диагнозом шизофрении. В руках он держал медицинские зажимы и пытался остановить кровотечение.

— Я не делал этого, — сказал он. — Она сама попросила.

Врач была в сознании.

— Я должна была почувствовать, что мои органы существуют.

— Кто сказал?

— Доктор Зарубин.

— Где он?

Она показала на пациента.

— Это он.

Мужчина отступил.

— Я не Зарубин. Меня зовут Олег.

Врач покачала головой.

— Он каждый день приходил ко мне под этим лицом. Я делала ему уколы.

— Я лежу здесь шесть лет.

— Поэтому и выбрал удобное лицо.

Агния зажала рану и вызвала медиков. Женщина схватила её за запястье.

— Не позволяйте зашивать.

— Вы истечёте кровью.

— Если закроют тело, я снова перестану верить, что внутри что-то есть.

— Ваши органы существуют независимо от того, видите вы их или нет.

— Тогда почему вы не верите в свою дочь, пока не видите сходства?

Агния замерла. Врач улыбнулась, хотя губы уже посинели.

— Он знал, что вы придёте.

На втором этаже стены были покрыты зеркалами. Пациенты стояли перед отражениями с кусками стекла и по команде наносили себе одинаковые раны. Один разрезал щёку — остальные повторяли. Женщина выколола левый глаз, и через несколько секунд пятеро сделали то же самое. Кровь текла по зеркалам, лица становились похожими не чертами, а повреждениями.

Ратников разбил главный экран, с которого передавалось изображение. Пациенты остановились.

— Почему вы повторяли? — спросил он ближайшего мужчину.

— Чтобы узнать настоящее лицо.

— Рана не делает вас собой.

— А шрам делает вас Германом?

Мужчина посмотрел на правую ладонь Ратникова.

— Зарубин сказал, что настоящий Отец имеет порез.

Пациенты увидели шрам.

— Это он.

— Отец пришёл.

— Пусть назовёт детей.

Они окружили Германа. Агния хотела вызвать группу, но он остановил её. Любой вооружённый сотрудник стал бы подтверждением бреда преследования.

— Да, у меня есть шрам, — сказал Ратников. — Но такой же сделали другим людям. Он ничего не доказывает.

— Тогда разрежь руку снова, — потребовала женщина без глаза. — Если кровь твоя, мы признаем.

— Кровь не доказывает имя.

— Ты боишься.

— Боюсь, что вы снова позволите чужому человеку решать, что делать с вашим телом.

Мужчина возле зеркала опустил осколок.

— Зарубин сказал, что ты будешь отказываться.

— Значит, заранее лишил любое моё слово смысла.

— Как понять, что ты не он?

— Никак. Придётся судить по тому, что я сделаю.

— Что сделаешь?

— Не стану требовать вашей крови.

Женщина выпустила стекло. За ней ещё несколько пациентов бросили осколки. Остальные продолжали держать, но общий ритм нарушился. Коллективный бред потерял единое подтверждение.

На третьем этаже находилась палата императивных голосов. Людей посадили в кресла, надели наушники и включили индивидуальные команды. Один должен был убить мать, другой — отрезать язык, третий — выпить кровь соседа. Пациенты пытались сопротивляться, но громкость постепенно увеличивалась, а электроды на висках причиняли боль после каждого отказа.

Ратников отключил питание.

Голоса не исчезли.

Наушники имели собственные аккумуляторы.

Пришлось снимать их вручную. Первый пациент после освобождения набросился на санитара, потому что команда уже перешла во внутреннюю речь. Второй откусил себе язык. Третья женщина перерезала горло соседке металлической дужкой наушников. Кровь ударила на кресла и провода. Агния пыталась помочь, но раненая отталкивала её, повторяя, что врач хочет вернуть голос.

Один мужчина сидел спокойно. Наушники лежали у него на коленях.

— Почему вы не выполняете? — спросил Ратников.

— Голос приказал не слушать команды.

— Кто говорит?

— Я.

— Тогда это ваш собственный голос.

— Откуда вы знаете, что собственный? Вы слышите себя изнутри и думаете, что это вы. Зарубин доказал обратное.

— Что он приказал вам?

Мужчина улыбнулся.

— Дождаться, когда Герман снимет наушники.

Он вонзил спрятанную иглу Ратникову в бедро.

Герман ударил его, выдернул иглу, но препарат уже вошёл. Стены поплыли, звуки стали глухими. Агния подхватила его и ввела антидот, однако вещество действовало быстрее.

— Что там? — спросила она пациента.

— Диагноз.

— Какой препарат?

— Тот, после которого он вспомнит убийство.

Ратников увидел квартиру Коростылёвых.

На этот раз не запись и не отдельный кадр, а полную последовательность. Он входил в дом, надевал перчатки, говорил с женщиной, подходил к ребёнку. Чувствовал рукоять ножа и сопротивление ткани. Слышал собственное дыхание. Воспоминание было телесным, подробным и убедительным.

Но в отражении окна стоял другой мужчина.

Фаддей Зарубин.

Старик управлял его рукой.

Ратников моргнул. Теперь Зарубин исчез, а убийство совершал сам Герман. Потом лицо снова изменилось — Андрей Георгиевич, Павел, Г-0, Серов. Препарат не возвращал память. Он соединял образ преступления с любым лицом, о котором человек думал в момент воздействия.

— Я вижу их всех, — сказал Герман.

— Кого? — спросила Агния.

— Убийц.

— Это галлюцинация.

— Я знаю.

— Откуда?

— Настоящая память не спрашивает, кому принадлежать. Эта ждёт моего выбора.

Он закрыл глаза и позволил сцене повторяться, не пытаясь назначить лицо. Убийца менялся, но одна деталь оставалась постоянной: левая рука со старым шрамом и тонкое кольцо на мизинце.

Ратников видел это кольцо раньше.

Его носила Лидия.

Он открыл глаза.

— Где Лидия?

— Внизу с врачами, — ответила Агния.

— Проверь.

Связь не работала.

Они спустились на первый этаж. Лидии там не было. Носилки, на которых её принесли, стояли пустыми. На повязке осталась кровь, но следы вели не к выходу, а в служебный лифт.

Кнопка четвёртого подземного уровня горела, хотя на плане здание имело только два подвала.

— Седьмой там, — сказала Агния.

Лифт не открывался без голоса Отца. На панели появилось требование:

«НАЗОВИТЕ СЕБЯ».

— Герман Ратников, — сказал он.

«НЕДОСТАТОЧНО».

— Г-7.

«НЕДОСТАТОЧНО».

— Владимир Коростылёв.

«НЕДОСТАТОЧНО».

Он перечислил все имена, которыми его называли. Система отвергла каждое.

Агния посмотрела на экран.

— Она требует не имя.

— Тогда что?

— Диагноз.

Под надписью появилась новая строка:

«КТО ВЫ?»

Ратников понял. Чтобы войти к седьмому Зарубину, человек должен был признать себя больным, отказаться от собственного восприятия и передать право определять реальность врачу.

— Я следователь, подвергшийся внушению и воздействию препаратов, — сказал он. — Мои воспоминания могут быть ложными, но способность отвечать за собственные поступки сохранена.

Панель замигала.

«ДИАГНОЗ НЕ ПРИНЯТ».

— Они хотят конкретное расстройство, — сказала Агния.

— Не получат.

— Тогда дверь не откроется.

— Откроется.

Он выстрелил в панель. Лифт остановился, створки разошлись на несколько сантиметров. Ратников вставил пальцы, Агния помогла раздвинуть двери. За ними находилась шахта и техническая лестница.

Подземный уровень оказался старым судебно-психиатрическим отделением. В палатах лежали люди, признанные умершими много лет назад. Некоторых сохраняли в медикаментозной коме, других периодически будили и допрашивали, записывая изменения памяти. На дверях не было имён, только диагнозы. Человек переставал считаться личностью и превращался в болезнь, которую можно переносить, изучать и присваивать другому носителю.

В первой палате находился мужчина с табличкой «ПРЕСЛЕДОВАНИЕ». Ему удалили веки, чтобы он не мог перестать видеть наблюдателей. Стены были покрыты камерами. На полу лежали собственные глаза других пациентов, соединённые проводами с экранами. Мужчина видел комнату сразу с десятков точек и уже не понимал, где находится его тело.

Во второй палате женщина с диагнозом «ВИНА» сидела среди детских костей. Каждый час динамик называл новое имя и сообщал, что она убила этого ребёнка. Возле её рук лежали признания, подписанные одной и той же дрожащей подписью. Когда Агния приблизилась, женщина прижала к груди маленький череп.

— Не забирайте. Это мой последний сын.

— У вас были дети?

— Каждый час новый.

В третьей палате находились двойники. Людям изменили лица так, что все выглядели одинаково. Потом поместили одно зеркало и сообщили, что выйти сможет только настоящий. Пол был покрыт телами. Выживший мужчина сидел среди них и срезал кожу с собственного лица, пытаясь найти под ней отличие.

В четвёртой лежали пациенты с синдромом отрицания тела. Их убеждали, что они мертвы, а затем удаляли органы по одному. У одного отсутствовали обе ноги и желудок, у другого — часть кишечника, у женщины возле стены было извлечено сердце и заменено механическим насосом. Они не просили помощи, потому что считали, что мёртвого нельзя убить.

В пятой палате голоса исходили не из динамиков. Пациентам пересадили под кожу маленькие устройства, воспроизводившие команды через кости. Люди раздирали лица и головы, пытаясь добраться до источника. Некоторые вскрыли себе черепа ногтями и осколками кроватей.

Шестая палата была заполнена здоровыми людьми. Их поместили вместе с одним пациентом, убеждённым, что за дверью находятся убийцы. Через несколько недель все разделяли его бред. Теперь они держали заточенные прутья и ждали нападения врачей.

Седьмая дверь была открыта.

За ней находилась обычная комната с двумя креслами. В одном сидела Лидия, во втором — пожилая женщина в строгом медицинском халате. На её левой руке было тонкое кольцо.

То самое, которое Ратников видел на руке убийцы в воспоминании.

— Доктор Мария Зарубина, — представилась женщина. — Наконец-то вы пришли без имени.

— Вы должны находиться в центральной камере.

— Там лежало моё тело. Не я.

— Кто вы?

— Седьмой диагноз.

— Потеря имени?

— Нет. Психиатр.

Женщина улыбнулась.

— Единственный человек, которому позволено решать, где заканчивается личность и начинается болезнь.

Лидия подняла голову. Её глаза были ясными.

— Герман, она знает, кто убил Коростылёвых.

— Уже все знают, — ответила Мария. — Их убил человек с левой рукой, шрамом и кольцом. Поэтому виновным может стать каждый, кому мы дадим эти признаки.

Она сняла кольцо и надела Лидии на палец.

— Теперь убийца она.

— На записи кольцо было у вас.

— Запись появилась после того, как вы увидели мою руку. Ваш мозг добавил деталь.

— Я видел её под действием препарата.

— Именно.

— Значит, доказательств нет.

— Есть тела. Этого достаточно для преступления, но недостаточно для виновного.

— Зачем семь Зарубиных?

— Чтобы вы поняли: Фаддей не человек, а диагноз, который ставят тому, кто продолжает метод.

— Кто продолжает?

Мария посмотрела на Агнию.

— Она.

Агния не отступила.

— Почему я?

— Вы уже используете наши знания. Разделяете внушённую и собственную память, определяете устойчивость личности, вводите препараты, извлекаете имплантаты. После уничтожения архивов только вы способны восстановить программу.

— Я хочу лечить пострадавших.

— Фаддей тоже начинал с лечения.

— Я не стану ставить опыты.

— Станете, когда Вера начнёт убивать. Сначала ради девочки, потом ради остальных детей. Вы назовёте это необходимой терапией.

Ратников поднял пистолет.

— Разговор окончен.

— Вы арестуете меня?

— Да.

— На основании чьей реальности?

— На основании найденных людей, имплантатов и трупов.

— Я могу доказать, что всё это создал ваш отдел.

— Доказывайте в суде.

— Суд уже является одной из комнат.

— Тогда придётся построить другой.

Мария посмотрела на него с любопытством.

— Вы единственный пациент, которого Фаддей не смог убедить, что сомнение освобождает от ответственности.

— Потому что не освобождает.

— Даже если преступление совершила чужая личность внутри вас?

— Отвечает тело, которое подняло нож. А суд выясняет, насколько человек мог управлять им.

— Значит, вы готовы ответить за Коростылёвых?

— Если докажут, что нож держал я.

— Хорошо.

Мария нажала кнопку.

За стеклом включился свет. В соседней комнате находилась Вера. Перед ней лежала женщина, связанная и окровавленная. Девочке дали нож.

Связанная подняла голову.

Это была Агния.

Ратников посмотрел на женщину, стоявшую рядом с ним.

Две Агнии.

Та, что находилась в комнате, плакала и просила Веру остановиться. Та, что пришла с Германом, спокойно смотрела через стекло.

— Которая настоящая? — спросила Мария. — Одна приехала с вами. Другую привезли три часа назад. Обе имеют одинаковые воспоминания, ДНК и шрамы. Но только одна является матерью Веры.

Девочка подняла нож.

— Мама, скажи, что знаем только мы.

Связанная Агния назвала слова, которые говорила дочери в госпитале.

Женщина возле Ратникова повторила их одновременно.

Вера заплакала.

— Я не могу выбрать.

— Тогда убей обеих, — предложила Мария. — Ошибки не будет.

Ратников выстрелил в стекло. Оно не разбилось.

— Откройте дверь.

— Сначала поставьте диагноз.

— Кому?

— Себе.

— Я уже ответил.

— Нет. Назовите болезнь, из-за которой вы продолжаете считать себя вправе спасать всех.

Вера приставила нож к горлу связанной Агнии.

Ратников смотрел на ребёнка, на двух одинаковых женщин и на Марию Зарубину. Ответ вдруг оказался проще, чем все имена, биографии и диагнозы.

— Я не болен правом спасать, — сказал он. — Я болен страхом не успеть. Вы этим пользовались.

Замок щёлкнул.

— Диагноз принят, — сказала Мария.

Дверь открылась.

Женщина рядом с Ратниковым ударила первой. Она вонзила иглу ему в шею и бросилась к Вере. Связанная Агния закричала:

— Не подпускайте её!

Ратников выдернул иглу и успел схватить нападавшую за халат. Ткань разорвалась. На её спине находился большой хирургический шов, под которым двигался металлический каркас.

Это была не Агния.

Женщина вырвалась, разбила себе лицо о край двери и сорвала кожу. Под ней оказалось лицо шестого Зарубина, сбежавшего из морга.

Он использовал живую тканевую маску и голосовой имплантат.

Зарубин схватил Веру, приставил скальпель к затылочному устройству.

— Ещё шаг — и я открою все каналы.

— Отпусти ребёнка.

— Она не ребёнок. В ней Мать.

— В ней Вера.

— Тогда пусть докажет.

Он разрезал кожу возле имплантата.

Кровь потекла по шее девочки. Вера закричала. Из динамиков закрытого корпуса одновременно зазвучали голоса всех пациентов. Устройства под кожей включились. Люди в палатах начали выполнять последние команды.

На первом этаже пациенты набросились на врачей. В зеркальном коридоре люди стали срезать лица. В палате вины женщина разбила детский череп и осколком вскрыла себе живот. Те, кто считал себя мёртвым, начали удалять оставшиеся органы. Индуцированная группа вышла с заточенными прутьями и убивала каждого в белом халате.

Корпус наполнился кровью и криками.

Мария Зарубина продолжала сидеть спокойно.

— Вот ваша психиатрия, Герман. Достаточно сказать человеку, что его боль имеет смысл, и он сам найдёт виновного.

Ратников выстрелил шестому Зарубину в ногу. Тот упал, но успел дёрнуть провод. Имплантат Веры раскрылся под кожей. Девочка выгнулась, глаза закатились.

Связанная Агния освободила одну руку, схватила скальпель и перерезала провод возле затылка. Разряд прошёл через её тело. Кожа на пальцах обуглилась, но поток прекратился.

Вера упала ей на грудь.

Ратников подошёл к Марии.

— Встать.

— Вы всё ещё хотите суда?

— Да.

— После того, что происходит наверху?

— Особенно после этого.

— Они разорвут нас, как только выйдем.

— Значит, пойдёте первой.

Мария улыбнулась.

— Вот и проявился Отец.

Герман надел на неё наручники.

— Нет. Следователь.

Они вышли в коридор.

Навстречу двигались пациенты. Их одежда была пропитана кровью, некоторые несли отрезанные части тел, другие держали инструменты и осколки. Впереди шёл мужчина, вырезавший на груди слово «ЗАРУБИН».

— Отдайте врача, — потребовал он.

— Она не врач, — ответил Ратников. — Она преступница.

— Разницы нет.

— Для вас — есть. Врач ставил диагноз и приказывал. Преступница будет отвечать перед судом.

— Суд тоже врач.

— Тогда вы дадите показания и заставите его услышать.

— Нам не поверят.

— Я поверю.

Мужчина посмотрел на окровавленных людей позади себя.

— Вы один.

— Начинают всегда с одного свидетеля.

Он опустил металлический прут.

Остальные не последовали сразу, но сомнение прошло по толпе. Кто-то продолжал требовать кровь, кто-то плакал, другие бросали оружие. Общий бред снова распадался, потому что один человек отказался подтвердить команду.

Внезапно Мария вырвала руку из наручника. Большой палец оказался хирургическим протезом. Она схватила осколок и перерезала горло мужчине, опустившему оружие.

Кровь ударила Ратникову в лицо.

Пациенты закричали и бросились вперёд.

Мария засмеялась.

— Теперь они поверят только крови.

Ратников ударил её, повалил на пол и закрыл собой. Первые прутья вошли ему в спину и плечо. Он держал женщину живой, хотя проще было отдать толпе и позволить жертвам закончить дело.

— Зачем ты её защищаешь? — кричал пациент.

— Потому что она должна назвать всех!

— Она не назовёт!

— Тогда будет молчать в камере до смерти!

— Смерть слишком лёгкая!

— Поэтому я её и не дам!

Группа захвата вошла с двух сторон. Использовали щиты, газ и электрошокеры. Стрельбы удалось избежать не полностью: двое пациентов погибли, пятеро сотрудников получили ножевые ранения. Коридор был залит кровью настолько, что носилки скользили, а медики падали возле раненых.

Марию подняли. На её лице оставалась улыбка.

— Вы прошли семь диагнозов, Герман.

— Это не были диагнозы. Вы назвали преступления болезнями, чтобы снять ответственность с организаторов.

— Тогда поставьте восьмой.

— Какой?

— Человек, который защищает убийцу от жертв.

— Закон.

— Вы действительно верите?

Ратников посмотрел на тела пациентов и врачей.

— Нет. Но буду соблюдать, даже когда не верю. Иначе останется только ваш метод.

К утру закрытый корпус перешёл под контроль полиции. Живыми нашли сто семь пациентов и двадцать три сотрудника. Погибли тридцать восемь человек. У некоторых отсутствовали лица, органы и части мозга. Несколько тел невозможно было идентифицировать: пациенты обменялись одеждой, документами и даже участками кожи, пытаясь доказать, что являются другими.

Шестого Зарубина задержали. После снятия масок оказалось, что это женщина сорока пяти лет, много лет работавшая медсестрой в закрытом корпусе. Она не помнила своего имени и продолжала говорить мужским голосом.

Мария Зарубина находилась в бронированной палате. Анализ ДНК показал, что она действительно приходилась Фаддею старшей сестрой. Ей должно было быть больше девяноста лет, но тело было значительно моложе. Пересадка лица отсутствовала. Вероятно, личность Марии перенесли в женщину другой серии.

Связанная Агния оказалась биологической матерью Веры.

Та Агния, с которой Ратников вошёл в корпус, была носителем Зарубина.

Но это не доказывало, что освобождённая женщина являлась той Агнией, которую отдел знал раньше. Отпечатки совпали у обеих.

Вера выжила. Повреждение имплантата лишило её части слуха, однако массовая передача прекратилась. Девочка больше не говорила голосами Зарубина. Проснувшись, она узнала мать и Ратникова.

Первый вопрос был о крови.

— Почему её так много?

— Потому что люди решили, что боль даёт им право убивать, — ответил Герман.

— А она не даёт?

— Нет.

— Даже если убили твоего ребёнка?

— Даже тогда.

Вера задумалась.

— Значит, ты не убьёшь Марию?

— Нет.

— А если она снова сделает больно?

— Остановлю.

— Как?

— Так, чтобы она осталась жива и услышала приговор.

Девочка закрыла глаза.

— Фаддей говорит, что ты врёшь.

Ратников замер.

— Ты всё ещё слышишь его?

— Нет.

— Тогда почему сказала?

— Потому что знаю, что он сказал бы.

Это было страшнее голоса.

Зарубин больше не нуждался в имплантате. Девочка научилась продолжать его мысли самостоятельно.

На другом конце корпуса Мария попросила бумагу и написала признание. В нём перечислялись убийства, клиники, сотрудники и места захоронений. Последняя страница предназначалась Ратникову:

«Вы задержали седьмого Зарубина. Осталось найти первого. Он всё время находился в отделе и никогда не носил имя Фаддей».

Ниже стояла подпись:

«Лидия».

Ратников перечитал её и посмотрел на женщину, раненную в подземном комплексе. Лидия находилась в операционной. Врачи только что сообщили, что пуля прошла навылет и пациентка выживет.

Однако кольцо с левой руки исчезло.

В её палате нашли одежду медсестры, лужу крови и тело настоящей Лидии, извлечённое из подземной камеры.

Кто-то поменял женщин местами во время эвакуации.

На подушке лежала записка:

«ПЕРВЫЙ ЗАРУБИН — НЕ ВРАЧ. ПЕРВЫЙ ЗАРУБИН — ПАЦИЕНТ, КОТОРОМУ ОДНАЖДЫ ПОВЕРИЛИ».

К запиcке прикрепили фотографию отдела.

На снимке были Ратников, Агния, Абреков, Матвей, Корнев, Серов и Лидия.

Лицо одного человека обвели кровью.

Корнева.

В ту же минуту Севастьян Корнев вошёл в палату Веры. Охрана пропустила его, потому что он предъявил удостоверение Ратникова и назвал правильный код.

Девочка улыбнулась.

— Ты пришёл, Первый?

Корнев сел рядом и погладил её по голове.

— Нет, Верочка. Первый — это ты.

Он достал шприц с чёрной жидкостью.

— А я пришёл научить тебя ставить диагноз отцу.               




                Глава 11. Диагноз отцу.




   Севастьян Корнев вошёл в палату Веры за три минуты до смены охраны. Удостоверение Ратникова открыло наружную дверь, код Абрекова отключил сигнализацию, а лицо Корнева не вызвало подозрений у сотрудников, знавших, что молодой врач состоял в отделе и сам являлся одной из жертв программы. Он не прятал шприц, держал его в нагрудном кармане вместе с ручками и фонариком, поэтому охранник даже не посмотрел на чёрную жидкость внутри.

Вера узнала Корнева сразу. После повреждения имплантата девочка слышала хуже, но научилась смотреть на губы. Она увидела, как он назвал её Первой, и не испугалась. Страх пришёл позже, когда мужчина предложил поставить диагноз Ратникову.

— Он не болен, — сказала Вера.

— Все больны, если правильно спросить.

— Мария говорила так же.

— Она была врачом. Я — пациент.

— Значит, не можешь ставить диагноз.

— Пациент знает болезнь изнутри.

Корнев достал шприц.

— Это не лекарство. После него ты увидишь всё, что Герман делал до того, как стал твоим отцом.

— Я уже видела.

— Тебе показывали отдельные воспоминания. Теперь получишь его целиком.

— Он сказал не верить чужой памяти.

— Потому что боится своей.

Вера посмотрела на дверь.

— Охрана рядом.

— Они слышат наш разговор.

— Тогда почему не входят?

— Потому что ты попросила не мешать.

Девочка не помнила такой просьбы. Она подошла к внутренней связи и нажала кнопку. Охранник ответил её собственным голосом:

— Всё хорошо. Я разговариваю с доктором Корневым.

Вера отдёрнула руку.

— Это не я.

— Голос принадлежит тому, кому верят. Ты должна научиться пользоваться своим.

Он приблизился. Девочка забилась в угол кровати, но Корнев не хватал её и не угрожал. Он положил шприц на тумбочку и сел рядом.

— Я не стану делать укол без разрешения.

— Тогда уходи.

— Уйду. Но когда Герман придёт, ты снова спросишь, убийца ли он. Он ответит, что не знает. Агния скажет, что воспоминания поддельные. Лидия покажет другой документ. Так будет продолжаться, пока кто-нибудь не умрёт вместо ответа.

— Что в шприце?

— Память.

— Она не бывает жидкой.

— Бывает препарат, который открывает к ней доступ.

— К моей или чужой?

— После укола разницы не останется.

Вера протянула руку к шприцу.

В этот момент в коридоре раздался выстрел.

Корнев не вздрогнул. Он ждал сигнала. Дверь палаты открылась, и внутрь вошёл охранник. В правой руке тот держал пистолет, левая была залита кровью. На полу за ним лежал второй сотрудник с простреленной головой.

— Девочка готова? — спросил охранник.

— Почти.

— Лидия сказала не ждать.

Вера схватила шприц и вонзила Корневу в бедро.

Чёрная жидкость вошла полностью.

Он ударил её, опрокинул на кровать, попытался вытащить иглу, но было поздно. Зрачки расширились, лицо напряглось. Мужчина упал на колени и закричал голосом ребёнка.

Охранник направил пистолет на Веру.

Девочка закрылась подушкой.

Выстрела не последовало.

Ратников вошёл сбоку, выбил оружие и ударил мужчину в висок. Охранник упал, но сразу потянулся к спрятанному ножу. Герман перехватил запястье, сломал его и прижал нападавшего лицом к полу.

— Кто приказал?

— Вера.

— Не лги.

— Она сказала голосом Лидии.

— Где Лидия?

— В отделе.

— В каком помещении?

Охранник засмеялся.

— Во всех.

Ратников поднял голову. На потолке палаты мигала камера. Кто-то наблюдал через неё и слышал разговор.

Корнев ползал возле кровати, царапал пол и повторял:

— Не отдавай меня. Папа, не отдавай.

Агния вбежала вместе с медиками, перевернула его на спину и проверила дыхание.

— Что ему ввели?

Вера показала пустой шприц.

— Он сказал, что там память.

Агния осмотрела остатки жидкости.

— Препарат Зарубина, концентрированный. Возможно, несколько составов вместе.

— Что с ним произойдёт?

— Начнёт видеть воспоминания, связанные с сильнейшим страхом.

Корнев схватил Ратникова за ногу.

— Папа, они снова за дверью.

— Севастьян, посмотри на меня.

— Не называй так. Они услышат.

— Как тебя зовут?

— Миша.

— Ты не Миша.

— Тогда почему помню маму?

Он описал квартиру Коростылёвых, голубое полотенце, рисунки ребёнка и человека из стены. Говорил от первого лица, называл женщину мамой, знал слова, которые она произносила перед сном. Затем воспоминание изменилось.

Корнев начал наносить удары невидимым ножом.

— Она кричит. Мальчик смотрит. Нужно быстрее.

Ратников перехватил его руки.

— Кто ты сейчас?

— Отец.

— Как зовут?

— Герман.

Корнев посмотрел на него глазами убийцы.

— Я убил их твоими руками.

— Кто отдал команду?

— Лидия.

— Где она?

— Дома.

— Какой адрес?

— Отдел и есть дом. Мы все вернулись.

Начались судороги. Агния ввела антидот, но Корнев продолжал кричать. Из носа и ушей пошла кровь. Внутри него сменялись личности: Миша, Зарубин, Андрей Георгиевич, неизвестная женщина, ребёнок из подвала. Каждая говорила несколько фраз и исчезала. Последней появилась Лидия.

Корнев перестал дёргаться и произнёс её спокойным голосом:

— Герман, привези Веру в отдел. Если через час её не будет, семь Зарубиных закончат диагнозы.

— Четверо носителей мертвы.

— Тела не имеют значения. Их пациенты продолжат.

— Чего ты хочешь?

— Вернуть каждому преступлению автора.

— Тогда приходи и давай показания.

— Я уже там.

— Кто ты?

— Первая свидетельница.

— Чего?

— Того, как ты придумал программу.

Связь внутри Корнева оборвалась. Сердце остановилось. Агния начала реанимацию, но препарат разрушал нервные центры один за другим. После второго разряда ритм вернулся, однако мужчина не пришёл в сознание.

На его груди проступила надпись. Буквы находились под кожей: микрокапсулы с красителем раскрылись после повышения температуры.

«ПРИВЕЗИТЕ ОТЦА И ДОЧЬ».

— Мы не поедем, — сказала Агния.

— Поеду я, — ответил Ратников. — Вера останется здесь.

Девочка покачала головой.

— Она убьёт людей.

— Тебя используют как ключ.

— Тогда без меня дверь не откроется.

— И не должна.

— Ты снова решаешь за меня.

Герман посмотрел на неё. Девочка повторяла слова взрослых, но теперь в них была собственная воля. Она знала, что боится, понимала опасность и всё равно хотела идти, потому что люди могли погибнуть. Именно это делало решение тяжёлым: запретить означало защитить ребёнка, но одновременно повторить метод Отца, который всегда объяснял насилие заботой.

— Ты понимаешь, что там могут заставить тебя убить меня?

— Да.

— Сделаешь?

— Не знаю.

— Честно.

— А ты убьёшь меня, если снова заговорит Зарубин?

— Нет.

— Даже если я начну убивать?

— Остановлю. Но не отдам тебя им.

Вера протянула руку.

— Тогда поедем домой.

Здание отдела не отвечало. Телефоны молчали, камеры показывали пустые коридоры, пропуска оставались активными, хотя дежурная смена не выходила на связь. Наружная группа окружила территорию, но войти без приказа Ратников запретил. Если Лидия действительно собрала активированных носителей, вооружённый штурм мог превратить отдел в продолжение закрытого корпуса.

Герман вошёл вместе с Верой и Агнией. Девочка шла между ними, держа обоих за руки. На ней не было проводов, имплантат отключили от внешнего приёма, но Агния не могла гарантировать, что внутри не осталось автономных программ.

В проходной сидел дежурный. Верхнюю часть его головы вскрыли, мозг оставался открытым. Мужчина был жив и продолжал заполнять журнал. Ручку закрепили между пальцами, повреждённые участки коры стимулировали электродами.

— Кто вошёл? — спросил он.

— Ратников, Агния и Вера.

Дежурный записал:

«Отец. Мать. Дочь».

— Где остальные?

— На диагностике.

— Кто проводит?

— Первый пациент.

— Имя?

Мужчина поднял глаза.

— Следователь Лидия Сергеевна Орлова.

— Она врач?

— Сегодня все врачи.

Из его открытого черепа вышел провод, уходивший под стол. Агния попыталась отсоединить, но дежурный схватил её за руку.

— Если отключите, я забуду, кто вошёл.

— Вы умрёте.

— Тогда запись останется правильной.

— Кто вас вскрыл?

— Я сам. Лидия сказала, что журнал должен видеть мысли.

На первом этаже людей не было. Двери кабинетов стояли открытыми, документы исчезли, стены покрывали фотографии преступлений. Семья Коростылёвых, актовый зал, морг, школа, церковь, суд, квартира Важина, дом Ратникова, лесной комплекс, интернат, закрытый корпус. К каждому снимку прикрепили имя предполагаемого виновного. Но фамилии постоянно менялись. Возле Коростылёвых стояли Ратников, Андрей, Зарубин, Лидия и Корнев. Возле каждой следующей сцены повторялись те же люди.

На центральной стене кровью написали:

«ПОКА У ПРЕСТУПЛЕНИЯ НЕСКОЛЬКО АВТОРОВ, НИ ОДИН НЕ ВИНОВЕН».

Из кабинета Абрекова донёсся звук пилы.

Внутри двое мужчин вскрывали тело погибшего сотрудника отдела. Это был тот Абреков, которого привезли от реки без сердца. Его положили на стол, сняли механический насос и теперь разбирали имплантаты. Один мужчина являлся патологоанатомом, второй — выжившим пациентом Зарубина.

— Что вы делаете? — спросил Ратников.

— Ищем настоящее имя.

— Его не бывает в теле.

— Тогда почему у вас шрам вместо имени?

Пациент рассёк кожу на груди Абрекова. Под цифрой шесть находились ещё две отметки. Первая обозначала серию «Андрей», вторая — «Фаддей».

— Видите? Он был Зарубиным.

— Он был Абрековым.

— Кто решил?

— Он сам.

— Вы ни разу не спросили его имя до смерти.

Эти слова ударили точнее обвинения. Ратников действительно называл человека только по фамилии, считал его замкнутость особенностью характера и не пытался понять, почему тот избегал первого имени. Теперь мёртвое тело лежало разрезанным, а разные серии спорили за право присвоить его биографию.

— Прекратите вскрытие.

— Лидия приказала найти все номера.

— Я отменяю.

— Вы больше не начальник.

— Кто лишил полномочий?

— Весь отдел.

Из коридора вышли сотрудники. У некоторых были перевязаны раны, другие носили больничную одежду, но все имели оружие. Ратников узнавал людей, работавших рядом с ним, и одновременно видел следы программы: одинаковые шрамы за ушами, татуировки под волосами, повреждения на запястьях. Отдел изначально набирали не по профессиональным качествам. Кого-то привела служебная биография, кого-то — Андрей Георгиевич, но главным условием было участие в опытах.

— Оружие на пол, — потребовал старший группы.

— Где Лидия?

— Ждёт в актовом зале.

— Кто отдал приказ задержать меня?

— Вы.

Сотрудник включил запись. Голос Ратникова произносил:

— Если я привезу девочку, немедленно обезоружить. Не верить ни одному слову. Субъект Г-7 будет считать себя следователем.

— Когда записано?

— Семь лет назад.

— До создания отдела.

— Отдел создали восемь лет назад.

— Я работаю здесь…

Ратников замолчал. Он никогда не проверял точную дату основания. Подразделение существовало в документах, но первые приказы, помещения и личные дела могли быть изготовлены позднее.

— Вы помните свой первый рабочий день? — спросила Агния.

Он попытался. В памяти был кабинет, знакомство с Абрековым, папки на столе, но отсутствовал момент, когда Герман вошёл в здание. Воспоминание начиналось внутри комнаты, словно жизнь начальника отдела включили после закрытия двери.

— Это ничего не доказывает, — сказал он.

— Поэтому Лидия хочет провести диагностику, — ответил сотрудник.

— Пуля в её груди тоже была диагностикой?

— Она утверждает, что вы стреляли.

— Стрелял Г-0.

— Он имел ваше лицо.

Вера сильнее сжала руку Ратникова.

— Папа, они хотят, чтобы ты сомневался.

— Я уже сомневаюсь.

— Тогда почему не боишься?

— Потому что сомнение не меняет того, что нужно сделать сейчас.

Герман положил пистолет на пол. Агния последовала его примеру. Их обыскали и повели наверх.

По дороге они увидели, что случилось с остальными сотрудниками. Матвей лежал в процедурной с простреленной головой, но оставался жив благодаря аппарату. Повреждённую часть лица закрывали пластиной. Через динамик он непрерывно произносил имена детей. Серов сидел возле стены, ему удалили голосовой имплантат вместе с частью челюсти. Он писал показания собственной кровью, потому что ручку не давали. Корнев находился на экране: его тело в госпитале продолжали реанимировать, а мозговую активность передавали в отдел. Каждый импульс превращался в слово.

На мониторе повторялось:

«ЛИДИЯ БЫЛА ПЕРВОЙ».

Актовый зал изменили. На сцене стояло семь кресел, перед ними — операционный стол. По стенам висели прозрачные мешки с кровью, соединённые трубками. В зрительном зале сидели выжившие дети, пациенты закрытого корпуса, врачи, сотрудники и родственники погибших. Каждый держал фотографию человека, которого считал виновным.

Лидия стояла на сцене.

Раны на её груди и бедре были настоящими. Кровь просачивалась через повязки, лицо побледнело, но держалась она уверенно. На левой руке снова находилось кольцо.

— Ты убила женщину из подземной камеры? — спросил Ратников.

— Она попросила отключить систему.

— Потом заняла её место.

— Моё место заняла она, когда Зарубин отдал ей мой голос.

— Какая из вас настоящая?

— Та, которая помнит начало.

— Ты?

— Да.

— Что произошло?

Лидия посмотрела на людей в зале.

— Мне было девять лет. Зарубин лечил меня от галлюцинаций. Я слышала голос девочки, жившей в соседней палате, хотя стены были звуконепроницаемыми. Фаддей решил, что бред можно передавать без контакта. Он подключил нас к одной системе, заставлял рассказывать одинаковые истории и создал первую общую память. Девочка умерла, но её голос остался во мне.

— Поэтому ты стала первой носительницей Ильи?

— Раньше Ильи. Я была доказательством, что умерший человек может продолжать говорить внутри другого.

— Ты создала программу?

— Я дала ей идею.

— Ребёнком.

— Потом выросла. Зарубин оставил мне знания, доступ к архивам и людей, считавших меня пациенткой. Я могла всё остановить.

— Но не остановила.

— Хотела вернуть имена.

— Для этого позволила убивать.

— Иначе никто не поверил бы.

— Значит, ты и есть Первый Зарубин.

— Нет. Я первый пациент, которому он поверил.

— Что это меняет?

— Врач создал метод. Пациент превратил его в веру.

Ратников оглядел зал.

— Зачем собрала всех?

— Чтобы каждый преступник увидел жертву и получил собственное имя. Пока память общая, виновность можно передавать. Сегодня мы разделим её.

— Как?

Лидия указала на Веру.

— В ней находится резервная копия. Девочка будет воспроизводить воспоминания, а носители назовут, что совершили сами.

— Она не выдержит.

— Выдержит. Её создавали для этого.

— Она ребёнок.

— И единственный свидетель всех преступлений.

— Нет.

— Тогда останутся ложные признания и мёртвые с чужими лицами.

— Будем расследовать годами.

— Архив уничтожен.

— Люди живы.

— Они не знают, кем являются.

— Тем более ты не имеешь права использовать их память как вещественное доказательство.

Лидия улыбнулась.

— Ты защищаешь программу лучше Зарубина. Не позволяешь открыть память, потому что процедура незаконна.

— Я защищаю человека от того, что уже однажды его уничтожило.

— Тогда ляг вместо Веры.

На операционном столе раскрылись ремни.

— Что произойдёт?

— Мы перенесём резервную копию из девочки в тебя. Ты увидишь все преступления и назовёшь авторов.

— А Вера?

— Освободится.

— А я?

— Возможно, останешься собой.

— Возможно?

— Другого способа нет.

Вера отпустила руку Ратникова.

— Я не хочу, чтобы ты ложился.

— Почему?

— Они сделают тебя всеми.

— Зато ты снова станешь собой.

— Я и сейчас собой.

— В твоей голове Зарубин.

— В твоей тоже.

Герман посмотрел на Лидию.

— Если соглашусь, отпустишь ребёнка и Агнию?

— Да.

— Остальных?

— После диагностики.

— Это не условие. Всех выводят из зала до подключения.

— Тогда некому будет назвать преступления.

— Воспоминания запишем.

— Запись можно подделать.

— Свидетелей оставим за стеклом, без доступа к системе.

Лидия задумалась.

— Хорошо.

— И ещё одно. Ты подключаешься вместе со мной.

В её лице впервые появилась тревога.

— Зачем?

— Ты утверждаешь, что помнишь начало. Значит, твоя память нужна для сравнения.

— Я ранена.

— Я тоже.

— Система рассчитана на одного.

— В подземном зале распределяли поток на семерых.

— Там было другое оборудование.

— Значит, переделаем.

— Ты пытаешься втянуть меня в собственную ловушку.

— Нет. Предлагаю пройти ту же процедуру, которую назначила ребёнку.

Люди в зале начали переговариваться. Лидия понимала: отказ разрушит её право судить остальных. Она называла опыт необходимой правдой, поэтому должна была принять его на себе.

— Я соглашусь, — сказала она.

Веру вывели. Девочка сопротивлялась, просила не оставлять отца, но Агния увела её за стеклянную перегородку. Зал освободили от вооружённых людей. Остались врачи, Ратников, Лидия и семь носителей основных серий.

Германа и Лидию уложили рядом. Электроды закрепили на голове, иглы ввели в сосуды. Между столами поместили резервуар с кровью Веры, взятой ранее во время опытов. В ней находились биологические маркеры, необходимые для запуска имплантатов.

— Кто будет управлять? — спросил Ратников.

— Корнев, — ответила Лидия.

— Он без сознания.

— Его мозг соединён с системой.

— Значит, программа будет выполнять автоматические команды.

— Иначе никто из нас не сможет повлиять.

— Кроме того, кто написал команды заранее.

Лидия посмотрела на него.

— Ты всё ещё можешь отказаться.

— Ты тоже.

Они не отказались.

Система включилась. Первым пришло воспоминание Лидии. Девочка сидела перед Зарубиным и рассказывала, что слышит голос умершей соседки. Врач записывал, задавал вопросы, просил повторить слова. Но за зеркалом стоял другой человек. Молодой Герман. Не ребёнок и не пациент. Врач в белом халате.Он подсказывал Зарубину вопросы.

— Это ложь, — сказал Ратников.

— Смотри дальше, — ответила Лидия внутри общей памяти.

Молодой мужчина разрабатывал протокол передачи вины. На доске его рукой было написано: «ЛИЧНОСТЬ УСТОЙЧИВА, ПОКА ЧЕЛОВЕК СЧИТАЕТ ПОСТУПОК СВОИМ. ДЛЯ РАЗРУШЕНИЯ НЕОБХОДИМО ПЕРЕДАТЬ АВТОРСТВО». Внизу стояла подпись: «Доктор Г. Ратников».

— Мне было бы меньше десяти лет, — сказал Герман.

— Значит, это первый носитель имени.

— Тогда почему лицо моё взрослое?

— Его создали позже и вставили в память.

— Кто?

Воспоминание изменилось. Лидия сидела за монтажным столом. Она накладывала лицо Ратникова на старую запись, меняла голос и дату. Рядом стоял Корнев.

— Ты изготовила доказательство, — понял Герман.

— Чтобы заставить тебя лечь на стол.

— Зачем?

— В твоей памяти находится последнее признание Зарубина.

— Какое?

— Имя человека, заказавшего программу.

— Кто?

— Ты слышал его в подвале, но Андрей стёр эпизод.

— Поэтому ты устроила всё расследование?

— Чтобы собрать ключи и вернуть запись.

— Сколько людей погибло?

— Достаточно, чтобы государство не смогло снова закрыть дело.

— Ты называешь их числом.

— Потому что по именам не выдержу.

Герман попытался отключиться, но ремни удерживали, а препарат парализовал мышцы. Память продолжала раскрываться. Он снова был двенадцатилетним ребёнком в подвале. За стеной разговаривали Зарубин и неизвестный мужчина. Тот требовал ускорить программу и подготовить носителей для полиции, суда и армии.

— Один человек должен иметь несколько биографий, — говорил неизвестный. — Тогда преступление невозможно связать с исполнителем.

— Дети нестабильны, — отвечал Зарубин.

— Вырастут.

— А если начнут вспоминать?

— Создадим отдел, который будет их находить.

— Кто возглавит?

— Этот мальчик.

Через стекло мужчина указал на Германа.

— Он слишком многое видел.

— Поэтому всю жизнь будет расследовать себя.

— Имя заказчика, — сказала Лидия. — Вспомни голос.

Ратников слушал. Голос был знакомым, но лицо скрывала тень. Мужчина подошёл ближе. На руке находилось кольцо Лидии. На форме — пуговица Андрея Георгиевича. На груди — служебный жетон Абрекова. Он носил признаки всех основных участников, потому что воспоминание снова собирали из разных фрагментов.

— Это не запись, — сказал Герман. — Это ловушка. Ты хочешь, чтобы я назначил виновного.

— Имя существует.

— Тогда почему сама не назовёшь?

— Я не слышала разговор.

— Значит, всё построено на моей памяти.

— Да.

— А если она поддельная?

— Голос останется постоянным.

Лица менялись. Мужчина становился Андреем, Зарубиным, Г-0, Павлом, Серовым, Корневым. Но голос действительно не менялся. Ратников наконец узнал его. Это был его собственный голос.

— Заказчик — Г-7, — сказала Лидия.

— Мне было двенадцать.

— Не ты. Человек, который носил твоё имя до тебя.

— Значит, настоящий Герман Ратников.

— Да.

— Где он?

— В Вере.

Ратников почувствовал, как сознание разрывается.

— Что это значит?

— Личность Отца загрузили в девочку вместе с Матерью. Поэтому она узнаёт всех Германов и выбирает одного. Настоящий Герман живёт внутри неё.

— Ты хотела вынести его из Веры в меня.

— Да.

— А потом?

— Убить тело вместе с ним.

— Меня.

— Ты сам согласился.

— Не зная цели.

— Любой отец должен умереть за дочь.

— Это опять ваш выбор без выбора.

Он начал сопротивляться. Пульс участился, система повысила дозу. Лидия тоже закричала: общая связь передала ей боль Ратникова.

— Отключай!

— Сначала имя!

— Мы уже нашли: настоящий Герман.

— Нужно полное.

Воспоминание приблизилось. Мужчина вышел из тени. Это был ребёнок. Мальчик девяти лет с лицом Владимира Воронова. Он говорил взрослым голосом, потому что через имплантат передавали запись другого человека. На шее висела табличка: «ГЕРМАН ФАДДЕЕВИЧ ЗАРУБИН». Первый Герман являлся сыном Фаддея. Он не заказывал программу. Его использовали как громкоговоритель заказчика.

— Мы снова смотрим не на того, — сказал Ратников. — Голос проходит через ребёнка.

— Чей он?

Мальчик повернулся к стеклу. За его спиной находился микрофон, соединённый проводом с соседней комнатой. Ратников проследил провод. В комнате сидела женщина. Мария Зарубина. Но голос принадлежал не ей. На столе лежал магнитофон. Запись поступила заранее. На катушке была подпись: «АНДРЕЙ РАТНИКОВ. ПРИКАЗ № 1».

— Отец заказал программу, — сказала Лидия.

— Нет. Он передал приказ.

— От кого?

Воспоминание снова пошло дальше. Андрей Георгиевич получил катушку в запечатанном пакете. На конверте стояла государственная печать и подпись, которую камера не показывала.

— Поверни, — потребовала Лидия.

— Я не управляю воспоминанием.

— Ты видел конверт. Вспомни.

Герман напрягся. Изображение стало яснее. Подпись принадлежала человеку, имя которого Ратников встречал во всех закрытых документах, но никогда не считал участником. Это был руководитель ведомственной психиатрической службы, позже создавший отдел и назначивший Германа начальником. Профессор Аркадий Сергеевич Белозёров. Официально он умер десять лет назад. Лидия засмеялась и заплакала одновременно.

— Мы нашли.

— Где его тело?

— Не знаю.

— Тогда ничего не закончилось.

— Признание сохранилось в тебе.

— Это не признание. Только воспоминание ребёнка о подписи.

— Достаточно, чтобы открыть государственный архив.

— Какой ключ?

— Твоя мозговая активность. Белозёров сделал тебя биометрическим доступом.

— Поэтому всё вело ко мне.

— Да.

— А Вера?

— Хранила личность Германа, способную завершить авторизацию.

— Значит, нужны мы оба.

— Отец и дочь.

Система достигла последней команды. На экране появилось: «ДЛЯ ОТКРЫТИЯ АРХИВА ОБЪЕДИНИТЬ Г-7 И В-29. ПОСЛЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ НОСИТЕЛЕЙ УНИЧТОЖИТЬ». Ратников понял, что Лидия знала не всё. Она считала, что перенесёт личность из Веры в него и получит имя заказчика. На самом деле программа готовила уничтожение обоих после открытия архива.

— Выключай!

— Ещё несколько секунд!

— Нас должны убить после доступа!

Лидия увидела команду.

— Корнев управляет автоматически. Я не могу остановить.

За стеклом Агния пыталась открыть дверь. Вера стояла рядом и смотрела на отца. Красный индикатор на её затылке включился. Личность первого Германа начала переходить в Ратникова. Девочка закричала. Герман почувствовал в себе чужого человека. Не голос и не воспоминание — целую волю. Настоящий Герман Фаддеевич Зарубин, ребёнок, которого с рождения готовили стать Отцом, открыл глаза внутри его сознания и произнёс:

— Наконец-то ты вернул мне тело.

Ратников перестал сопротивляться ремням. Лидия посмотрела на него.

— Герман?

Он повернул голову.

Улыбка была чужой.

— Какой именно?

Система открыла доступ к государственному архиву. На экране появились тысячи личных дел действующих носителей программы. Полицейские, военные, врачи, судьи, политики, учителя, сотрудники специальных служб. Программа не закончилась в подвалах Зарубина. Она продолжала работать по всей стране. Затем включился протокол уничтожения. Двери актового зала заблокировались. Из вентиляции пошёл газ. Пакеты с кровью лопнули, заливая пол. Под операционными столами сработали заряды. Лидия рвала ремни и кричала:

— Отключи систему!

Ратников лежал неподвижно. Внутри него боролись двое: человек, проживший жизнь следователя, и первый Герман, ждавший тело много лет. За стеклом Вера била ладонями по двери.

— Папа!

Он услышал её не через имплантат, а собственным слухом. Одно слово оказалось сильнее всей загруженной памяти. Ратников открыл глаза.

— Я здесь.

Он вырвал руку из крепления. Металл разрезал запястье до кости. Кровь ударила на провода. Герман схватил электрод и прижал к центральному разъёму.
Разряд прошёл через него и Лидию. Система погасла. Заряды не сработали, но газ продолжал поступать. Агния разбила стекло аварийным баллоном, вытащила Веру и пробралась к столам. Лидия не дышала. Ратников сорвал с себя оставшиеся ремни, поднял её и понёс к выходу.

— Оставь, — сказала Агния. — Она всё это устроила.

— Поэтому должна жить и отвечать.

Они выбрались в коридор. За спиной кровь покрывала операционные столы и документы. Корнев умер в госпитале в тот же момент, когда прервалась связь. Последняя команда остановилась вместе с его мозгом. Но государственный архив уже открылся. Данные начали копироваться на все устройства отдела. На каждом экране появилось лицо профессора Белозёрова. Старик сидел в кабинете и говорил в камеру:

— Если вы видите эту запись, субъект Г-7 завершил маршрут. Не задерживайте его. Он является руководителем программы и должен приступить к очистке свидетелей.

Под изображением стояла электронная подпись Германа Ратникова. Сотрудники в коридоре подняли оружие. Вера держала отца за руку.

— Они думают, что ты главный.

— Я вижу.

— Что будешь делать?

Ратников посмотрел на людей, которым архив только что приказал подчиняться ему.

— Арестую себя.

Он положил пистолет на пол и поднял руки.

— Герман Андреевич… — начал один из сотрудников.

— Надеть наручники. Изолировать от сети. Не выполнять ни одного моего приказа, пока личность не будет проверена.

— А девочка?

— Передать Агнии.

Вера не отпускала его.

— Ты обещал не уходить.

— Я не ухожу. Останавливаюсь, чтобы человек внутри меня никого не убил.

— А если настоящий ты не вернётся?

Ратников опустился перед ней.

— Тогда запомни: твоим отцом был тот, кто отказался от приказа.

Сотрудник надел наручники. В этот момент Лидия пришла в сознание. Она лежала на носилках, губы были обожжены разрядом, сердце работало неровно.

— Поздно, — прошептала она.

— Что поздно?

— Архив не просто открылся. Он отправил приказ всем носителям.

— Какой?

Лидия посмотрела на Веру.

— Убить Г-7 до полуночи. Если Герман погибнет, его личность автоматически вернётся в ребёнка.

— А если останется жив?

— Тогда активируют всех Отцов.

— Сколько их?

— Тысячи.

На улице раздался первый выстрел. Потом второй. К зданию отдела уже подходили люди. Полицейские, врачи, военные, обычные мужчины и женщины. Некоторые держали оружие, другие — ножи, топоры и медицинские инструменты. Каждый получил фотографию Ратникова и одну команду: «ОТЕЦ ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ, ЧТОБЫ ДОЧЬ ВСПОМНИЛА ПЕРВОЕ ИМЯ». Вера посмотрела в окно.

— Какое у меня первое имя?

Лидия ответила:

— Мария Белозёрова.

— Я дочь профессора?

— Нет. Ты его последняя копия.

На всех экранах лицо Белозёрова сменилось лицом Веры. Девочка произнесла:

— Очистку начать.

Ратников почувствовал, как ребёнок сильнее сжимает его руку. Но Вера молчала. Говорила программа. До полуночи оставалось сорок семь минут.   




                Глава 12. Имя, которое выбирают.




   До полуночи оставалось сорок семь минут, но первые носители уже вошли во двор отдела. Они прибывали поодиночке и небольшими группами, не пытаясь скрываться. Полицейские приезжали на служебных машинах, врачи выходили из карет скорой помощи, военные приносили оружие, зарегистрированное на действующие части. Среди них были учителя, рабочие, чиновники, пожилые женщины и дети. Эти люди не знали друг друга, не имели общего прошлого и никогда сознательно не слышали о программе Зарубина, однако каждый получил фотографию Ратникова, маршрут до здания и команду, которая теперь казалась собственной мыслью:

«Отец должен умереть, чтобы дочь вспомнила первое имя». Наружное оцепление не понимало, кого задерживать. Прибывающие предъявляли настоящие документы, объясняли, что вызваны для защиты отдела, и спокойно проходили проверку. Некоторые носили в теле имплантаты, другие получили приказ через телефоны, служебную сеть или воспоминание, возникшее после просмотра записи Белозёрова. Человек мог не считать себя частью программы и всё равно выполнять её. Для этого не требовались голоса или психоз. Достаточно было убедить его, что Ратников представляет угрозу ребёнку, государству или людям, которых он любит.

Первый выстрел сделал сотрудник наружной охраны. Он увидел, как женщина достала из сумки нож, приказал бросить оружие, но та продолжала идти. Пуля попала в живот. Женщина упала, поднялась и двинулась дальше, прижимая к ране фотографию Германа. Второй сотрудник попытался остановить её и получил удар ножом в шею.

После этого двор перестал подчиняться приказам.

Носители бросились к зданию. Одни стреляли, другие закрывали телами вооружённых людей, третьи ползли под машинами и резали тормозные шланги. Несколько детей легли перед воротами, не позволяя бронетехнике въехать, пока взрослые захватывали проходную. На площади появились первые убитые. Кровь растекалась по асфальту, смешивалась с мокрым снегом и тянулась к ступеням отдела.

Ратников стоял в коридоре со скованными руками. Сотрудник, надевший наручники, ждал дальнейшего приказа, но теперь ни один приказ Германа нельзя было считать безопасным. Государственный архив признал его руководителем программы. Любое распоряжение могло стать частью протокола очистки.

— Изолируйте меня в подземной камере, — сказал Ратников. — Веру перевести в защищённое помещение. Внешнюю сеть отключить полностью.

Сотрудник покачал головой.

— Вы приказали не выполнять ваших приказов.

— Тогда решай сам.

— Если запру вас, носители ворвутся внутрь.

— Если оставишь здесь, тоже ворвутся.

— Что правильно?

— Не знаю.

Мужчина посмотрел на Германа почти с обидой. Всю жизнь его учили, что начальник обязан знать решение. Программа строилась на этой простой человеческой потребности: кто-то должен назвать опасность, виновного и необходимую жертву. Там, где человек не переносил неопределённости, появлялся Отец.

— Выведи гражданских и раненых через старый тоннель, — сказал Ратников. — Это не приказ. Предложение, за которое отвечать будешь ты.

Сотрудник снял с рации служебный знак, будто вместе с ним отказывался от заранее установленной роли.

— Я выведу.

— Хорошо.

— А вы?

— Останусь.

— Тогда они убьют вас.

— Возможно.

Вера стояла возле окна и смотрела на людей во дворе. Агния пыталась увести её, но девочка не двигалась. На всех экранах продолжало появляться её лицо, произносившее команду очистки, хотя сама Вера молчала.

— Они пришли из-за меня? — спросила она.

— Из-за программы, — ответил Ратников.

— Она внутри меня.

— Часть.

— Если я умру, они остановятся?

Агния резко повернула её от окна.

— Даже не думай.

— Они убивают людей.

— Не ты дала команду.

— Голос мой.

— На экране — твой. Решение принадлежит тем, кто создал запись и нажал кнопку.

— А тем, кто пришёл?

— Они тоже отвечают за то, что делают, насколько способны понимать и выбирать.

Вера посмотрела на Германа.

— Если убьют тебя, кто войдёт в меня?

— Настоящий Герман, которого там сохранили.

— Он плохой?

— Он был ребёнком. Потом его память использовали взрослые.

— Значит, не плохой.

— Нет.

— Почему ты его боишься?

— Потому что он не должен забирать твою жизнь, даже если сам когда-то потерял свою.

Девочка коснулась затылка. После повреждения имплантата кожа вокруг него воспалились, под бинтом проступала кровь.

— Он уже здесь. Говорит, что тело должно принадлежать тому, кто родился раньше.

— Тело принадлежит тебе.

— А если мои воспоминания тоже чужие?

— Тогда всё равно тебе. Ты с ними живёшь.

— Как понять, что я — это я?

Герман опустился перед ней, хотя наручники мешали удерживать равновесие.

— Никак. Просто каждый раз решать, что сделаешь сама.

За стеной раздался взрыв. Носители прорвали ворота и вошли в первый корпус. Сотрудники отступали по лестнице. Стрелять по людям, многие из которых считались жертвами, было тяжело, но те уже убивали охрану, вскрывали вены раненым и собирали кровь в пластиковые ёмкости. Программа требовала принести кровь Отца к дочери. Если не удавалось добыть кровь Ратникова, носители брали её у любого мужчины, которого ребёнок называл отцом.

В проходной нашли дежурного с открытым черепом. Нападавшие выдернули электроды, извлекли часть мозга и понесли наверх, решив, что в ней находится запись о входе Германа. В кабинете Абрекова они расчленили его тело, отделяя органы с разными номерами серий. Каждый считал, что именно ему принадлежит часть мертвеца. Из-за сердца началась драка. Один мужчина перерезал горло другому, женщина расколола череп подростку металлическим лотком, двое детей вырвали из груди механический насос и прижали к себе, называя его Отцом.

Кровь поднялась на второй этаж раньше людей.

Она текла по ступеням, капала через перекрытия, оставляла на стенах отпечатки ладоней. Здание снова становилось телом программы, где коридоры служили сосудами, кабинеты — камерами, а люди — взаимозаменяемыми органами.

Лидия пришла в сознание окончательно. После разряда левая сторона тела почти не двигалась, речь давалась с трудом, но разум оставался ясным. Она попросила посадить её возле центральной панели.

— Я могу закрыть архив, — сказала она.

— Как? — спросила Агния.

— Нужно отозвать подпись Г-7.

— Электронная подпись принадлежит Герману.

— Поэтому система ждёт его смерти. После остановки сердца ключ перейдёт к Вере и программа получит нового руководителя.

— Значит, если он останется жив после полуночи?

— Активируются Отцы. Они начнут забирать детей из семей и возвращать в закрытые учреждения.

— Сколько носителей?

— Архив показывает две тысячи восемьсот сорок семь.

Ратников посмотрел на часы.

Оставалось тридцать девять минут.

— Можно уничтожить архив физически?

— Сервер распределён. Копии находятся в ведомственных центрах, больницах, судах и военных частях. После открытия данные ушли наружу.

— Тогда отозвать подпись.

— Для этого Герман должен признать её своей, войти как руководитель и отменить приказ.

— Я не руководитель.

— Системе всё равно.

— Мне придётся принять роль Отца.

— На несколько секунд.

— После авторизации она получит полный доступ к моей биометрии.

— Уже получила.

— Что понадобится?

— Голос, кровь и нейронный рисунок.

— Где терминал?

Лидия посмотрела в сторону актового зала.

— На сцене.

Там начиналась первая часть и закончилась жизнь Зарубина, которого они считали настоящим. Теперь актовый зал снова использовали как центральную комнату. Носители уже приближались к нему снизу.

— Это ловушка, — сказала Агния.

— Да, — ответила Лидия. — Но другого доступа нет.

— Ты повторяешь одно и то же с первой главы. Всегда существует единственный путь, на котором должен погибнуть Герман или ребёнок.

Лидия посмотрела на неё.

— Потому что программу строили вокруг них.

— Или потому что ты всё ещё думаешь её логикой.

— Предложи другую.

— Отделить Веру от системы хирургически.

— Она умрёт до завершения операции.

— Не обязательно.

— Имплантат врос в ствол мозга.

— Я знаю. Но связь идёт не через весь механизм. Основной передатчик находится в затылочной кости.

— Если повредишь, протокол сочтёт Веру погибшей и загрузит Отца.

— Только если сердце Германа остановится.

— А если его убьют во время операции?

Агния посмотрела на него.

— Тогда настоящий Герман войдёт в Веру, но не сможет передать команду наружу. Мы сохраним девочку и запрем личность внутри.

— Ты предлагаешь ребёнку жить с ним в голове.

— Она уже живёт.

— А потом?

— Будем лечить. Без опытов, без передачи другому человеку.

Лидия усмехнулась.

— Так говорил Фаддей.

— Нет. Фаддей обещал вылечить, чтобы получить согласие на опыт. Я обещаю только не использовать её.

— А носители во дворе?

— Их остановит отзыв команды.

— Значит, Герман всё равно нужен на сцене.

Ратников подошёл к окну. Носители уже входили во второй корпус. До актового зала оставалось два этажа. Если он станет прятаться, люди будут умирать, пока не найдут. Если выйдет навстречу, команда заставит их убить его. Если примет роль руководителя, система попытается закрепить личность Г-7.

— Сколько времени нужно для операции? — спросил он.

— Двадцать минут, — ответила Агния. — Возможно, больше.

— До полуночи тридцать семь.

— Герман, я не гарантирую, что Вера выживет.

— А она?

Девочка слышала.

— Я согласна.

— Ты понимаешь риск?

— Могу умереть или остаться с чужим человеком в голове.

— Да.

— А если ничего не делать, умрут другие дети.

— Возможно.

— Тогда делай.

Агния закрыла глаза. Она только что получила согласие ребёнка на опасную процедуру в условиях, где любое решение было вынужденным. Именно с таких обстоятельств начинались все опыты Зарубина. Различие состояло не в красивом объяснении, а в границе: Агния должна была сделать только то, что необходимо для спасения Веры, не брать память, не исследовать передачу и не использовать полученные данные.

— Я удалю передатчик, — сказала она. — Всё остальное останется. Никаких записей мозговой активности.

Лидия попыталась возразить:

— Мы потеряем доказательства.

— Потеряем.

— Там память убийств.

— Там ребёнок.

Ратников посмотрел на Агнию.

— Начинай.

Веру увели в процедурную. Девочка несколько раз оглянулась, затем остановилась и вернулась к Герману.

— Ты обещал не уходить.

— Я буду в здании.

— Это не то.

Он не стал обещать, что останется жив. Ложь, произнесённая ради утешения, слишком напоминала голоса программы.

— Я постараюсь вернуться.

— А если внутри тебя настоящий Герман?

— Попрошу его помочь.

— Он не поможет.

— Почему?

— Боится, что его снова забудут.

Ратников понял. Первый Герман цеплялся за чужие тела не из жажды власти. Его превратили в память, переносили, отключали, называли именами других детей. Он пытался сохранить существование единственным доступным способом — занять того, кто продолжит его помнить.

— Передай ему, — сказал Герман, — я верну имя Владимиру Воронову и Герману Фаддеевичу. Никого не забудут. Для этого не нужно забирать твоё тело.

Вера прислушалась.

— Он не верит.

— Пусть дождётся.

Девочку увели.

Сотрудник снял с Ратникова наручники. Герман взял оружие Абрекова, проверил магазин и направился в актовый зал. Вместе с ним пошли Серов, лишённый части челюсти, второй Абреков и трое сотрудников, отказавшихся выполнять команду архива. Матвей оставался подключённым к аппарату, но через динамик сообщил, что сможет на несколько минут удержать внутреннюю сеть.

Лидия потребовала, чтобы её тоже взяли.

— Останешься, — сказал Ратников.

— Я знаю код терминала.

— Передашь.

— Он меняется после каждой попытки.

— Тогда пойдёшь до двери, потом вернёшься.

— Не вернусь.

— Почему?

Она посмотрела на кровь, заполнившую коридор.

— Потому что это сделала я. Не одна, но достаточно.

— Значит, будешь жить и расскажешь всё.

— Ты защищал Марию теми же словами.

— И буду защищать тебя.

— Я не прошу.

— Закон тоже не спрашивает, хочешь ли ты отвечать.

Лидия улыбнулась.

— Вот за это Зарубин тебя и не сломал. Ты веришь в суд сильнее, чем в память.

— Нет. Просто знаю, что бывает без него.

Они спустились на этаж актового зала. Носители занимали коридор с двух сторон. Их было больше сотни. Одни держали оружие, другие — хирургические инструменты и сосуды с кровью. На лицах не было общего безумия. Многие выглядели испуганными, понимали, что делают, и всё же не могли отказаться от убеждения, что смерть Ратникова спасёт девочку.

Герман вышел вперёд без поднятого оружия.

— Я Г-7.

Толпа остановилась.

— Команда требует моей смерти. Но после неё личность Отца войдёт в ребёнка. Вы не освободите Веру. Сделаете её следующим носителем.

— Лжёт, — сказал мужчина в военной форме. — Архив сообщает обратное.

— Архив создал тот, кто дал вам приказ.

— Подпись ваша.

— Поэтому я иду её отзывать.

— После полуночи активируются Отцы.

— Не допущу.

— Мы должны убить до полуночи.

— Тогда программа победит.

Женщина-врач подняла скальпель.

— Мой сын находится в Вере.

— Нет. Там память, похожая на него.

— Для меня это одно.

— Тогда ты готова убить ребёнка, чтобы вернуть сына?

— Она не мой ребёнок.

— Именно так Зарубин объяснял каждую операцию.

Женщина опустила руку, но стоявший рядом мужчина выстрелил. Пуля попала Ратникову в плечо и развернула его. Сразу несколько носителей бросились вперёд.

Началась стрельба.

Сотрудники прикрыли Германа щитами, однако нападавшие шли плотной массой, не заботясь о собственной жизни. Пули входили в тела, люди падали, следующие переступали через них. Раненые ползли по крови и пытались достать ножом ноги Ратникова. Один мужчина вцепился зубами в его запястье, другой рассёк бедро. Абреков ударил нападавшего, получил пулю в живот, но продолжал удерживать коридор.

Серов не мог кричать, поэтому писал на стене собственной кровью:

«НЕ УБИВАЙТЕ ОТЦА. ЭТО КОМАНДА ЗАРУБИНА».

Некоторые читали и останавливались. Другие считали надпись подтверждением того, что Отца защищают носители.

Лидия подошла к внутренней связи.

— Меня зовут Лидия Орлова. Я запустила маршрут от квартиры Коростылёвых до подземного комплекса. Я передавала данные Зарубина, подменяла записи и направляла отдел. Команда очистки является продолжением программы. Герман Ратников не руководитель. Он субъект Г-7.

Голос разнёсся по зданию.

Толпа замедлилась.

— Она врёт, — сказал кто-то.

Лидия продолжила:

— Семью Коростылёвых убили по моему приказу. Исполнитель носил лицо Германа. Я знала, что погибнут женщина и ребёнок, и позволила, потому что их смерть должна была привести полицию к архиву.

Ратников посмотрел на неё.

— Ты сказала, что убийца Зарубин.

— Он держал нож. Я дала адрес и время.

— Почему?

— Миша видел Первого. Если бы семью просто вывезли, архив снова закрыли бы. Мне нужен был случай, который нельзя спрятать.

— Ты принесла их в жертву.

— Да.

Толпа окончательно остановилась. Лидия не оправдывалась приказом, не ссылалась на внушение и не называла убийство лечением. Она признала собственный выбор. Впервые у преступления появился автор, не пытавшийся передать вину следующему носителю.

Военный опустил оружие.

— Значит, убить нужно её.

— Нет, — сказал Ратников.

— Она призналась.

— Поэтому пойдёт под суд.

— Сколько ещё людей погибнет, пока вы будете судить?

— Если убьёшь её сейчас, ответит только тело. Программа останется.

— А если суд оправдает невменяемостью?

— Тогда будем доказывать, что она понимала поступки.

Лидия подняла руки.

— Я понимала.

Несколько носителей бросили оружие.

Но не все.

Из задних рядов раздался голос Белозёрова:

— Исполнитель Г-7 препятствует очистке. Устранить свидетеля Лидию. Устранить Отца.

Команда шла через имплантаты. Люди снова двинулись. На этот раз первыми стреляли сотрудники специальных подразделений. Коридор наполнился кровью. Лидия получила пулю в бок, Серов упал с простреленной ногой. Второго Абрекова ударили ножом в шею. Он зажал рану, продолжая прикрывать Германа, но через несколько шагов упал возле тела собственного брата, которое всё ещё лежало в кабинете.

Ратников добрался до актового зала.

На сцене работал терминал. В кресле сидел Корнев.

Его тело привезли из госпиталя раньше них. Сердце не билось, мозг был мёртв, но провода управляли руками. Пальцы печатали команды, а динамик во рту воспроизводил голос Белозёрова.

— Добро пожаловать, руководитель.

— Белозёров жив?

— Вопрос некорректен. Белозёров является полномочием.

— Где находится человек?

— Биологический носитель заменён.

— Кем?

— Г-7.

— Я не принимал.

— Согласие получено при создании отдела.

На экране появился документ с подписью Ратникова. Он прочитал текст. Восемь лет назад Герман согласился возглавить экспериментальное подразделение по расследованию преступлений, совершённых людьми с нарушенной идентичностью. В нижней части мелким шрифтом указывалось, что руководитель принимает «полную преемственность полномочий профессора Белозёрова».

— Меня сделали его юридическим продолжением.

— Верно.

— Поэтому архив считает руководителем.

— Верно.

— Отозвать полномочия.

— Требуется подтверждение личности.

Ратников приложил окровавленную ладонь к считывателю. Терминал принял кровь.

— Назовите имя.

— Герман Андреевич Ратников.

— Имя является назначенным.

— Владимир Коростылёв.

— Имя является предположительным.

— Г-7.

— Номер является служебным.

— Тогда какое требуется?

— Первое.

Герман понял, что система не знала ответа. Она хранила все имена, кроме того, которое принадлежало ему до программы. Именно поэтому маршрут продолжался: каждый носитель пытался заполнить пустое место чужой биографией.

Внутри сознания возник голос первого Германа:

— Назови меня.

— Ты Герман Фаддеевич Зарубин.

— Это имя отца.

— Как тебя звала мать?

Молчание.

— Вспомни.

Появилась женщина, склонившаяся над детской кроватью. Она не называла мальчика Германом. Произносила другое имя.

Алёша.

— Тебя звали Алексей, — сказал Ратников.

Голос внутри него заплакал.

— Фамилия?

— Не знаю.

— Тогда я снова исчезну.

— Нет. Алексей, сын женщины, лицо которой у тебя отняли. Этого достаточно, чтобы начать искать.

Чужая воля ослабла.

Ратников посмотрел на терминал.

— Моего первого имени в системе нет. Поэтому подтверждаю личность поступками, совершёнными после последнего стирания памяти.

— Формат не поддерживается.

— Тогда записывай новый.

Он ввёл собственную кровь в разъём нейронного считывателя.

На экране появились события последних дней: спасение Зарубина от растерзания пациентами, отказ убить мать, попытка вывести детей, защита Веры, отключение коллективной системы, арест самого себя. Архив анализировал поступки и сравнивал с моделью Отца.

— Субъект неоднократно нарушал команды, — сообщил терминал.

— Верно.

— Субъект сохранял свидетелей, угрожающих программе.

— Верно.

— Субъект отказался передавать вину.

— Верно.

— Субъект не соответствует полномочиям руководителя.

— Верно.

— Преемственность Белозёрова отменена.

На всех экранах появилось новое сообщение:

«Г-7 НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ОТЦОМ».

Носители в коридорах остановились.

— Отозвать приказ очистки, — потребовал Герман.

— Приказ автономен. Отмена возможна носителем В-29.

Вера.

Агния в этот момент начала операцию. Девочка лежала под местным обезболиванием: общий наркоз мог изменить мозговую активность и запустить передачу. Хирургический разрез открывал затылочную кость. Основной передатчик находился под металлической пластиной, окружённый нервной тканью. До полуночи оставалось девять минут.

— Вера должна подтвердить отмену, — сказал Ратников по связи.

— Она не может говорить, — ответила Агния. — Я фиксировала голову. Любое движение опасно.

— Можно передать терминалу мозговой сигнал?

— Для этого придётся снова подключить имплантат.

— Нет.

— Тогда голос.

— Она может моргать?

— Да.

— Подключи камеру.

На экране появилось лицо Веры. Девочка была в сознании, слёзы текли к ушам, но голова оставалась неподвижной.

— Вера, система считает тебя В-29 и требует отменить приказ. Один раз моргни, если слышишь.

Она моргнула.

— Агния будет называть буквы. Соберём фразу.

До полуночи оставалось восемь минут. Агния медленно перечисляла алфавит, Вера моргала на нужных буквах. Первое слово заняло почти минуту. «Я». Второе: «НЕ». Третье девочка начала собирать, когда носители снова двинулись. Автономная команда не исчезла. Сотрудники удерживали двери актового зала. Пули пробивали дерево, кровь стекала со сцены. «МАРИЯ». Терминал ответил:

— Имя В-29: Мария Белозёрова.

Вера моргнула дважды, выражая отрицание.

— Назови своё имя, — сказал Герман.

Агния снова начала алфавит. Оставалось пять минут. Первая буква — «В». Вторая — «Е». Третья — «Р». Четвёртая — «А».

— Подтвердите полное имя, — потребовал терминал.

Ратников смотрел на ребёнка. Любая фамилия снова привязала бы её к чужой серии: Белозёрова, Зарубина, Воронцова, Ратникова. Девочка должна была выбрать сама.

— Какую фамилию хочешь? — спросил он.

Вера посмотрела на него.

Агния перечисляла буквы.

Девочка собрала:

«НИКАКУЮ».

— Формат не поддерживается, — ответила система.

Вера моргнула, требуя продолжать.

«Я ПРОСТО ВЕРА».

На терминале возникла ошибка.

— Субъект отказывается от установленной личности.

— Да, — сказал Герман. — Именно.

— Без фамилии носитель не существует.

— Существует.

— Требуется подтверждение Отца.

— У неё нет Отца в вашем смысле.

— Кто несёт ответственность за субъект?

Ратников посмотрел на экран.

— Я.

— Назовите роль.

— Человек, который останется рядом.

Терминал не мог классифицировать ответ. Система перебирала категории: отец, опекун, врач, куратор, руководитель. Ни одна не соответствовала.

Вера моргнула.

Агния собрала последние слова:

«ПРИКАЗ ОТМЕНЯЮ».

До полуночи оставалась одна минута.

Терминал запросил биометрическое подтверждение В-29. Голоса было недостаточно. Требовалась кровь или сигнал имплантата.

— Я уже отделила передатчик, — сказала Агния. — Если подключу обратно, программа войдёт в неё.

— Кровь.

— Образец есть в резервуаре актового зала.

Ратников нашёл трубку, по которой во время диагностики поступала кровь Веры. Внутри оставалось несколько миллилитров. Он ввёл её в считыватель.

Терминал принял образец.

«ПРИКАЗ ОЧИСТКИ ОТМЕНЁН НОСИТЕЛЕМ ВЕРА. ФАМИЛИЯ ОТСУТСТВУЕТ».

Во всём здании отключились имплантаты.

Люди падали, хватались за головы, кричали, но переставали наступать. Некоторые ещё держали оружие, однако больше не понимали, зачем пришли. Военные опускали автоматы, врачи смотрели на окровавленные инструменты, родители звали детей настоящими именами.

Полночь наступила.

Отцы не активировались.

В актовом зале тело Корнева перестало двигаться. Руки упали с клавиатуры. Из динамика вышел последний голос Белозёрова:

— Система не может существовать без Отца.

Ратников ответил:

— Тогда пусть не существует.

Он отключил питание.

Экраны погасли.

Осада закончилась не сразу. Люди, освобождённые от команды, оставались вооружёнными, испуганными и не понимали, какие поступки совершили по собственной воле. Некоторых пришлось задержать, другим требовалась медицинская помощь. В здании нашли шестьдесят три тела. Во дворе — ещё двадцать семь. Среди погибших были сотрудники отдела, носители, врачи, дети и люди, пришедшие спасать родственников.

Второй Абреков умер возле кабинета брата. Перед смертью он успел написать кровью на полу:

«МЕНЯ ЗВАЛИ РУСЛАН. ЕГО — МАРАТ».

Впервые у двух Абрековых появились разные имена.

Серова доставили в операционную. Он выжил, но потерял возможность говорить. На вопрос, кем себя считает, написал:

«ЧЕЛОВЕКОМ, КОТОРЫЙ ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛ ПОКАЗАНИЯ».

Матвей Эльцин умер утром. Повреждение мозга оказалось несовместимым с жизнью. Перед отключением аппарата Агния спросила его первое имя. Он не вспомнил, но попросил оставить на могиле то, под которым его любила мать:

Матвей.

Корнев умер дважды: физически — в госпитале, второй раз — когда система перестала воспроизводить его голос. В его личном архиве нашли сотни записей Миши Коростылёва. Севастьян не являлся Первым и не был Зарубиным. Он оказался мальчиком, которого много лет учили хранить чужого ребёнка внутри себя. Программа использовала его как мост между убийством семьи и Верой.

Марию Зарубину перевели в изолятор. Она признала создание семи диагностических моделей, но отрицала убийства. На первом допросе заявила, что преступления совершали пациенты, а она лишь давала им возможность действовать в соответствии с внутренней правдой.

Ратников ответил:

— Вы создавали обстоятельства, в которых убийство становилось ожидаемым результатом. Это называется не лечением, а организацией преступления.

— Вы сможете доказать причинную связь?

— Буду доказывать столько, сколько понадобится.

Лидия выжила.

Её задержали возле операционной. Она не сопротивлялась и передала ключ к резервной части архива. На первом официальном допросе призналась в организации убийства Коростылёвых, подмене записей, манипулировании отделом и намеренном возвращении носителей программы. Когда следователь спросил, считает ли она себя невменяемой, Лидия ответила:

— Я слышала чужие голоса, но решение принимала сама.

Эта фраза стала первым показанием, которое невозможно было передать другому.

Андрея Георгиевича и мать Ратникова не нашли. Подземный комплекс у реки окончательно затопило. Герман распорядился считать их пропавшими, а не погибшими. Он больше не принимал смерть без тела, имени и независимого подтверждения.

Фаддей Зарубин существовал сразу в нескольких медицинских документах, сердцах, мозговых имплантатах и воспоминаниях, но ни одно обнаруженное тело нельзя было окончательно признать настоящим. Однако его метод потерял главное — единую систему передачи. Теперь каждый носитель оставался отдельным человеком и должен был либо признать собственные поступки, либо доказывать отсутствие способности управлять ими.

Государственный архив удалось скопировать до отключения. В нём находились тысячи имён. Начались задержания врачей, сотрудников служб, судей и чиновников. Несколько высокопоставленных участников покончили с собой, другие заявили о поддельных воспоминаниях и потребовали психиатрической экспертизы. Программа, десятилетиями прятавшая преступления за болезнью, теперь использовала диагноз как последнюю защиту.

Вера перенесла операцию. Основной передатчик удалили, глубинные контакты оставили, чтобы не повредить мозг. Девочка частично потеряла слух, но сохранила память и речь. Чужие голоса не исчезли полностью. Иногда она просыпалась и называла себя Марией, Алексеем или Германом. Агния не спорила, а спрашивала, кто сейчас говорит и чего боится. Потом Вера возвращалась.

Через неделю девочка попросила увидеть Ратникова.

Он пришёл без оружия и удостоверения. После открытия архива Германа временно отстранили от должности. Его собственная роль в программе расследовалась отдельной группой. Он не возражал. Человек, требовавший суда для остальных, не мог назначать исключение себе.

Вера сидела возле окна и рисовала дом.

— Это наш? — спросил он.

— Не знаю. Пока просто дом.

— Кто живёт?

— Я. Агния. Ты, если отпустят.

— А если не отпустят?

— Буду приходить.

Она показала рисунок. У дома не было подвала. Ратников понял, что девочка специально нарисовала фундамент сплошным.

— Ты выбрала фамилию?

— Нет.

— Не обязательно сейчас.

— А у тебя какая настоящая?

— Не знаю.

— Тогда можем взять одну.

— Какую?

Вера подумала.

— Свою.

— Её сначала нужно придумать.

— Значит, придумаем потом.

Она протянула ему другой рисунок. На нём были два мальчика. Один назывался Владимиром Вороновым, второй — Алексеем. Между ними стоял Герман.

— Кто это? — спросил Ратников.

— Те, кого ты обещал не забыть.

— Я помню.

— Алексей сказал, что больше не хочет твоё тело.

— Почему?

— Устал быть взрослым.

Герман почувствовал тяжесть в груди.

— Он ещё говорит с тобой?

— Иногда.

— Что сейчас?

— Просит похоронить его под первым именем.

— Мы найдём фамилию.

— А если не найдём?

— Похороним как Алексея. Человеку не обязательно иметь полное имя, чтобы заслужить могилу.

Вера кивнула.

Перед уходом она впервые обняла его без вопроса, настоящий ли он отец.

Через месяц состоялось первое заседание комиссии по программе Белозёрова. Ратников давал показания шесть часов. Он рассказал о подвале, Зарубине, коллективной памяти, двойниках, убийстве семьи Коростылёвых и собственной возможной роли. Не просил признать его жертвой и не отрицал, что мог совершать действия в периоды стёртой памяти.

— Вы считаете себя Германом Андреевичем Ратниковым? — спросил председатель.

— Да.

— Несмотря на сведения, что имя назначено?

— Имя всегда назначают другие. Потом человек либо принимает, либо меняет.

— Вы признаёте себя Отцом программы?

— Нет.

— Руководителем отдела?

— Был.

— Пациентом?

— Возможно.

— Следователем?

— Да.

— На каком основании?

Ратников посмотрел на комиссию.

— Потому что продолжаю искать человека, который отдал первый приказ.

— В архиве указан профессор Белозёров.

— Указана подпись. Тело не найдено.

— Он официально умер.

— В этом деле смерть слишком часто являлась должностью.

После заседания Герману вернули удостоверение, но не оружие. Следствие в отношении него продолжалось. Он вышел из здания и увидел Агнию с Верой. Они ждали возле машины. Девочка держала голубое полотенце с жёлтыми утятами. То самое, с которого началось дело.

— Где взяла? — спросил Ратников.

— Прислали тебе.

Отправителя не было. Полотенце снова выстирали. Все утята стали чистыми, кроме одного. На нём оставалась кровь. Внутри лежал молочный зуб с вырезанной буквой «Б». Под зубом находилась фотография. На ней профессор Аркадий Белозёров сидел за столом. Снимок сделали сегодня. Перед ним лежали материалы комиссии, показания Ратникова и список задержанных участников программы. Белозёров был жив. Рядом стояли Андрей Георгиевич и женщина с лицом матери Германа. На обороте фотографии написали: «ВТОРАЯ ЧАСТЬ ЗАВЕРШЕНА. ОТЕЦ УСТАНОВЛЕН НЕВЕРНО». Ниже находился адрес детского дома в другом городе. И ещё одна строка: «У БЕЛОЗЁРОВА НЕТ ДЕТЕЙ. У НЕГО ЕСТЬ СТРАНА». Вера посмотрела на фотографию.

— Я знаю этого дедушку.

— Где видела?

— Он приходил в шестую комнату.

— Что делал?

— Выбирал детей, которые станут взрослыми.

— Для чего?

Девочка приложила палец к изображению Белозёрова.

— Чтобы однажды они выбрали его президентом.

Телефон Ратникова зазвонил. Номер принадлежал государственной администрации. Мужской голос сообщил:

— Герман Андреевич, профессор Белозёров ознакомился с вашими показаниями и просит возглавить новую комиссию по защите страны от психиатрического вмешательства.

— Где находится профессор?

— В своём кабинете.

— Он умер десять лет назад.

— Это была медицинская легенда.

— Передайте ему, что я приеду с ордером.

Голос рассмеялся.

— У вас больше нет полномочий.

— Тогда приеду как свидетель.

— Свидетели до него не доезжают.

Связь оборвалась. В тот же момент на площади остановились люди. Несколько десятков прохожих одновременно повернули головы к Ратникову. Они не нападали, не доставали оружие и не произносили команд. Просто смотрели. Потом один мужчина приложил руку к сердцу. За ним то же движение повторили остальные. Вера прошептала:

— Это не Отцы.

— Кто?

— Избиратели.

На огромном экране здания напротив появилась предвыборная запись. Молодой политик говорил о порядке, безопасности и защите детей. Ратников не знал его имени, но узнал движение головы, интонацию и старый шрам на левой ладони. Под новым лицом говорил Белозёров. Люди на площади слушали и улыбались. Никому из них не требовались имплантаты. Никто не слышал голосов. Они верили добровольно. Ратников взял Веру за руку. Он наконец понял, зачем программе понадобились десятилетия, дети, врачи, двойники, Отцы и украденные личности. Зарубин создавал отдельных исполнителей. Белозёров создавал общество, которое само попросит дать ему одну память, одну правду и одного человека, способного решать за всех. Первая часть программы работала в подвалах. Вторая — внутри отдела. Третья начиналась на площади. И впервые Герману предстояло расследовать преступление, которое ещё не совершили, потому что миллионы людей уже были готовы назвать его своим выбором.          



                КОНЕЦ ЧАСТИ 2.